18 июля. По-прежнему скверная погода с резким северным ветром. В устье Ис-фьорда сильное волнение, и идти в такую погоду на север не имеет никакого смысла. Однако не можем же мы сидеть здесь без дела! Поэтому было принято решение заняться исследованием вод фьорда.

Мы выполнили ряд станций (№ 6–9), на которых измеряли температуры и брали пробы воды от поверхности до дна поперек всего устья фьорда – от Грён-фьорда до мыса Алкхорн.

Самая большая глубина – 420 метров – была найдена в устье фьорда в так называемой впадине Свенсксунд.

Не буду здесь рассматривать результаты этих исследований; я коснусь их в особом отделе о водах фьордов.

19 июля. Скверная погода с еще более резким северным ветром и морозом. Утром выпал снег, и горы побелели. Нельзя сказать, чтобы очень похоже было на то, что мы привыкли называть летним месяцем июлем! В такую погоду ничего нельзя было предпринять.

Утром я встретил на площадке перед радиостанцией старика Маркуссена; это он стоит во главе здешней китоловной компании.

Я завел с ним разговор о ловле. По его словам, промысел в последние годы все падает, а в этом году дело хуже, чем когда-либо. В водах Шпицбергена почти не осталось китов, и даже вдали от берегов они попадаются редко. Китобойное судно, встреченное нами к северу от Медвежьего острова, было одним из его судов, которые часто заходят далеко в Баренцево море и промышляют там китов. Зато оттуда приходится тащить их обратно очень длинный путь.

Прежде китобойный промысел давал здесь, на Севере, порядочные доходы, но нынче компания терпит одни убытки; придется, верно, ликвидировать дело, и этот год, скорее всего, – последний. Другие компании, промышлявшие в этих водах, уже позакрывались по мере того, как добыча падала; остался здесь он один, да еще одна компания на противоположной стороне Ис-фьорда, но и она, вероятно, ликвидируется.

Ничего не поделаешь – кит пропал, а какое множество синих китов было здесь в первые годы, когда норвежцы начали промысел!

Однако Маркуссен неохотно признавал, что киты перевелись отчасти вследствие беспощадного их истребления. Ах нет, такие стада не так-то легко истребить, все дело в том, что кит умен: он избегает местностей, где у него слишком много преследователей.

Я уже встречался раз с Маркуссеном – тридцать лет тому назад, в 1882 году. Тогда он промышлял тюленей на зверобойном судне «Вега», на том самом судне, которое известно по экспедиции Норденшёльда[65] вокруг северных берегов Азии в 1878–1879 годах. После того Маркуссен несколько лет плавал на этом судне в полярных морях. В нашу первую встречу я был молодым студентом и совершал свое первое полярное плавание на промысловом судне «Викинг»[66] под командой Акселя Крефтинга.

Старик смутно помнил то время и сказал только:

– Так, так, значит, вы были с Крефтингом. Да, да, сумасбродная затея. Да, да, это было в том году, когда он так далеко забрался во льды, и вы застряли у восточного берега Гренландии, где убили уйму медведей.

– Вот, вот, это было именно тогда!

В моей памяти так ясно сохранились тогдашние мои встречи с этими полярными шкиперами, бывшими для меня совершенно новой породой людей.

Маркуссен несколько раз побывал в гостях у нас на «Викинге» и обедал с нами, когда наши суда стояли рядом во льдах. Для меня, двадцатилетнего, он был тогда уже старым человеком – ему было под пятьдесят, – который многое мог порассказать. Большинство его рассказов касалось тюленьего промысла. Но лучше всего запомнилась мне история о его первой попытке стать китоловом.

В те времена на свободной воде за кромкой льдов водилось множество клювастых китов[67], которые обычно не были объектом промысла; только редкие английские зверобои брались за них, тогда как у наших тюленепромышленников было для этого мало опыта.

Но Маркуссену показалось чересчур жестоким испытанием смотреть, как эти горы сала плавают себе в море вокруг корабля, и не попытаться заполучить их на борт. К тому же у него на судне имелись гарпуны и лини.

Я как сейчас вижу небольшого коренастого бородатого человека, сидящего со стаканом грога в каюте «Викинга» и рассказывающего следующее:

«Да, да, в тот день погода была отличная, и море кишело этими китами. Я снарядил лодку с гарпунами и для большей верности захватил с собой три китовых линя. Четыре человека на веслах, один у руля на корме, а сам я на носу с гарпуном. Ну, не успели мы оглянуться, как очутились около здоровенной рыбины, которая вынырнула прямо перед носом лодки. Я метнул гарпун, рыбина как плеснет – и пошла вглубь. Линь стал сматываться так быстро, что даже гарью запахло. Мне бы тут принайтовать линь и затормозить, но я не осмелился и пустил его. Скоро один линь смотался весь, тогда я пустил второй, а потом пришел черед и третьему; но и этот сматывался так же быстро.

Тогда я испугался, что кит уйдет и утащит линь, запустил руку под последний оборот линя, ухватил конец и принайтовал к регелю.

Один оборот сбегал за другим, и скорость как будто ничуть не уменьшалась. Когда же последний линь смотался весь до конца, то и лодка сразу отправилась за ним, а мы все очутились в воде.

Ребята завопили, как будто их режут, – они не умели плавать; но я велел им заткнуть глотки и сунул каждому по веслу, чтобы они держались на воде.

К счастью, «Вега» как раз развела пары, она подоспела вовремя и выудила нас всех.

Но разве не удивительно, на какую глубину эта рыбина может нырять? Несмотря на то что море было совсем гладкое и мы целый день зорко наблюдали из бочки, мы так и не увидели больше ни нашей лодки, ни рыбины – сгинули.

Страсть как меня разозлила потеря хорошей лодки.

Больше я не хотел рисковать лодкой, но придумал, как подсобить делу. Достал три керосиновых бочки, прикрепил три новых китовых линя и снарядил новую лодку.

Мы отправились опять. Я зацепил новую рыбину, и она точно так же пошла на дно. Первый линь смотался, и мы спустили за борт первую бочку. Но она исчезла так же быстро. Потом смотался второй линь, и мы бросили за борт вторую бочку, но и с ней было то же самое. Без всякой задержки стал так же быстро сматываться третий линь, словно бочек и в помине не было.

Тогда мы спустили за борт последнюю бочку, но и она мигом ушла вглубь, и все пропало бесследно – и кит, и лини, и бочки. И, насколько мы могли судить, кит так больше и не показался.

Ну разве не чудовищная сила у этой рыбины? Я после этого отказался ее ловить»[68].

Это были первые опыты Маркуссена как китолова. Но потом дело у него пошло на лад. В следующем же году (1883) из Норвегии отправилось на этот промысел несколько судов, а вскоре составился и целый флот, который каждый год возвращался с богатой добычей. Большинство тюленепромышленников тоже стали попутно промышлять клювастых китов.

Впоследствии Маркуссен, как и многие его товарищи, окончательно перешел от тюленьего промысла к более выгодному китовому, начало которому положил у берегов Финнмарка тюленепромышленник Свен Фойн. И все эти люди нажили себе состояния.

Но теперь пришел конец китобойному промыслу в этих северных водах. Вначале попадался преимущественно синий кит. Когда последний стал убывать, промышленники взялись за более мелкого кита-горбача[69], а также за крупного сельдяного, или финвала[70], который гораздо сильнее первых, но зато и беднее салом, а часть стала добывать маленького сайдяного кита[71].

Китобойный промысел прекратился раньше всего у берегов Норвегии. Затем число китов стало убывать у берегов Исландии и у Фарерских островов и, наконец, на Шпицбергене; теперь они, видимо, перевелись всюду.

– Сейчас богатый промысел в Южном Ледовитом океане, – сказал Маркуссен. – Там, насколько я знаю, бьют тех же самых китов, что водились у нас здесь, больше всего горбача. Это легкая добыча. Но я слишком стар, чтобы пускаться в новые места. Старикам, видно, только и осталось, что помирать.

Мы опять пообедали на гостеприимной радиостанции, и нас угостили шпицбергенской лососиной. Рыба эта ловится рыбаками китобойной станции в реке на южном берегу устья Ис-фьорда.

Лов там неважный, заявил мне утром Маркуссен. Всего две-три тысячи кило в год.

Рыба, которую нам подали за обедом, была крупная и красивая, но, собственно говоря, это не настоящий лосось. Скорее всего, она похожа на ту, которую мы в Норвегии называем röil или röir, прежде Salmo аl pinus, а ныне Salvelinus stagnalis. Этот вид распространен по всем арктическим странам Ледовитого океана от Гренландии до Шпицбергена и Новой Земли, где рыба эта летом поднимается в реки и озера, чтобы метать икру. Она очень напоминает нашу семгу, которая в Северной Норвегии тоже осенью уходит в море, а летом поднимается в реки и достигает шести килограммов веса. В Южной Норвегии она превратилась в чисто пресноводную рыбу, которая уже не ходит в море; вероятно, по той же причине, что вода в нем слишком потеплела с тех пор, как семга после ледникового периода поднялась в реки, – жить она может только в холодной воде. Но оттого, что она уже не может ходить в море откармливаться, она и не достигает крупных размеров. В Южной Норвегии мало озер, где попадаются экземпляры, весящие больше одного килограмма.

За обедом мы встретили еще школьного инспектора Шульца из Тронхейма. Он предпринял путешествие сюда с пароходом угольной компании, полагая, что здесь легко будет пользоваться местными средствами сообщения между фьордами. Высадился он в Грён-фьорде и до сих пор не мог двинуться с места. Притом такая погода! И это называется летом!..

Мне пришлось с ним согласиться, что приятного здесь было мало.

Но чем-нибудь надо было заняться, и он, несмотря на непогоду и ветер, вместе со шпицбергенской знаменитостью – Норбергом – побывал на побережье у острова Крепость, к югу от устья Ис-фьорда, где и нашел много интересных окаменелостей юрского периода.

Мы тоже познакомились с этим Хансом Ларсеном Норбергом, рыбаком и земледельцем из окрестностей Тромсё, который уже много лет плавает по Ледовитому океану. Он несколько раз сопровождал научные экспедиции и проникся горячим интересом к научным исследованиям, особенно в области геологии. Профессор Натхорст, которого он тоже сопровождал, в свое время послал ему свою книгу «История Земли», и Норберг выучил ее от корки до корки. Он знает все места, особенно в окрестностях Белльсунна и Ис-фьорда, где можно найти хорошие экземпляры окаменелостей; летом его всегда можно встретить здесь, как перелетную птицу. Если ему не удается примкнуть к какому-либо путешественнику или экспедиции, он на свой страх разыскивает окаменелости, которых уже множество разослал музеям и ученым-геологам. В любое время он готов углубиться в самые сложные дискуссии об отложениях, изобилующих окаменелостями, о том, относятся ли последние к третичному, юрскому, триасовому, каменноугольному или силурийскому периодам. Он знает латинские названия большинства окаменелостей и любит блеснуть своими обширными знаниями.

Еще одно его увлечение – разыскивать в здешних фьордах следы пребывания зверобоев старинных времен.

На родине он хворает и страдает одышкой. Но это проходит, как только он приезжает на Шпицберген. И, по его мнению, просто глупо, что никто до сих пор не отважился устроить здесь курорт[72].

Вечером в маленькой каюте «Веслемё» собралось много гостей. Было тесновато, зато оживленно; за пуншем и сигарами разговор не умолкал, а потом выступил Коре со своей скрипкой. Под утро гости отправились домой на берег, борясь с яростными порывами северного ветра.

20 июля. Чтобы не приходилось так сильно экономить керосин, я дал в Тромсё телеграмму с просьбой прислать мне при первой оказии несколько бочек.

Было по-прежнему холодно, но ветер несколько стих, вследствие чего перспективы плавания к северу улучшились.

Коре после обеда посетил каменноугольные копи Анкера, которые носят многообещающее название «Будущность». Уголь там добывается из того же слоя, что и в американской шахте, только метров на двести южнее. Он вернулся с богатой коллекцией окаменелостей разных лиственных деревьев, произраставших здесь в третичный период. Вообще же эта «будущность» показалась ему черной, сказал он.

Воскресенье, 21 июля. Утром мы наконец отправились в путь.

В устье Ис-фьорда мы опять сделали несколько станций (№ 10 и 11), причем нашли, что за истекшие три дня в гидрологических условиях произошли значительные изменения. Это указывало на какие-то удивительно изменчивые движения воды на различных глубинах. Я остановлюсь на этом вопросе подробнее в разделе, посвященном водам фьордов.

Все время, пока мы занимались нашими измерениями, стояла прекрасная тихая погода. Потом поднялся ветер с северо-запада. Мы поставили паруса и, обогнув мыс Дауман, пошли к югу, через пролив Земли Принца Карла к Земле того же имени, где около полуночи и бросили якорь в Песочной бухте. Там уже стояли два китобойных парохода; очевидно, они пришли сюда, чтобы отпраздновать свободный воскресный день.

Понедельник, 22 июля. Какая удивительно ровная и низменная земля! Перед обедом мы совершили прогулку в глубь острова. У самого уреза берег возвышается на 6–10 метров над уровнем моря, затем идет слабый подъем в глубь острова.

Мы побывали на плоских холмах, высотой, насколько я мог судить, от 20 до 30 метров над уровнем моря, и видели вдали еще много подобных же холмов.

Ровная низменность тянется по всему восточному берегу Земли Принца Карла, огибает на севере самый северный гребень Седловатой горы, называемый гребнем Перси, и под именем низменности Земли Принца Карла пересекает весь остров, имея от 4 до 7 километров в ширину и около 15 километров в длину.

На западе, вдоль скалистых северных склонов горы, круто вздымающихся над равниной, идет широкая ступень, или терраса. Она расположена значительно выше низменности, приблизительно на высоте 50–60 метров над уровнем моря.

К несчастью, мы не взяли с собой на берег инструментов для измерения высот.

Вся эта чрезвычайно низменная плоская земля соответствует тому, что мы в Норвегии называем прибрежной равниной (strann-flaten). Но у нас она редко образует такую сплошную ровную плоскость у подошвы крутых скал и никогда не бывает такой широкой[73]. Прибрежную равнину Норвегии образует пояс шхер с тысячами островков и рифов, лежащих приблизительно на уровне моря, чуть повыше или чуть пониже, и уходящих на многие мили в море.

Прибрежная равнина Шпицбергена не имеет подобного широкого пояса шхер, но большей частью образует ряд сливающихся равнин на подстилающих коренных породах, которые часто покрыты совсем тонким слоем рыхлого материала. Получается такое впечатление, словно равнина рубанком выстругана в каменной породе, и по своему характеру она вполне схожа с низменной северной частью Медвежьего острова.

Подобного рода сплошные низменные береговые равнины (forlann) с далеко отодвинутым крутым береговым обрывом на заднем плане я, между прочим, часто наблюдал на арктических побережьях. Из них могу назвать в первую очередь крайнее северное побережье Сибири, полуостров Таймыр и берега к востоку от него. Гусиная Земля на Новой Земле, должно быть, тоже представляет нечто в этом роде.

Еще одна характерная особенность этой широкой прибрежной равнины Земли Принца Карла: она идет вдоль всего восточного берега острова и обращена к хорошо защищенному внутреннему проливу, где прибой никогда не бывает особенно силен. На западном берегу острова, где море бушует вовсю, прибрежная равнина далеко не так широка.

То обстоятельство, что вдоль берегов Шпицбергена не образовалось такого сильно развитого шхерного пояса, как в Норвегии, а лишь кое-где имеются намеки на него, очевидно, следует приписать слабости подстилающих коренных пород острова, не представлявших столь благоприятных условий для такой изрезанности суши и образования узких, глубоких фьордов и проливов, как более твердые, устойчивые горные породы Норвегии (изверженные породы и граниты). Более слабые породы не так противостоят разрушительным силам атмосферы и морского прибоя. Вот почему здесь результатом эрозии и явилось образование сплошного ряда прибрежных равнин.

У сложенного из более твердых пород (гнейсовые граниты) северо-западного берега Шпицбергена действительно наблюдается некоторое подобие шхерного пояса.

Здесь же, на Земле Принца Карла, коренной породой является ордовикский известняк, который выходит на дневную поверхность, образуя во многих местах совсем невысокие гряды. Повсюду они сильно разрушены морозом, разбиты трещинами и расколоты на плоские крупные и мелкие камни, часто сохраняющие свое первоначальное место и положение.

От пляжа коренные породы отделяются обыкновенно обрывистыми отвесными стенами. В них можно различить полосы черного окрашенного сланца, битуминозного с виду.

Продвигаясь дальше в глубь прибрежной равнины, мы имели прекрасную возможность ознакомиться со всеми формами полигональных грунтов, начиная от единичных каменных колец и небольших кратерообразных углублений в россыпях камней, покрывающих материнскую породу, до обширных сплошных сетей из каменных колец, где многоугольники выполнены вздувшейся глиняной массой, а камни, рассыпанные кольцами, образуют иногда довольно значительные валы в несколько дециметров высоты. Последние напоминают торосистые гряды по краям плоских льдин.

В течение утра с юга медленно надвигался туман, верный признак южного ветра. Барометр стал падать, скоро поднялся ветер, значительно усилившийся во вторую половину дня.

Я готовился к тому, чтобы в случае усиления ветра переменить место стоянки. Наша гавань была слишком плохо защищена от ветра. Все же решено было выждать немного. Оба китобойных парохода ушли с самого утра.

После обеда я прилег с книгой в руках и стал читать; вдруг мне почудились скрежещущие звуки. Я подумал, что это якорь волочится по дну. Но Улавес, тоже находившийся на палубе, сказал, что это просто якорная цепь, лежавшая кругами на дне, теперь вытягивается. Он уверял, что это не представляет никакой опасности.

Однако это объяснение не показалось мне убедительным. Но у нас было четыре сажени[74] воды под кормой. Значит, можно было еще немного выждать и посмотреть, что будет дальше.

Я опять принялся читать книгу о солнце и лете, как вдруг скрежетание послышалось снова, и я предложил машинисту немедленно запустить мотор.

Распоряжение было отдано вовремя. Рольф прибежал из кубрика с криком, что якорь не держит.

Теперь действительно нетрудно было заметить это. Якорь так сильно скреб по дну, что «Веслемё» вся содрогалась.

Судно стало тащить к берегу, и мы слышали, как якорь задевал о скалистое дно.

Мы отдали второй якорь, и «Веслемё» остановилась, но не надолго.

Теперь надо было как можно быстрее запустить мотор. Каждая минута была дорога. Машинист и Коре изо всех сил трудились внизу над мотором. Калильная лампа шипела, пока они накачивали керосин.

Тут якорь опять не сдержал. «Веслемё» снова быстро понесло к берегу, якорь волочился по дну. Я приказал приготовить к отдаче третий якорь, но последний был сложен на юте под парусом, и, чтобы его достать, понадобилось некоторое время.

Лот показывал еще три сажени[75]. Но если бы корабль продолжал дрейфовать с такой же скоростью, мы через несколько минут должны были задеть дно. Ветер и волнение резко усилились. Если судно сядет, неизвестно, каковы будут последствия. «Веслемё», конечно, судно крепкое, но, пожалуй, все-таки не уцелеет, если волнение еще усилится и выбросит ее на мель. Сняться нам будет трудно.

Я то и дело заглядывал вниз в машинное отделение, но калоризатор все еще не светился. Несмотря на это, машинист пытался раз за разом дать ход. Но мотор не разгорался. Коре помогал, накачивая керосин в то время, как машинист возился с маховиком.

Тем временем «Веслемё» понесло лагом. Якорь скреб о скалистое дно. Судя по звуку, оно гладкое и ровное.

По приближавшейся береговой линии я судил о скорости, с которой нас несло. Теперь уже недалеко до берега; еще несколько метров – и «Веслемё» ударится о дно. Волнение еще усилилось.

Вдруг якорь забрал! Толчок! «Веслемё» останавливается как вкопанная.

Сдержит ли якорь, пока заработает мотор?

Машинист пробует снова и снова. Теперь все дело в нескольких секундах!..

Вдруг вспышка. Несколько вспышек одна за другой! Пуф-пуф… Мотор заработал! Ура!

К пыхтенью присоединяется стук винта; «Веслемё» снова содрогается в такт винта, и с чувством невыразимого облегчения я правлю к выходу из этой Песочной бухты, где вместо ожидавшегося нами хорошего песчаного дна наш якорь встретил твердую скалу.

В это время команда выбирает якоря.

Наконец они подняты. Мы без сожаления покидаем этот берег, который сулил укрыть нас на ночь, а «Веслемё», быть может, и навеки. Затем мы пошли вдоль Земли Принца Карла к северу, отыскивая стоянку, лучше защищенную от южного ветра.

Нам приглянулась Моржовая бухта. Мы вошли в нее и стали на якорь. Гаги большими стаями сидели на прибрежном песке или носились по волнам.

Барометр продолжал падать, и ветер за ночь покрепчал. Море пенилось. Это был самый сильный шторм за все время нашего плавания.

Здесь мы очутились в надежной гавани, под защитой берега. Правда, якорь забрал не сразу. Но скоро он стал держать. Впрочем, если бы и тут дело обернулось плохо, то ветер погнал бы нас от берега, и перед нами был бы весь фьорд для дрейфа, так что хватило бы времени запустить мотор.

Какое невыразимое наслаждение забраться на теплую койку с хорошей книгой, когда буря ревет и завывает в такелаже, а корабль укрыт в надежной гавани.

Вторник, 23 июля. Утром мы съехали на берег поохотиться за гагами. Ветер стих, светило солнце, и море блестело, как зеркало. Барометр перестал падать. Мы находились, очевидно, в центре шторма. Можно было вскоре ожидать, что подует с севера и тогда якорная стоянка наша уже не будет защищена от ветра.

Мы встретили очень мало гаг на взморье. Затем налег туман и слабо потянуло с севера. Начинается! Мы стали поспешно грести обратно к судну.

Вскоре ветер засвежел. После обеда мы запустили мотор, обогнули мыс Пуль и бросили якорь с его южной стороны.

Как раз вовремя. Ветер все продолжал крепчать; к 4 часам пополудни он уже завыл и вскоре достиг, пожалуй, такой же силы, как и в последнюю ночь.

Что за холодная страна! И что за существование здесь! В такой ветер ни за что нельзя взяться; остается только выжидать лучшей, более спокойной погоды. Но наступит ли она?

Что будет с нашей работой, если так пойдет и дальше – шторм за штормом! Можем ли мы надеяться хоть на такую погоду, которая позволила бы нам совершить рейс в открытое море к западу, до границы льдов? Или лучше отказаться от этого и сразу направиться к главной цели нашей экспедиции – к льдам на севере?

Ветер все крепчает, и якорь опять перестает держать. Корабль стоит в ненадежном месте. Но у нас нет другого убежища.

Мы травим якорную цепь, тридцать саженей[76]. «Веслемё» снова останавливается. Цепь сильно напрягается.

Чтобы помочь, мы включаем мотор и малым ходом идем против ветра. Это уменьшает напряжение якорной цепи, и пока за корабль нечего тревожиться.

Но ветер все крепчает. К 8 часам вечера он бушует с такой яростью, что пену так и срывает с волн. Мы чувствуем, как ветер подхватывает судно.

Море становится все хуже и злее, корабль бросает вверх и вниз. Но мотор продолжает равномерно работать, и надо надеяться, что мы справимся и с этим штормом.

Барометр начал подниматься, так что самое худшее, пожалуй, скоро останется позади.

С севера, через пролив, надвигается туман. Не есть ли это признак, что ветер скоро стихнет? Надо надеяться. Но, черт побери, и летняя же погода!..

Среда, 24 июля. Мы все еще на том же месте у мыса Пуль в проливе Принца Карла. Пока нас треплет этот северный ветер, мы не можем никуда двинуться, ни за что взяться.

Вчера вечером погода пошла было на улучшение, так что мы подняли якорь и подошли опять к берегу, от которого нас успело отнести на порядочное расстояние. На глубине около пяти саженей[77] мы снова отдали два якоря. Они на этот раз забрали хорошо, и мы выключили мотор.

Судно простояло здесь всю ночь и продолжает стоять до сих пор, но сегодня не очень-то спокойно. Нас кидает волнами в разные стороны, и ветер такой, что мы даже не можем спустить шлюпку, чтобы на веслах добраться до этого низменного берега. Последний, впрочем, вряд ли представляет особый интерес, но все же было бы хоть какое-нибудь развлечение.

Да если бы еще знать, где искать более спокойную стоянку. Здесь поблизости нет ни одной такой, и нам приходится волей-неволей выжидать, пока погода улучшится. Вообще установится ли в этом году хоть сколько-нибудь сносная?

Что бы с нами было, если бы мы сейчас находились в открытом море? Мы, наверно, мечтали бы о стоянке хоть вроде этой. Поэтому мы должны быть довольны, что находимся здесь; и ведь всему на свете приходит конец.

Пока же мы по мере сил стараемся заняться чем-нибудь. Историк литературы Грёндаль изучает Вергеланна[78] и Уолта Уитмена, сочинения которых я случайно захватил с собой, и находит интересное сходство между выдающимся норвежским писателем и знаменитым американским – в отношении поклонения природе и ее прославления. Впоследствии он написал на эту тему несколько отличных статей. Итак, даже ненастные дни, проведенные у бесплодной Земли Принца Карла, принесли свои плоды.

Коре играет на скрипке и на гармонике. У команды, кроме еды и отдыха, всегда найдется та или другая работа. Якобсен, конечно, чистит и нянчит свое любимое детище – мотор.

Четверг, 25 июля. На следующий день все та же погода – воющий, холодный северный ветер и с утра мокрый снег, продолжающийся и днем. После полудня погода немного улучшилась, и мы отправляемся на берег, чтобы размять ноги.

Около половины одиннадцатого вечера погода настолько улучшилась, что мы запустили мотор и снялись с якоря, чтобы двинуться дальше на север.

Пятница, 26 июля. Однако барометр снова упал. Ветер перешел на запад и развел волну. Леденящий холод – и более чем кислое настроение на палубе.

Потихоньку двигались мы к северу, но в конце концов пришлось-таки миновать длинный ледник Бьюкенена[79], завернуть в «тихую» бухту между ледником и мысом Меррей[80], где мы и отдали якорь около 4.30 утра.

Здесь мы во всяком случае очутились в самых спокойных водах из всех, какие нам попадались до сих пор. Только бы не поднялся южный ветер. В таком случае придется уходить и отсюда и, миновав риф, находящийся к северу от нас, войти в пролив Принца Карла. В самом деле странная земля, где так трудно найти сносную якорную стоянку.

К утру снова поднялся крепкий ветер. Сейчас он наконец унялся. Тем не менее зима здесь продолжается, и больше чем когда-либо все приняло зимний вид. Снег и слякоть. Земля и море тонут в густо несущемся снегу. Что за пустыня! Только синие да грязно-бурые стены ледников, расположенных в непосредственной близости от нас, ухмыляются нам сквозь хлопья метели. Таков, значит, июль месяц!

Настроение подавленное, грустное. Мне наскучила эта однообразная страна, над которой беспрерывно воют бури. Если бы попасть хоть в какой-нибудь фьорд, мы могли бы выполнить кое-какие работы. Здесь же я не могу делать ничего другого, как исследовать морскую воду и содержащиеся в ней газы и определять концентрацию водородных ионов; но и это в конце концов надоедает.

26 июля, вечером. Мы поднялись поздно, позавтракали, съехали на берег и прогулялись по плоскому мысу Меррей. Там были сотни гаг обоих видов, обыкновенные и королевские, причем последние были даже многочисленнее. Они держались и на море около берега, а еще больше в лагунах.

Здесь несколько лагун. Они отделены от моря грядами из крупной гальки, нанесенной прибоем. Эти гряды следуют одна за другой, числом от пяти до шести, напоминая борозды на пашне.

Вся низменность этого мыса покрыта моренным щебнем, отшлифованным водой и перемешанным с галькой; там и сям видны лагуны и лужи.

Береговая полоса, обнажающаяся во время отлива, образована из чистого песка с примесью мелкой гальки, но без ила и грязи; там много круглых ямок с водой. Очертания их в точности повторяли очертания виденных нами на равнине в глубине острова полигонов, обрамленных камешками, – с той разницей, что здесь вместо жидкой грязи в круглых ямках стояла вода; кольца же или низкие валы из мелких камней были такие же.

Очевидно, эти углубления возникают вследствие того, что вода, расширяясь при замерзании, постепенно раздвигает эти каменные кольца или небольшие валы.

Мы прошлись к расположенному неподалеку леднику, и Коре совершил тут свое первое восхождение на ледник.

Перед ледником лежала большая морена из каменных глыб разных размеров и пород; крупные глыбы состояли из более твердых пород, а мелкие – из рыхлого растрескавшегося сланца.

Отдельные камни, мелкие и крупные, лежали врассыпную на поверхности ледника, словно их вчера только сюда набросали. Под крупными камнями виднелись находившиеся в стадии образования ледяные бугры (ледниковые столы).

Я часто раздумывал над тем, почему эти камни остаются лежать на льду, а не проваливаются в него. Казалось бы, по крайней мере летом мелкие камни, поглощающие больше солнечного тепла, чем белая ледяная поверхность, скорее должны были бы втаивать в лед, как, например, темная пыль, выполняющая углубления в снегу и во льду.

Не подлежит сомнению, что на солнце темная поверхность камней поглощает больше тепла, чем снег или лед. Но при охлаждении камень, лежащий на снегу или льду, уже вследствие своей большей теплопроводности будет холоднее на своей внутренней поверхности, чем окружающий снег на той же глубине.

Кроме того, когда снег или лед делается влажным, то при замерзании этой влаги на поверхности выделяется много скрытой теплоты. Поэтому охлаждение будет проникать в толщу снега и льда гораздо медленнее, чем в толщу камня. Нижняя поверхность последнего будет служить конденсатором для осаждения влаги и водяных паров, находящихся в снегу или пористом фирне, что вызовет образование на нем ледяной корки. Последняя во время охлаждения беспрерывно нарастает и вследствие этого поднимает камень.

Нечто подобное, вероятно, происходит с камнями, лежащими на рыхлой почве, и это служит причиной того, что, как говорится, мороз «выжимает» камни из земли. Когда поверхность ледника тает, то снег и лед вокруг камня тают быстрее, чем под самым камнем, если только последний не настолько тонок, что его нижняя поверхность, прогревшись сверху, станет теплее поверхности льда и снега. Но так как теплопроводность камня, хотя и превосходит теплопроводность снега или пористого фирна, все же не очень велика, то вышеупомянутые условия вызовут внедрение в снег или лед только очень тонких или шероховатых камней. Поэтому обыкновенные мелкие камни и более крупные глыбы склонны оставаться на поверхности, несмотря на то что сила тяжести должна была бы способствовать их погружению в пластичные массы снега или льда.

Ледник спускался здесь ровно и без всяких трещин к самым моренам у берега, так что взойти на него было легко.

Несколько южнее бухты ледник обрывается в море отвесной ледяной стеной, в которой можно было различить слабую слоистость.

Эти ледники на восточном берегу Земли Принца Карла вообще замечательны, в особенности ледник Бьюкенена, находившийся к югу от нас.

Обычно ледники связаны с горами и спускаются вниз по проложенным ими же долинам. Здешние же ледники расстилаются чаще всего плоскими покровами на предгорьях и, очевидно, покоятся на той же самой плоской прибрежной равнине, которая обнажена на юге и севере Земли Принца Карла.

В общих чертах все это напоминает плоский антарктический ледяной барьер, который, вероятно, простирается над плоской низменностью и частью над морем, как, например, к востоку от южного берега Земли Виктории, в районе зимовки Руаля Амундсена[81] в Китовой бухте.

Эти плоские ледники на Земле Принца Карла, очевидно, образованы и питаются преимущественно снегом, выпадающим на самой низменности, тогда как приток ледниковых масс, спускающихся с западных гор, видимо – во всяком случае во многих местах – играет сравнительно незначительную роль.

Образование этих местных ледников определяется условиями осадков и ветров, как будет объяснено ниже.