У воина должно присутствовать глубокое понимание этих двух качеств. Если он знает, как совершать первое и избегать второго, то поистине приверженбусидо. Правильное и неправильное – не что иное, как добро и зло, ибо, хотя я и не стану отрицать, что между двумя наборами понятий существует определенная разница, однако поступать правильно и делать добро трудно и считается утомительным, тогда как поступать неправильно и творить зло – легко и увлекательно, поэтому естественно, что многие склоняются к неправильному и злому, недолюбливая правильное и доброе. Но быть столь неустойчивым и не видеть различий между правильным и неправильным противит здравому смыслу, поэтому всякий, кто понимает эту разницу и все же творит неверное, не есть настоящий самурай, но грубый и необразованный человек. Причина же тому – в малой способности к самоконтролю. Хотя, возможно, это звучит не так уж плохо, но, дойдя в своих поисках до истока, мы увидим, что возникает она из трусости. Вот почему я утверждаю, что для самурая сущностно необходимо устраняться от неправильного, стремясь к тому, что правильно.

Далее, существуют три степени правильных поступков. К примеру, человек отправляется в путешествие и у него есть сторё[16] золота, которые он, не желая брать с собой, оставляет у соседа до тех пор, пока не вернется. И он уезжает, не сказав об этом никому. Затем, во время путешествия, он внезапно заболевает от переедания, или от удара, или от чего-то другого и умирает, так что не остается никого, кто знал бы о деньгах. Тем не менее тот, другой человек из одного лишь чистого сочувствия и сострадания и без единой злой мысли немедленно сообщает обо всем родственникам умершего и возвращает им все деньги. Поистине, этот человек поступает правильно. В другом случае предположим, что человек, отдавший деньги, имел очень мало знакомых и не был ни с кем особо близок, так что никто не знал о том, что он оставил, уезжая, и тем более никто не стал наводить никаких справок. Также, если другой не был особо обеспечен, то мог бы посчитать случившееся подарком небес и счесть, что не будет никакого вреда, если он никому ни о чем не расскажет и оставит деньги у себя. Но внезапно после этого его охватит стыд за такие дурные мысли, и он немедленно отбросит все подобные намерения и вернет деньги. Все это происходит непосредственно от стыда, порожденного разумом. Наконец, может быть случай, когда кто-то в его доме – либо член его семьи, либо один из слуг – знает об этих деньгах, и устыдится того, что может подумать этот человек или что о нем могут сказать в будущем, и поэтому возвращает деньги. Это человек, поступающий так из чувства стыда, связанного с другими людьми. Но здесь мы можем подумать о том, что бы он сделал, если бы никто об этом не знал. Тем не менее его вряд ли можно назвать лицом, поступающим верно, не зная в то же время, что это такое.

Однако правило верного поведения состоит в том, что прежде всего мы должны испытывать стыд в отношении своей семьи, слуг и друзей, а затем уже перед более широким кругом знакомых и незнакомых людей и поэтому избегать неправильного и поступать правильно. Затем это станет естественной привычкой, а со временем мы обретем способность предпочитать правильное и не любить неправильное.

Опять-таки, на пути доблести для того, кто рожден храбрым, не составляет ничего чрезвычайного броситься в бой и сражаться под горячим дождем стрел и пуль. Верный чувствам преданности и долга, он будет рваться вперед, превратив свое тело в мишень, являя своей сияющей доблестью неописуемо прекрасный пример своим соратникам. С другой стороны, может найтись и такой, чьи колени трясутся, а сердце отчаянно бьется при мысли о том, что ему придется с достоинством предстать перед всеми опасностями, однако он идет вперед, так как стыдится выглядеть единственным оробевшим в глазах своих товарищей и от страха лишиться в будущем своей репутации. Поэтому он собирает в кулак свою решимость и следует за тем, кто храбр по своей природе. Таким образом, хотя он и может значительно уступать тому, кто рожден доблестным, после неоднократного опыта он привыкнет, найдет себя, так что понемногу его храбрость укрепится и он станет воином, ни в чем не уступающим тому, кто родился бесстрашным. Так что и в [основе] правильных поступков, и в проявлении доблести нет ничего другого, кроме как чувства стыда. Ибо, если люди говорят о неправильном, что это ничего не значит, или просто смеются, когда видят труса, и говорят, что и это ничего не значит, – какими же средствами можно будет дисциплинировать такого рода человека?