СМИ тут же пустились в погоню за жареными фактами и грязными деталями, чтобы скормить их публике.

От Танатоса и Цирцеи не осталось и следа. Они испарились сразу после нас — мы вызвали такси до больницы. Вызывать «скорую» было бы слишком сложно, учитывая, что мы не в Штатах.

В зале ожидания со мной только Посейдон, Гера и Аполлон.

Их боль невыносима. Она словно яд, который отравляет воздух и высасывает весь доступный мне кислород. Я знаю, что они чувствуют. Мне больно, потому что это напоминает мне о потере Афродиты.

Мне нужно уйти отсюда.

Я хочу знать, как там Хейвен.

Хочу знать, как Хелл — она ведь оказалась в самом центре этого дерьма.

Я встаю и потягиваюсь. Тело затекло, а правая ступня онемела. Я топаю ногой по полу, пока покалывание не проходит. Никто из присутствующих не спрашивает, куда я собрался. В этом и плюс быть фоновым персонажем.

Сегодня ночью я даже не актер второго плана. Я массовка: могу шататься где угодно, и никто меня не заметит. Мне не нужно участвовать в разговорах, никто меня не ищет и не думает за мной идти.

Я бреду по коридору, намереваясь дойти до автоматов и купить бутылку воды. Первая и самая важная остановка, в горле совсем пересохло.

Когда я сворачиваю направо, ноги сами собой останавливаются, и я слегка пячусь, чтобы не выдать себя. На двух прикрученных к стене стульях, всего в метре от меня, сидят Хелл и Харикейн. Харикейн я не видел целую вечность.

Хелл, видимо, уже ввела её в курс дела, потому что Харикейн сидит, подавшись вперед и спрятав лицо в ладонях.

— Боже, — слышу я её шепот. Она повторяет это как заведенная, не в силах остановиться.

— Харикейн, прекрати, — одергивает её Хелл, заметно раздраженная. — Ты знала об этой игре?

— Я… — Она поднимает голову. — Да. Но я не думала, что они пойдут до конца. В смысле, всё это звучало так дико, что я приняла это за шутку. Я и представить не могла, что эти типы реально отбитые наглухо!

Оправдание хреновое, зато совесть чистит на ура.

Сначала я думал, что Харикейн просто стерва. Я ошибся. Она безмозглая стерва, что делает её в разы опаснее.

— Зачем ты вообще начала с ними водиться, Харикейн? Зачем?

— Потому что я злилась на тебя и на Ареса. Я не могла смириться с тем, что он выбрал тебя, и уж тем более не переваривала мысль о том, что ты так быстро на него прыгнула, наплевав на мои чувства.

Хелл не отвечает. Она прижимается затылком к стене и закрывает глаза. Она выглядит уставшей. Настолько, что мне хочется подхватить её на руки и унести отсюда.

Мне было жаль и Хейвен, когда она попадала в наши переплеты, но Хелл на неё не похожа. Хейвен хотела играть, её никто не заставлял; она была умной и всегда находила способ выйти победительницей.

Хелл умна тем, что не хочет с нами играть, и всё же это уже четвертый раз, когда её силой втягивают в дедовские испытания.

Внезапно Харикейн заходится в рыданиях — громких, отчаянных. Я жду, что доброе сердце Хелл заставит её утешить подругу хотя бы простым прикосновением. Не дожидаюсь.

Хелл не шевелится, лишь бросает на неё короткий взгляд и снова смотрит перед собой. — Бесполезно плакать над пролитым молоком.

Жестко. Мне нравится.

— Про Ньюта ты тоже знала?

Харикейн вздрагивает. Хватает ртом воздух. — Я… Я…

— Ты… ты… что, Харикейн? — нападает на неё Хелл, передразнивая. — Сделай глубокий вдох и говори нормально, без заиканий.

Та хмурится, в её глазах вспыхивает гнев. — Извини уж, что я плачу, потому что я в шоке! Не обязательно со мной так разговаривать.

— Мне глубоко насрать на твои слезы, Харикейн. Ты всё знала и не предупредила, — шипит Хелл. — И всё потому, что разок в жизни на тебя не обратил внимания парень? Потому что разок в жизни интерес вызвала я, а не ты? Тебе это кажется весомым поводом, чтобы якшаться с теми типами? Весомым поводом не сообщать нам об их планах и подставлять нас под пули? Сейчас две жизни висят на волоске. И я надеюсь, черт возьми, что чувство вины будет грызть тебя до гроба.

— Хаз, мне так жаль. Мне правда очень, очень жаль…

— И всё же ты жива, — обрывает она. — Жива и будешь жить дальше. Поплачешь еще немного, строя из себя жертву. А два других человека сегодня ночью рискуют умереть по-настоящему.

— Прошу, пойми меня.

Хелл встает, и я вжимаюсь в стену, боясь, что она меня заметит. — Наверное, тебе лучше вернуться в отель. Толку от тебя здесь ноль. И я не думаю, что кто-то вообще хочет тебя видеть.

В точку.

Харикейн лихорадочно трет лицо, тщетно пытаясь вытереть слезы, заливающие кожу. — Конечно, да, я понимаю. Прямо сейчас. Я ухожу.

— Хорошо.

— Прости.

— Спасибо. — Но в её голосе нет ни капли благодарности, скорее раздражение.

Харикейн хватает её за руку, и Хелл не отстраняется. Смотрит в сторону. — Обещаю, я больше не доставлю проблем. Пора мне отойти в сторону и оставить тебя в покое. Я даже комнату в общежитии сменю, если хочешь. Что угодно, лишь бы ты когда-нибудь смогла меня простить.

Не знаю, сколько веса в её словах. Я был там, когда она строила из себя понимающую и покладистую в Греции, а потом ничего не изменилось. Напротив, стало только хуже. Я ничего не жду.

Словам веры мало.

Наверное, Хелл тоже это знает, потому что она всматривается в неё несколько мгновений, а затем высвобождает руку.

— Пока, Харикейн, — бросает она, прежде чем повернуться к ней спиной и уйти.

Харикейн провожает её взглядом, затем пинает стул, на котором сидела, и оборачивается. Наши взгляды встречаются. Голубой и голубой, но двух совершенно разных оттенков.

Она порывается что-то сказать. Я её пресекаю: — Забудь. Иди в отель.

— Мне жаль.

— Я знаю. Ты не злая, Харикейн.

Она улыбается, воодушевленная тем, что хоть кто-то её понимает. — Правда. Я не злая. Клянусь.

— Ты незрелая и инфантильная, а это куда хуже. — Я прохожу мимо, не давая ей вставить ни слова.

Этот разговор мне не интересен. Пора менять декорации и посмотреть, как дела у остальных актеров.

АКТ III

Нет ничего ни хорошего, ни плохого; это раздумье делает всё таковым.

Уильям Шекспир

Я только сворачиваю за угол, когда телефон в кармане брюк начинает вибрировать. Достаю его на ходу и хмурюсь, видя сообщение от Хайдеса.

«Ты мне нужен. Точнее, ты нужен Хейвен. Можешь подойти?»

Желание лезть в чужие дела отходит на второй план, если я знаю, что моей лучшей подруге плохо. Я заметил, что они ушли в противоположную от нас сторону, и решил, что Хейвен просто не хочет никого видеть.

Хайдес направляет меня к туалетам на втором этаже, которые я нахожу без особого труда. Когда я захожу, Хейвен сидит на полу, а мой брат стоит перед ней на коленях.

Я тихо прикрываю дверь и заглядываю внутрь, чтобы убедиться, что здесь больше никого нет.

— Вам серьезно пора завязывать с привычкой прятаться в женских туалетах.

— Херм? — раздается слабый голос Хейвен. Эта хрупкость в её тоне заставляет моё сердце сжаться.

Я подбегаю к ней, опускаюсь на пол и крепко прижимаю к себе. — «Маленький Рай», — шепчу я.

Хейвен снова заливается слезами. Её тело дрожит в моих руках, и я не знаю, чем ей помочь. Пока она выплескивает боль, я встречаюсь взглядом с братом. Парадоксально, но кажется, что он страдает даже больше неё. Он, как и я, хочет помочь, но бессилен.

Между мной и Хайдесом происходит безмолвный разговор — телепатический диалог, в котором участвует только мимика.

«Ньют упал с самой высокой точки».

«Он ведь не выкарабкается, да?»

«Нет».

— Как мне быть? — спрашивает она сквозь рыдания.

Я её понимаю. Когда ты не получаешь любви от родителей и растешь только с братом или сестрой, терять их больнее, чем отца или мать. С их уходом Хейвен потеряет вообще всех.

— У меня даже не было шанса с ним объясниться… — продолжает она. — Мы не поговорили. Он не объяснил мне, почему… Если он умрет, он уйдет, а я… я…

Слезы жадно глотают её слова, оставляя её без дыхания. Хайдес резко стискивает челюсти. Он вскакивает на ноги и внезапно со всей силы бьет ногой в одну из дверей кабинок — та с грохотом распахивается, едва не слетая с петель.

— Ну браво, Дива, — издеваюсь я. — Привлеки побольше внимания, чтобы нас выставили из больницы. Только этого не хватало. — Я указываю ему на раковину. — Расколоти еще и это, очень тебя прошу.

Хайдес отвечает нечеловеческим рычанием: — Я не могу видеть её в таком состоянии! И хуже всего то, что виноват Ньют. Это он решил пойти на поводу у Урана, он влез в это дерьмо. А Хейвен будет жить с убеждением, что виновата она!

Правда. Хейвен взвалит эту вину на свою совесть до конца дней.

Боже, я так зол, что готов крушить этот убогий туалет вместе с Хайдесом.

Я немного отстраняю её от себя и обхватываю её лицо ладонями. Она дышит с трудом, кожа пунцовая, она даже не слушает наш спор. — Хейвен, ты меня слышишь? Эй, сосредоточься на моем голосе. Получается? Пожалуйста.

Проходит еще несколько мгновений, пока я пытаюсь до неё дозваться, прежде чем её взгляд проясняется и я понимаю, что она меня видит.

Она слабо кивает.

— Дыши вместе со мной. Ну же.

Хайдес стоит за моей спиной, пока мы с ней дышим в унисон. Её грудная клетка начинает двигаться с нормальной, ровной скоростью, хотя слезы всё еще катятся по щекам.

Первое, что она произносит, когда хоть немного успокаивается: — Арес.

Я смотрю на Хайдеса в поисках поддержки, но он тоже не понимает, к чему она это. — Что, МР? — мягко спрашиваю я её.

— Арес. — Она тяжело сглатывает. — Пусть он придет сюда. Он будет винить себя во всём этом. Будет думать, что я злюсь на него из-за Ньюта. Мне нужно сказать ему… избавить его от лишних мук.

Хайдес быстро уходит, а я остаюсь на месте, всё еще сжимая лицо лучшей подруги в ладонях. Снова поражаюсь тому, на какой альтруизм она способна. Она могла бы наплевать на всех и утонуть в собственном горе, но вместо этого хочет убедиться, что Арес не страдает.

Я сажусь рядом, и она кладет голову мне на плечо. Я прижимаюсь своей головой к её макушке, вдыхая аромат её волос.

Я не свожу глаз с двери и начинаю отсчитывать время. На счете пятьдесят дверь открывается, но это не Арес и Хайдес.

Входит взрослая женщина и, завидев нас, каменеет. Она проверяет, не ошиблась ли туалетом, а затем испепеляет меня взглядом. Уходит, не проронив ни слова.

— Вам и впрямь пора перестать прятаться в дамских комнатах, — бормочу я.

Хейвен не смеется, но издает звук, похожий на усталый смешок.

Проходит еще пара минут, прежде чем приходят Хайдес и Арес. Последний бледен как мертвец, волосы взлохмачены — должно быть, он столько раз запускал в них руки, что просто завязал их узлами.

Его черные глаза скользят мимо меня и замирают на Хейвен.

— Коэн… — его голос дрожит.

Я отодвигаюсь в сторону и, опираясь о стену, встаю. Нужно оставить им место. Подхожу к Хайдесу, который тоже держится на почтительном расстоянии.

Арес приближается к ней нерешительно, будто Хейвен — львица, готовая наброситься и растерзать его тело. — Прости меня.

Хейвен начинает плакать еще громче и протягивает руки, призывая его к себе. Арес падает на колени, и они обнимаются так крепко, что кажутся единым целым.

Как бы он ни пытался её утешить, это она утешает его и тихо баюкает, как младенца. — Ты не виноват.

— Это моя вина, как всегда. Всегда виноват я.

— Ты не виноват, послушай меня.

— Из-за меня сегодня ночью мы оба рискуем потерять брата, — настаивает он.

Две жизни на волоске. Ньют. Зевс.

Они шепчут друг другу что-то еще, но слишком сбивчиво, чтобы я мог разобрать.

Это сцена, в которой мне больше нет места. Даже рассказчик должен понимать, когда о чем-то не стоит ведать, чтобы не прослыть слишком жадным до информации.

Я не жду больше ни секунды.

Я выбегаю из туалета с повлажневшими глазами и тяжестью на сердце. Хайдес окликает меня: моё имя разносится эхом по коридору.

Врач оборачивается с медицинской картой в руках. Может, он хочет что-то сказать, может, отчитать за то, что я бегу.

Я бросаюсь на первую попавшуюся лестницу и скрываюсь. Подальше от огней рампы.

АКТ IV

Я убивал время, и теперь время убивает меня.

Уильям Шекспир

Спускаюсь по лестнице на первый этаж.

Вдалеке примечаю стеклянные входные двери. Увидев внешний мир, я понимаю: мне нужно оказаться на воздухе и вдохнуть что-то свежее.

Я устал от холодного больничного света, от запаха антисептика и бесконечной беготни врачей. Устал гадать, когда появятся новости. Устал вздрагивать от каждой суеты.

Воздух свежий, он наполняет легкие. Вглядываюсь в небо: ни единой звезды, ни одного светлого пятнышка. Плохой знак. Её здесь нет, она не может нам помочь.

В паре метров от меня паркуется скорая. Оглядываюсь. Справа, чуть дальше, замечаю две фигуры, скрытые в тени. Там у стены, рядом с входом в приемный покой, стоят скамейки.

В воздухе тает облачко дыма, и по тонкому силуэту я узнаю сестру — Афину.

Но кто это сидит рядом с ней?

Подкрадываюсь, стараясь слиться с темнотой; иду только по неосвещенным участкам, двигаясь с грацией, на которую только способен, чтобы не шуметь.

Афина глубоко затягивается почти докуренной сигаретой, держа наготове новую. Перед ней сидит последний выживший в безумной игре Урана.

По сравнению с тем, что было два часа назад, он выглядит лучше, хотя по тому, как он сцепляет руки на коленях, я понимаю — это лишь видимость.

— Не знаю, — говорит Лиам. — Не знаю, что я чувствую.

— А я думаю, ты знаешь, просто боишься признаться.

— Я рад, что жив, но осознание того, что в упавшей кабинке был Зевс… Мне от этого очень странно. Так странно, как никогда в жизни не было. Например, когда Хейвен была в лабиринте, я переживал. Но не до такой степени.