Джентльмен в недоумении нахмурился. А поскольку он молчал, брови Тео тоже поползли вверх, пока мать не взяла слово. — Теодосия, это не герцог, — произнесла мать твердым голосом, давая понять дочери, что та выставляет себя полной идиоткой. — Это его сын, граф, лорд Виктор Харрингтон Четвертый. — Пока мать говорила, к нему подошла женщина. — И его супруга, графиня Амелия Харрингтон.

Ох. О нет. — Простите меня. Моя ошибка. Очень приятно познакомиться с вами обоими.

Тео окаменела, услышав за спиной фырканье и смешок, и отодвинулась в сторону, заранее зная, кого увидит. «Не-герцог» и та ослепительная женщина из сада улыбались так, что сразу стало ясно: они всё слышали. — А вот и молодежь, — граф улыбнулся вошедшим. — Мой сын, лорд Виктор Харрингтон Пятый, и его очаровательная невеста, леди Изадора Честерфилд.

Оба кивнули собравшимся, причем приторно-сладкая улыбка леди Изадоры задержалась на Тео чуть дольше. — Формально хозяином является мой отец, но он не обидится, если мы пройдем в столовую и займем свои места. — Граф жестом пригласил всех войти, предложив Тео руку, чтобы проводить к столу.

— Леди Теодосия, вы сидите здесь, подле герцога. — Он подвел ее к креслу рядом с главой стола. Когда ее усадили, остальные тоже заняли свои места в ожидании начала обеда.

Несмотря на то что это был обед в честь ее помолвки, никто не задал ей ни одного вопроса и даже не попытался завязать разговор. Поэтому Тео сосредоточилась на том, чтобы сгладить неловкое молчание приятным выражением лица, пока леди Изадора без умолку болтала о своей предстоящей свадьбе, а отчаянно жаждущая внимания Фло пыталась вставить свои пять копеек про трудности планирования собственного торжества. Время, казалось, потеряло всякий смысл, пока беседа не превратилась в невнятный гул, перемежаемый названиями цветов и видами тканей.

Вдруг снаружи раздался какой-то глухой стук и шарканье, которые становились всё ближе, пока дворецкий не распахнул дверь, явив, наконец, герцога. Все встали. Его деревянная трость с грохотом опустилась на пол, за ней последовал звук шаркающих туфель, пока он не достиг места во главе стола рядом с Тео.

О нет, нет, нет. Неудивительно, что герцогу приглянулась нынешняя прическа Тео — он застал времена, когда она была на пике моды в первый раз. Старик был древним. Не статным, не почтенным. Просто очень, очень старым. Тео подозревала, что у нее в доме есть семейные реликвии помоложе него.

Герцог был лишь немногим выше нее, но его кожа была настолько морщинистой и дряблой, что казалось, будто он одолжил ее у человека гораздо крупнее. А его несчастная фигура напоминала яйцо, которое кто-то запихнул в панталоны.

Если не считать нескольких клочков белых волос, отчаянно цеплявшихся за макушку, он был почти полностью лыс; последние «паутинки» наотрез отказывались выбрасывать белый флаг. Но, судя по количеству масла, которое он использовал для укладки этих жалких остатков, старик, должно быть, воображал, что у него до сих пор копна густых кудрей. Макушка сияла так ярко, что отраженным светом можно было подавать сигналы кораблям. Знаменитые голубые глаза Харрингтонов были на месте, но если у его сына и внука они напоминали кинжалы, то у герцога — скорее тупые ножи для сыра. И сейчас этими ножами он оценивал Тео, словно кобылу на аукционе.

Разумеется, задержав свой блуждающий взгляд на ее груди, он изрек: — Мне говорили, ты будешь покрасивее, но и так сойдешь.

Затем он рухнул в кресло, зацепив трость за подлокотник. Тео едва сдержалась, чтобы не скорчить гримасу. Она прекрасно знала: слухи о ее неземной красоте никто не распускал. Но всё равно это было как пощечина — осознавать, что она не дотянула даже до того наверняка весьма скромного описания «ну, вроде ничего на вид», которым ее снабдили.

Как только он уселся, остальные тоже заняли свои места, и подали первое блюдо. Вино налили в его бокал до самых краев. Тео была слишком ошарашена, чтобы выдавить хоть слово, но герцога это, похоже, ни капли не волновало — он махом осушил половину бокала, будто его вот-вот собирались отобрать. Волноваться не стоило: вино доливали доверху в ту же секунду, как он опускал бокал на стол.

Весь обед был бежевым и пресным: каждое блюдо в каждой перемене было настолько лишено вкуса, словно приправы считались здесь личным оскорблением. Первым курсом шел крем-суп из неопознанных овощей, за ним — филе панированной белой рыбы. Даже салат не избежал этой участи: повар использовал исключительно белые кочерыжки салата айсберг.

Тео ковыряла крошечные кусочки отварной куриной грудки — основного блюда, — когда леди Изадора попыталась втянуть герцога в разговор.

— Ваша Светлость, вы планируете присутствовать? — спросила Изадора.

— Где присутствовать?

— Принц и принцесса устраивают прием в честь открытия расширенного ботанического сада принцессы. Вы поедете?

Беатриса и ее дурацкий ботанический сад. Перед свадьбой она наняла чуть ли не всех садовников в королевстве, чтобы засадить цветами пространство вдоль всех замковых стен. И не просто какими-то декоративными цветоччками. Беатриса велела высадить кольцо за кольцом лекарственные растения — лаванду, эхинацею и зверобой, — закручивая их спиралями, чтобы «ее народ мог пользоваться ими в любое время».

Она и на свадьбе не упустила случая ими похвастаться. В королевской часовне было такое неприличное количество цветов, что по проходам порхали бабочки и шмели, садясь на дамские шляпки ко всеобщему удовольствию. А после церемонии кареты потянулись от часовни к дворцу длинной вереницей, похожей на пеструю извивающуюся змею: каждую карету, пока гости смотрели на венчание, украсили гирляндами мелких желтых цветов.

Цветочная тема перекочевала и во дворец. Тео казалось, что часовня взяла главный приз по объему флоры, но парадный бальный зал заставил те украшения выглядеть жалкими крохами. Цветов было больше, чем Тео видела за всю свою жизнь; они украшали каждую поверхность, а пол был усыпан лепестками. Казалось, бальный зал превратили в сад под открытым небом.

И за прошедший год сад разросся — как и ее садовые вечеринки.

Герцог хмыкнул. — Конечно, нет! Слишком далеко тащиться. Передашь им мои наилучшие пожелания, когда увидишь.

Пока он говорил, изо рта у него вылетали ошметки еды, оседая на цветочных композициях в центре стола, точно маленькие падающие звезды из слюны, мяса и хлеба.

На лице Изадоры заиграла лукавая улыбка. — Вполне понятно, Ваша Светлость. Леди Теодосия, а вы планируете присутствовать? — От того, как она это произнесла, Тео напряглась. Неужели Изадора знала, что принц Дункан запретил ее семье посещать дворец и что приглашения ей не видать как своих ушей? Наклоненная голова и мерцающий взгляд Изадоры заставили Тео поверить, что так оно и есть.

— Возможно, — только и смогла выдавить она.

Улыбка Изадоры стала еще шире. — Если вы всё же поедете, это вполне может стать вашим последним выходом в свет. Очень надеюсь, что вы не слишком любите балы и приемы за пределами поместья. Его Светлость не из тех, кто любит покидать свои земли.

На что герцог отозвался: — Истинная правда!

Тео нацепила приторно-сладкую улыбку. — О, это ничего. Уверена, я смогу устраивать чудесные балы и вечеринки прямо здесь. Обязательно вас приглашу.

Выпад не достиг цели — улыбка Изадоры лишь выросла. Герцог, мотнув головой после очередного глотка вина, отрезал: — Мы не давали здесь балов уже тридцать лет. Терпеть их не могу. Да и этот обед мне едва ли по душе. Слишком много народу. Нет. Никаких балов, никаких вечеринок и никаких болтливых баб, захватывающих мою гостиную своими бессмысленными посиделками.

Обед продолжался как сольное хоррор-шоу из отвратительных манер, еще более ужасной еды и пьяного бормотания. Трудно было понять, сколько именно выпил герцог, потому что после каждого глотка его бокал тут же наполнялся до краев застывшим рядом дворецким, чьей единственной обязанностью было именно это. Пустые бутылки уносили мгновенно, словно заметая улики.

Когда обед подошел к концу, группа переместилась в гостиную, где были поданы чай, еще вино и печенье, которое выглядело как угольные брикеты, а на вкус напоминало бумагу. Герцог плюхнулся в самый центр дивана, пока вокруг него — опять же — возобновилась общая беседа. Не похоже было, чтобы его это хоть как-то заботило. У него был верный друг — бокал вина, и этой компании ему хватало.

— Теодосия, ваша матушка говорит, что вы склонны к музыке? — Графиня Амелия повернулась к Тео, пытаясь спастись от матери последней, которая весь вечер не отходила от нее ни на шаг. Удивительно, как графиня Амелия до сих пор сохраняла любезность и вежливую маску. За обедом она сидела рядом с матерью Тео и не раз выглядела так, будто предпочла бы выколоть себе глаз вилкой, лишь бы не продолжать разговор — эффект, который мать Тео производила на пугающе большое количество людей. Ее нынешнее самообладание было воистину достойным похвалы.

— Да. Я играю на арфе.

— Ах, что ж, сейчас у нас арфы нет, но, возможно, после свадьбы мы перевезем вашу сюда. — Тео удивилась: хотя она, похоже, и не нравилась графине, та говорила вполне искренне.

Тео уже собиралась ответить, как мило это было бы, когда встрял герцог. — Не хочу я здесь никакой арфы. Ужасный шум. Ты на пианино играть не умеешь? Или, что еще лучше, петь?

Потребовалось невероятное усилие воли, чтобы мышцы лица не превратились из нейтральных в маску шокированного неверия. Она еще не встречала человека, которому бы не нравились звуки арфы, и уж тем более того, кто запретил бы этот инструмент в своем доме. Арфа была, пожалуй, самым безобидным инструментом из всех существующих.

— Нет, Ваша Светлость. Я не играю на пианино и не пою.

Мать Тео не просто метала молнии взглядом, пригвождая дочь к месту. Она выкатила целый требушет. Если бы она сжала челюсти еще сильнее, зубы наверняка бы треснули. Но леди Бэлфор не собиралась позволять Тео и ее музыкальным предпочтениям опозорить себя или сорвать светскую беседу.

— О, но Теодосия талантлива в любой музыке, ей не составит труда освоить пианино, верно, дорогая? К тому же у нее прелестный певческий голос, Ваша Светлость.

— Как чудесно! — прозвенел голос Изадоры. — Что ж, я бы с удовольствием послушала ваше пение. — Она смотрела на Тео как кошка, загнавшая мышь в угол.

— Я умею петь, Ваша Светлость! — выкрикнула Фло. Тео знала: сестра влезла в разговор лишь для того, чтобы перетянуть внимание на себя, но в этот раз она была благодарна вечной завистливости Фло как никогда.

Герцог жестом велел ей встать в центре комнаты, остальные заняли свои места. Тео попыталась найти стул подальше от герцога, но мать буквально втиснула ее на диван рядом с ним. Напрягая мышцы спины, Тео старалась сохранять идеально ровную осанку, лишь бы не коснуться его.

— Мне понадобится аккомпанемент, если кто-нибудь будет столь любезен. — Фло указала на пианино в углу.

Внук ухмыльнулся Изадоре, будто они участвовали в какой-то веселой игре; впрочем, Тео полагала, что они и впрямь вовсю развлекались за ее счет. Он сел за пианино, и Фло назвала песню. Пока он играл, Фло затянула мелодию — к великому удовольствию герцога, в то время как все остальные улыбались с плотно сжатыми губами, пытаясь придумать вежливый способ заткнуть уши.

Тео всегда представляла ноты арфы как пух одуванчика, танцующий на теплом летнем ветерке. Голос Фло, напротив, напоминал звук от бросания камешков в окна теплицы — дребезжащий, визгливый, заставляющий слушателя с содроганием ждать, не треснет ли стекло.

Всё остальное могло идти прахом, но Тео хотя бы получила маленькое удовольствие, наблюдая, как сестра зверски убивает мелодию своим фальшивым пением.

За последней воплем-нотой последовали жидкие вежливые хлопки. Прежде чем Изадора успела потребовать «бис», герцог несколько раз грохнул тростью по полу и объявил вечер оконченным. Вопреки законам физики, он поднялся на ноги и поковылял вон из комнаты, даже не оглянувшись на остальных. Стук, стук, стук его трости сопровождал его через холл и вверх по лестнице.

— Надеюсь, ты любишь ложиться пораньше, — рассмеялась Изадора, глядя на Тео, и вышла из комнаты под ручку с женихом. Граф и графиня тоже пожелали всем доброй ночи, предоставив Тео, Фло и их матери самим искать дорогу к своим комнатам.

Глава 4. Где Тео получает точное представление о своем будущем

— Ты об этом знала? — прошипела Тео матери, как только за ними закрылась дверь в покои леди Бэлфор.

— О чем именно, Теодосия?

— О нем! О герцоге!

— О чем ты говоришь?

— Он же… он же… Мама, он древний. Почему ты не сказала, что он живет на свете еще с прошлого века?

— Он герцог, Теодосия.

— Мама, я моложе его внука!

— Он — герцог! — Мать отвернулась к зеркалу, пресекая любые дальнейшие разговоры.

Тео, топая ногами, вернулась в свою комнату, чтобы избавиться от нелепой прически, которая оказалась столь же неприятной и хлопотной в уходе, как и в создании. Бриолин впитался и застыл так основательно, что к концу вечера голова Тео напоминала шлем; извлечение шпилек, удерживающих конструкцию, ровным счетом ничего не дало. В ванной обнаружился кусок мягкого кастильского мыла, но с тем же успехом это мог быть еще один кусок бриолина — толку от него в борьбе с укладкой было ноль. Тео удалось отмыться только после того, как она нашла мыло настолько едкое, что им, вероятно, можно было снимать лак с мебели. И даже тогда потребовалось четыре захода, причем терла она так яростно, что удивилась, как на пальцах вообще остались отпечатки.

Однако на следующее утро вернулась Сэмпсон с банкой бриолина наперевес. Глядя в зеркало на свой — снова нормального размера — лоб, пока горничная откручивала крышку, Тео поморщилась.

— Можно сегодня обойтись без этого жуткого начеса?

— Так желает герцог.

— Но я этого не желаю, а это моя голова. Я в нем выгляжу как старуха.