Понедельник, 2 сентября. Мы всю ночь бодрствовали и шли с северо-восточным ветром под всеми нашими парусами; ветра с бакборта было достаточно, чтобы наполнить их все; кроме того, мы пустили и мотор полным ходом, так как керосина оставалось у нас более чем достаточно.

Вся команда выказывала чрезвычайное усердие; не было паруса, которого бы она не рвалась поставить, не было работы, за которую бы она не хваталась с энтузиазмом.

Все стосковались по солнцу и теплым берегам, все стремились уйти от морозов и штормов, от тумана и вьюги, господствовавших на Дальнем Севере. «Веслемё» весело рассекала синие волны, стремясь к югу.

Постепенно ветер начинает свежеть, волны растут, покачивают судно на своих гребнях, и оно, соскальзывая с них, начинает рыскать.

Мы, конечно, немножко рискуем, поставив все паруса без единого рифа, но ветер так хорошо задувает с кормы, что «Веслемё» может выдержать еще часок. Однако перед полуднем все же пришлось зарифить грот. Затем сорвался фок, и мы взяли и на нем риф, чтобы поставить его снова. Прямой парус тоже пришлось зарифить.

Ветер все крепчает, на волнах закипают барашки. Но лица у всех расплываются в улыбках, когда кто-нибудь выставит голову из люка, чтобы взглянуть на разыгравшееся море. Якобсен всякий раз потирает руки и не может удержаться, чтобы не сказать: «Здорово идем!»

После полудня, во время вахты Улавеса, ликтросы прямого паруса лопнули в нескольких местах. Пришлось как можно быстрее убрать парус. Ветер начинает общипывать нашу красу.

Настоящий шторм. У бортов и за кормой бушует вспененное море. Мы быстро идем под фоком и гротом с четырьмя рифами. Пока они держатся.

Скоро мы должны быть на широте Медвежьего острова, но так как отклонились слишком далеко к западу, то не видим его, тем более что на востоке видимость плохая. Я охотно сделал бы станцию на траверзе острова, но при таком волнении об этом нечего и думать.

Мы режем высокие встречные волны, вскидывающиеся и бурлящие за кормой; кажется, будто мы плывем по морю из сплошной пены.

Ночью, когда я был на руле и только что собирался отсчитать температуру пробы воды, взятой с поверхности, как вдруг «Веслемё», спускаясь с гребня волны, сильно рыскает, и гротовый парус перекидывается. Реем сбивает шапку с моей головы в море, ломает фордуны бакборта.

Пришлось сделать полный поворот. В полночь надо взять новую пробу поверхностной воды. Рольф держит передо мной ведро с водой, и я собираюсь отсчитать температуру, но лишь только упускаю из виду руль, как «Веслемё» снова рыскает, гротовый парус опять перекидывается, и на этот раз тросом срывает один из блоков с палубы; сам он, к счастью, уцелел. Опять приходится сделать полный поворот.

Управлять «Веслемё» становится адски трудно. Ветер дует с кормы так, что наполняет только гротовый парус: ну да ведь у нас и нет больше прямого паруса.

Вторник, 3 сентября. По-прежнему шторм, сильная волна. Корабль стрелой несется к Норвегии. Править рулем приходится очень осторожно, чтобы не перекинулся парус. Ветер почти прямо в корму, и если грот перекинется теперь, когда не хватает одного блока, мы рискуем получить серьезное повреждение. Шторм гонит нас. «Веслемё» время от времени отвратительно рыскает.

Спим мы мало и беспокойно; приходится изо всех сил упираться коленями в борта койки. Несмотря на это, меня сбрасывает головой вниз прямо на пол каюты, где катаются взад и вперед жестянки и карты, керосиновая печка и прочие предметы.

Когда я выхожу на палубу, чтобы нести утреннюю вахту, Улавес заявляет, что управлять «Веслемё» сейчас трудно – надо глядеть в оба, чтобы не перекинулся парус. Еще бы.

Но как тяжело истомленному бессонницей человеку сидеть час за часом у руля и неустанно следить, чтобы судно не рыскало. Глаза поневоле слипаются, и начинаешь клевать носом.

К утру, улучив момент, когда внимание мое ослабевает, «Веслемё» сильно рыскает. В тот же миг огромная волна подкидывает ее и швыряет вниз, гротовый парус словно раздумывает с секунду… и, наконец, перекидывается. Трос лопается, и ломается болт, прикрепляющий рею к мачте.

Теперь все дело в том, чтобы убрать парус как можно скорее. Бужу команду, и все мигом выскакивают на палубу. Нам удается принайтовить рей к борту «Веслемё», затем связать парус, снять и сложить на юте.

Все сошло благополучно, но теперь уж «Веслемё» общипана не на шутку – остались только фоковый парус да мотор.

Якобсен, явившись на ют, заявляет:

– Ладно, осталась еще машина. Пускай теперь поработает вовсю – так ей и надо!

Ветер еще покрепчал, и «Веслемё» понеслась вперед с фоком и мотором. Мы поставили большой кливер и пошли еще лучше. Но тут ветер продрал дыру в парусине, выхватил целый лоскут из середки, и кливер пришлось убрать.

Когда я вечером стоял на руле, из машинного отделения вырвалось высокое пламя. От качки выплеснулся керосин из нового бака, который Якобсен водрузил на моторе. Керосин попал на калоризатор, и в тот же миг начался пожар. К счастью, он быстро был затушен. Новое изобретение Якобсена, однако, провалилось.

Одна волна сшибла ялик, висевший на шлюпбалках штирборта, поволокла его к борту, поставила шлюпбалки дыбом и собиралась, по-видимому, отправить все вместе за борт. Пришлось убрать ялик на палубу.

Среда, 4 сентября. Утром ветер как будто немного стих. Судя по лагу, мы успели уйти так далеко, что должны бы уже видеть берег. Однако нигде никаких признаков его.

В течение дня ветер понемногу свежел, а после полудня еще покрепчал. Море почернело. Ветер дул приблизительно с NNE, и высокие волны катились с ENE.

Время от времени нас обдавало волной, но в большинстве случаев дело ограничивалось брызгами. Яхта сильно рыскает: на ней ведь один только фок.

Палуба имеет печальный вид: там лежит снятый гротовый парус, здесь болтается подвешенный к борту грота-рей, ялик втащен лишь наполовину, повсюду валяются тросы и другие предметы, бочка с салом опрокинулась – и сало вывалилось на палубу, оленьи рога и спасательные пояса вперемешку пляшут на юте.

Ночью через палубу не раз перекатывались волны; сквозь верхний люк залило в койках и меня с Коре. В машинном отделении окатило цилиндр, так что калоризатор потемнел было, но, к счастью, мотор не остановился.

Между 6 и 7 часами вечера шторм достиг высшей точки. Ветер срывал гребни волн и разбрызгивал воду высоко над мачтами; море превратилось в кипящий пеной котел.

Внизу, в каюте, мы ощущали, как «Веслемё» вся содрогалась под шквалами, завывавшими над нами.

Но яхта держалась молодцом. Особенно больших волн на палубу не обрушивалось. Одна попала на середину палубы, дошла до шлюпбалок и залила люки и ялик. Другая разбилась во всю длину о борт яхты, которая так и затрещала от удара, но на палубу волна не попала.

Когда качка достигла максимума, в машине вспыхнул новый пожар, на этот раз уже гораздо хуже. Выкинуло фонтаном керосин. Дело принимало скверный оборот, но огонь удалось затушить, набросив на него брезентовый кожух сходного люка. К счастью, никаких повреждений не произошло.

К вечеру шторм стал стихать.

Весь день мы старались разглядеть норвежский берег, однако безрезультатно. В 4 часа пополудни, судя по лагу, мы должны были находиться вблизи берега, но ничего не было видно.

Очевидно, мы зашли гораздо дальше на запад, чем предполагали. Девиация компаса оказалась больше, чем можно было ожидать, – машинист водрузил свой новый железный бак с керосином под самым компасом, на что я не обратил вовремя внимания.

Наконец, когда я днем отдыхал после вахты на койке, явился машинист и обрадовал меня известием, что с левого борта у нас земля. Но вскоре она снова исчезла из-за плохой видимости.

Вечером Улавес увидел впереди остров, до которого было совсем недалеко, по его словам. Однако вскоре остров тоже скрылся.

Стоя на вахте, я держал курс на остров, но он больше не показывался.

Когда наступила ночь и стало темно, а берега по-прежнему не было видно, я счел за лучшее не держать больше курса прямо на землю. Мы повернули и с помощью мотора медленно шли против ветра до самого рассвета.

Четверг, 5 сентября. Тут Улавес опять увидел тот же остров, и мы легли на него. Однако до острова, вопреки глазомеру Улавеса, оказалось весьма далеко; мы успели не раз смениться на вахте.

Пока мы шли, не меняя курса, все в том же направлении, – на востоке, юге и юго-западе стали показываться острова и горные вершины.

Что это за страна? Изрезанная, с ледниками и горными зубцами. Это не может быть ни Финнмарк, ни остров Фуле. Прямо перед нами открывался фьорд, вдали слева тянулся берег с горными вершинами, а еще дальше на востоке из моря торчали отдельные островки и вершины. На юге лежал тот первый усмотренный Улавесом остров. Он, по-видимому, был ближе всех остальных; немного подальше к юго-западу от него виднелись еще островки или скалы.

Где мы? Как уже сказано, это не мог быть ни Финнмарк, ни Фуле. Очевидно, мы очутились гораздо западнее. Но тогда на всем побережье нет места, похожего на это, кроме Сенье.

Очевидно, это он и был – этот длинный берег слева. А прямо впереди остров Анде. Вскоре я разглядел в бинокль и маяк на мысе Анденес.

Мы вошли в Анд-фьорд и увидели первый норвежский дом, первые зеленые луга. Какой плодородной и уютной показалась нам эта страна! Да, этот голый безлесный Анденес показался нам таким пышным, когда мы вернулись с далекого Севера. Мы углубились во фьорд, увидели низенький березовый лесок на горных склонах и почувствовали себя, как будто очутились на жарком юге.

С одним фоком и мотором «Веслемё» шла очень плохо, тяжело переваливаясь по волнам. Мы, наверное, делали не больше трех узлов. Тем не менее мы, хоть и плохо, все же продвигались вперед, а когда после полудня настолько приблизились к берегу, что очутились в защищенных и спокойных водах, то прибавили ходу.

Тут ветер опять посвежел, и скоро, совсем уже близко от острова Бьяркей, волны снова начали обдавать нас.

В Грютойсунне сильный ветер, сопровождаемый дождем, дул нам прямо в лоб. Но море было спокойно, и мы продолжали идти вперед.

Наконец мы обогнули мыс, и навстречу нам приветливо заблестели огни Харстада. В 8 часов вечера мы уже стояли в порту, закрепившись за буй.

Когда мы сошли на берег, магазины были еще открыты и народ входил и выходил; на улицах было очень людно. Эти ярко освещенные улицы, светлые магазины, непривычный шум, оживление, движение – все это произвело на нас такое впечатление, словно мы приехали прямо в одну из европейских столиц. Грёндаль, Коре и я втроем уютно поужинали в гостинице, угостились молодым картофелем и дынями. Да, мы в самом деле теперь окончательно возвратились к культурной жизни.

В Харстаде нам пришлось переждать два дня, пока чинили наши паруса. Нуждались мы и в новых тросах, так как наши жестоко пострадали от качки и морозов. Здесь мы узнали, что пароходы не выходили вчера в море из-за погоды, а почтовому судну, делавшему рейсы на Шпицберген, пришлось вернуться обратно. Шторм, значит, был нешуточный.

Пятница, 6 сентября. После полудня я прогулялся на возвышающиеся за городом холмы, мимо красивых усадеб и сочных лугов, где паслись коровы, а потом по березовому леску с зелеными полянками, поросшими цветами и травой. Все дышало таким благодатным изобилием в сравнении со страной, откуда мы прибыли.

Возраст пород: 1 – третичный (включая диабазы – 2); 3 – юрский и меловой; 4 – триасовый; 5 – пермский и каменноугольный; 6 – девонский; 7 – ордовикский (нижнесилурийский?), формация Хекла-Хук; 8 – силурийский (?) – граниты и гнейсо-граниты (по А. Гулю)

Путь «Веслемё» и станции экспедиции в 1912 г.

Геологическое строение Шпицбергена приведено по А. Натхорсту на основании результатов шведских, русских, шотландских и норвежских исследований до 1910 г.

Я набрел на домик с вышкой на крыше, стоявший на холме. В блеске послеполуденного солнца у моих ног расстилался, как на ладони, весь город с бухтой, лесом, лугами и домами, с красиво изогнутыми очертаниями берега, тянувшегося к северу от Тронденеса, с островами в открытом море и горами внутри страны.

Как приятно очутиться опять в Норвегии, как красива эта страна вплоть до последнего своего уголка!

Харстад[167] – совсем новый город, который, однако, быстро развивается. Во всех отраслях здесь, по-видимому, оживление и прогресс. Выгодное месторасположение способствует росту города, и скоро он займет первое место в Северной Норвегии.

Наконец все было готово к выходу, и в воскресенье, 8 сентября, около 7 часов утра мы пошли к югу при мирной тихой погоде.

Что за чудесная страна! Как бесконечно разнообразна здесь красота природы! Переход от льдов и однообразного полярного ландшафта с его тощими, острыми очертаниями к норвежскому горному ландшафту с его спокойными, широкими, округленными линиями и теплыми сочными красками ошеломил нас. Сколько мощи в этих формах!

А эти сентябрьские утра, когда день медленно пробуждается за горами, вершины которых еще окутаны дымкой тумана! Словно горные великаны, первородные дети земли потягиваются спросонок, еще не стряхнув окончательно дремы со своих глаз, расправляют свои могучие кряжистые члены, медленно освобождаясь от ночного покрова серым холодным утром, в то время как небо на востоке окрашивается все ярче и ярче.

И вот брызнули солнечные лучи, рассеяли туман, засверкали в гладких, как зеркало, водах фьорда; световые блики заиграли на всех вершинах.

А мы идем все дальше к югу в свете ясного дня, через зеркальные проливы и фьорды – с лодками, полными людей, разодетых по-воскресному, с уютными домиками на берегах, с березовым лесом, пышной зеленью одевающим склоны; а над лесом громоздятся горные вершины, такие огромные и могучие, с таким разнообразием очертаний и форм.

К вечеру мы уже пересекаем Вест-фьорд. Земля на востоке медленно исчезает в темноте наступающей ночи, загораются маяки, горы Лофотенов купаются в темно-синем отсвете между холодным, бледно-желтым небом и поблескивающей трепещущей гладью вод; далеко на горизонте открытого моря облака воздвигают голубую страну эльфов. Лето еще не совсем прошло.

Ночь вздымает свой темный купол с тысячами сверкающих звезд; под ним бархатисто-черная морская гладь фосфоресцирует расплавленным серебром в бурунах, вскипающих перед носом корабля, в пенном кружеве на гребнях носовых волн, в искристых водоворотах кильватера.

Глаза пытаются проникнуть в этот мир, по которому плывет корабль, разбрызгивая пену; взор ловит мерцающие блестки, то вспыхивающие, то потухающие в темной глубине. Время от времени на бархате вод впереди зажигается одинокая световая точка. Крупным опалом мерцает она сквозь дождь мелких алмазов, тихо проплывает мимо и угасает за кормой. А перед корабельным носом выскакивают из воды в разные стороны какие-то звездочки. Это – маленькие рыбки, которые, с испуга обращаясь в бегство, зажигают воду тысячами огней. И вдруг целый взрыв – словно рассыпалась блестящая ракета; это мы врезались в стаю рыбок, и они, спасаясь, расплываются в разные стороны, переливаясь огнями в водной глубине. Беспрерывная игра световых лучей.

На севере стоит темная гряда облаков, окаймленная блестящей полосой, которую я долго принимал за отсвет луны; но вдруг оттуда протянулись и заиграли лучи – это северное сияние.

Снопы лучей разгораются над Лофотенскими скалами на северо-западе. Широкими лентами вьются и пляшут лучи, передвигаясь к востоку, словно гонимые бурей. Вот образовалось две ленты; они горят, развеваются и рассыпаются дождем огненных стрел. Загадочная, влекущая, вечно новая сила в этой огненной игре стихии.

Это весть из того мира, который мы покинули и который теперь погружается в зимнюю ночь. И все же я тоскую по этому миру с его вечным одиночеством, длительной тишиной и быстрыми, мятущимися огнями северного сияния.

Эскимосы верят, что северное сияние – это души умерших, играющие на небе в мяч. А почему бы не так? Гореть огненными знаками под звездным небом было бы во всяком случае игрой, более достойной духов, чем вертеть столы в темноте душной комнаты или стучать в пол и городить скучную чепуху для легковерных мракобесов.