Он делает широкий шаг к ней и осторожно обхватывает её лицо. Во всей этой яростной сцене единственный момент, когда он позволяет себе нежность — это когда касается её.

— Я знаю. И знаешь почему? Потому что мне не жаль Ньюта. Жив он или мертв — в моей жизни ничего не меняется. Но это меняет жизнь Хейвен. Мне жаль её. И, что еще хуже, я настолько ужасен, что не могу не чувствовать облегчения от того, что мой брат жив. Я рад, что на месте Ньюта не он, — выплевывает он. — Понимаешь, какой я кусок дерьма?

Хелл косится на меня. Это движение заставляет и Ареса заметить, что они не одни. Он медленно отпускает её лицо, лишь слегка задев предплечье. Его грудь вздымается в бешеном ритме.

— Это нормально, — вмешиваюсь я. — Ты не плохой человек только из-за того, что не можешь оплакивать Ньюта. Он считал тебя другом, но кем он был для тебя в итоге? Лучше быть честным, чем лицемером, Арес.

Арес не фокусирует на мне взгляд. Он смотрит куда-то вдаль, сжимая и разжимая кулаки, будто у него в пальцах невидимый мячик-антистресс.

Мне нужно, чтобы кто-то из них заговорил. Нужно заполнить эту тишину. Потому что в моей голове всё время звучит голос Хейвен и её крики в зале ожидания.

Я не могу заново проживать через неё потерю сестры. Я не в силах отодвинуть собственную боль, чтобы помочь ей пережить её. Еще и потому, что свою я так и не переборол.

— Надо дать деду прикончить меня, — говорит он наконец. — Надо позволить ему убить меня, тогда никто из вас больше не будет страдать из-за этих испытаний.

— Отличная идея, — саркастично отвечаю я.

— По словам моего близнеца, это были легкие игры, — напоминает Арес. — Если следующие три будут сложнее, что мне, мать вашу, еще предстоит пройти? Чему свидетелями станете вы?

Я и сам задавался этим вопросом. Если честно, я не хочу подыхать из-за Ареса. Хотя иногда я думаю, что если я умру, может, ничего особо и не изменится. Я смогу встретить сестру.

— Завязывай с этой хернёй, Илай, — укоряет меня знакомый голос. Афродита сидит на скамейке рядом со мной. Она скрестила руки и закинула ногу на ногу, глядя прямо перед собой.

Я открываю рот, но не издаю ни звука. Снова галлюцинации? Боже, я схожу с ума. Мне нужно вернуться в Йель и проспать двадцать четыре часа подряд.

— Гермес, всё хорошо?

Я отрываю взгляд от призрака сестры и смотрю на Хелл. Она выглядит обеспокоенной. Должно быть, я завис, сам того не заметив.

Быстро киваю.

Пока Арес возвращается к своим причитаниям и чувству вины, а Хелл пытается за ним поспеть, я отстраняюсь. Мне почти страшно проверять, здесь ли еще Афродита, рядом со мной.

Здесь. Всё так же сидит. Немного недовольная, но смотрит на меня своими голубыми глазами.

— Что? — шепчу я в замешательстве.

Почему она так себя ведет? Что мой мозг пытается мне сказать? Она не отвечает. Лишь слегка качает головой, и уголок её губ изгибается в улыбке.

Я так поглощен её изучением, что не замечаю новую фигуру, идущую через двор. Мне требуется слишком много времени, чтобы сопоставить её с именем.

Мужчина в черной футболке и таких же брюках-карго. Ремень с кобурой и пистолетом на виду, но по опыту я знаю, что у него припрятаны и другие.

Я открываю рот. На мгновение мне не хватает воздуха.

Тимос?

Я почти боюсь, что это очередная галлюцинация.

Но, судя по выражению его лица, он реален. — Вижу, вы никак не можете держаться подальше от дерьма, — таково его приветствие.

Глазам своим не верю. Рот так и застыл буквой «О». Мы прощались в моем баре меньше месяца назад, в Греции.

Что он тут делает? В Мексике? В больнице, где лежат Зевс и Ньют?

Это не совпадение.

Он шпионил за нами? Или даже следил? У Ареса и Хелл одинаковые лица. Полное замешательство.

— А ты еще кто такой? — спрашивает первый.

— Человек, который хочет тебе помочь, и который, вероятно, пожалеет об этом через пять секунд.

Я улыбаюсь. — Его зовут Тимос Лиакос. Он был телохранителем Афродиты, нанятым прошлым летом, когда на острове начались убийства. Мы подозревали, что киллер в итоге целится в мою сестру. Кронос нанял его, и…

— И в итоге вы перепихнулись, — заканчивает Арес.

Тимос наставляет на него указательный палец. — Следи за языком, щегол.

Я начинаю искренне радоваться его присутствию. Встаю и иду ему навстречу. — Тим, но… почему? Ты следил за нами?

Он не отрицает. — Я присматриваю за вами с тех пор, как Хейвен вышла из лабиринта. И да, я ехал за вами.

— Зачем? — допытывается Арес, нахмурившись.

Тимос медленно поворачивается к нему и облизывает губы кончиком языка. — Мне очень понравилось, как горел гроб этого сукиного сына. Мои поздравления.

Он протягивает руку. Арес после секундного колебания жмет её, затем на его лице появляется довольная усмешка. — Ты первый человек после моей матери, который одобрил мой поступок. Спасибо.

— Ты всё равно дебил, — уточняет Тимос. — Подставил всех. Кронос был психом, Уран — садист.

— На данном этапе истории мы это уже и сами поняли, спасибо, — подкалывает его Хелл.

Вместо того чтобы разозлиться, Тимос переводит взгляд на неё, и его глаза теплеют.

— Хейзел Фокс, приятно познакомиться.

Арес переводит единственный глаз с Тима на Хелл и обратно. Вклинивается между ними, отодвигая телохранителя. — Короче, чего ты хочешь?

Тимос отвечает не сразу. Отступает на шаг, пока не оказывается рядом со мной. Садится на скамейку, ровно в то свободное пространство, что осталось между моим реальным телом и воображаемым телом Афродиты.

Мне хочется сказать ему, что она здесь, с нами, но я буду выглядеть как сумасшедший, и меня самого упекут к врачам.

— Хейвен Коэн помогли Гиперион и Тейя, чтобы она прошла лабиринт, — шепчет Тимос. — Тебе помогу я, Арес.

Глава 38

ГЛАГОЛЬНОЕ СКАЗУЕМОЕ

Гера, жена Зевса, — символ верности и женственности. Ей посвящены многочисленные ритуалы; она часто изображается с короной и скипетром как царица богов и Олимпа, а также является символом Земли, соединяющейся с Небом.

Хелл

Харрикейн действительно съехала. Я не стала её останавливать.

Ни тогда, когда она пришла сюда с влажными глазами и упаковала все свои вещи в большие картонные коробки. Ни тогда, когда она закрыла за собой дверь, и я снова осталась одна.

С тех самых пор, как мы вернулись из поездки в Мексику, Лайвли больше не объявлялись в Йеле. Мы все улетали разными рейсами, и хотя я была с Посейдоном, на следующее утро его уже не было в общежитии. Его не было в кафетерии. Не было в бассейне. Его не было в кампусе. Как и никого из его родственников.

Прошло уже несколько дней, и по коридорам Йеля ползут слухи: студенты вовсю строят догадки о том, что могло случиться с Лайвли. Самые ярые любители драмы и преувеличений утверждают, что все они трагически погибли.

Единственный, кто остался здесь, — Лиам Бейкер. Кажется, ему тоже приходится несладко. Я вижу его мельком в кафетерии; когда я прихожу, он как раз забирает свои вещи со стола. Похоже, ему не с кем составить компанию. Думаю, он ест в одиночестве, и без Лайвли ему просто не с кем общаться.

Мне хочется подойти и поговорить с ним, но я боюсь, что мне будут не рады.

Я трижды набирала сообщения Аресу. Ни одного не отправила.

Написала одно Посейдону, но не получила ответа. Наверное, мне стоит просто заниматься своими делами.

Вечером, когда я выключаю свет в комнатах после очередного бесполезного учебного дня (бесполезного, потому что я ни черта не смыслю в математике), в дверь раздается стук.

Я замираю как дура, ожидая продолжения. Но больше не стучат. Я молнией бросаюсь к входу, распахиваю дверь — никого.

Опускаю голову.

На коврике лежит большой прямоугольный конверт, на котором красуется надпись: «Для Хелл».

Я узнаю этот почерк без труда: тот же самый, что был в записках, которыми мы обменивались с Аресом.

Стук сердца отдается в ушах; я так взволнована, что чувствую себя глупо.

Дрожащими руками вскрываю конверт. Внутри — плотный лист рисовальной бумаги. Та сторона, с которой я его достаю, пуста, но когда я переворачиваю его, то замираю. Это карандашный рисунок. Крупный план девушки, спящей на боку, уткнувшись лицом в подушку. Её ладони сложены вместе и покоятся между щекой и наволочкой.

Я знаю, что это я, потому что это моя любимая поза для сна.

Я знаю, что это я, потому что у девушки такие же короткие волосы, как у меня, и он нарисовал родинку у меня на щеке.

Это я, но составленная из букв алфавита. Последовательности «А», «С», «Л», «З», «Т», «М», «С», «О», «П» и других смешиваются серым по белому, создавая каждую деталь моей фигуры.

Это совсем не похоже на обычный портрет. Рисовать буквами непросто, это лишает изображение реализма, но всё же это самая прекрасная вещь, которую я когда-либо видела. Самое прекрасное, что мне когда-либо дарили.

Я сажусь на диван и рассматриваю его снова и снова, со слезами на глазах и широкой улыбкой, которая и не думает исчезать.

Он ведь говорил мне. Говорил, что хотел бы сделать мой портрет, состоящий из слов.

Я прищуриваюсь и вглядываюсь в буквы. Может быть, они складываются в слова? Зная Ареса, это были бы «сиськи», «задница» или «трахнемся». Но нет, слов нет. По крайней мере, на лице буквы расставлены в случайном порядке и не образуют никакого смысла. Но когда взгляд спускается к шее и плечам, я замечаю их. На груди.

Там, где должно быть сердце.

Буквы образуют отчетливое слово: Hell*. У кончика последней «L» стоит звездочка.

Ладно, теперь мне правда любопытно. К чему ведет эта звездочка?

Верчу лист, пытаясь найти скрытое послание, но там ничего нет. Фрустрация берет верх. Что это за дурацкие игры?

Снова беру конверт и яростно трясу его, перевернув вверх дном. На диван выпадает белая бумажка, гораздо меньше той, на которой мой портрет. Бинго.

*Библиотека Йеля, отдел словарей. Concise Oxford English Dictionary: Main edition, 2011. Это что, охота за сокровищами? Чтобы я пошла и прочитала в словаре значение слова «Ад»?

Я засовываю бумажку в карман худи и беру с собой только телефон, картхолдер и ключи от комнаты. Лечу по коридорам Йеля — впервые за последние дни я искренне спокойна и чему-то рада.

В здании привычная суета: те, кто закончил ужинать, выходят в сад насладиться весной или просто прогуляться.

Игнорируя шепотки и настойчивые взгляды, я направляюсь в библиотеку, которая в этот час почти пуста. Лишь несколько столов заняты студентами; я иду на цыпочках, чтобы никого не беспокоить, и спешу к стеллажу со словарями всех языков мира.

Беру английский словарь, на который указал Арес, и начинаю искать букву «H». Сажусь на пол, прислонившись спиной к стеллажу, и смотрю, что он натворил. Листаю страницы, пока не натыкаюсь на слово «hell». Вот только там, где должно быть его определение, поверх наклеен другой листок.

Я отклеиваю его, стараясь не повредить бумагу, и читаю.

Hell /hεl/ Существительное: Ад. Место, которое, согласно различным религиям, считается духовным пристанищем зла и страданий. Часто описывается как место вечного огня, находящееся под землей, где грешники несут наказание после смерти.

Междометие: черт возьми! Используется в английском языке для усиления экспрессии или выражения гнева или удивления. «Oh, hell — where will this all end?» Существительное: Хелл (Язык Ареса*). Опознавательное прозвище девушки-интроверта; окружающим может казаться, что она мало говорит, хотя на самом деле она просто умеет тщательно выбирать слова, которые не следует произносить. С виду хрупкая, но обладающая внутренней силой, о которой сама даже не подозревает. Очаровательная писательница с заниженной самооценкой, полная бездарность в математике и умелая «водная рыбка». Альтруистка, чересчур добрая и милая. Не подозревает о существовании расчесок и вечно ходит с кругами под глазами; бродит по Йелю в помятой одежде, низко опустив голову, чтобы ни с кем не встречаться взглядом. Красное пятнышко цвета, которое сияет ярче всех остальных. Единственное, что мои глаза заставляют себя видеть отчетливее.

*Язык, на котором говорит народ Ареса, известный в штате Коннектикут благодаря своей неземной красоте, харизме, обаянию и крайне удовлетворительной репродуктивной системе. Хелл: девушка, которую __________ Фраза обрывается. Переворачиваю листок, но там больше ничего нет.

Не хватает глагольного сказуемого, то есть действия, совершаемого подразумеваемым подлежащим, которым должен быть Арес. Нетрудно догадаться, как можно продолжить фразу, но эта догадка настолько безумна, что мой мозг мгновенно её отбрасывает.

Я перечитываю текст раз пять, и с каждым разом слова кажутся всё прекраснее.

Как он умудрился всё это подготовить? Сделал это перед отъездом в Мексику? Или вернулся в Йель так, что я и не заметила?

Достаю телефон и фотографирую записки и словарь. Когда экран гаснет, я вижу свое улыбающееся отражение. Я даже не понимаю, что за эмоции испытываю: их так много, они сменяют друг друга, заставляя внутренности сжиматься, а сердце — биться чаще.

Закрываю словарь, встаю и ставлю его на место. Прячу листочки в карман худи и оборачиваюсь, готовая бежать в кафетерий, поесть, а потом позвонить Аресу.

В конце стеллажа стоит человек, прислонившись к полкам и скрестив руки на груди. Лиам.

У него натянутая улыбка — типичная улыбка, которую выдаю я сама, когда мне неловко и я боюсь помешать. Машу ему рукой в знак приветствия, и он отвечает тем же. А затем подходит ко мне.

— Привет, — шепчет он.

— Привет.

Указательным пальцем он постукивает по корешку словаря португальского языка. — Понравился сюрприз?

Я смотрю на него в замешательстве.

— Арес попросил меня прийти сюда, «взломать» словарь и оставить рисунок у твоей двери, — объясняет он, бросая взгляд за спину. — Вообще-то библиотекарша застукала меня в первый раз и выставила вон. Пришлось просить первого попавшегося студента.