Осмотром места происшествия мы с Мироновым занялись сразу же, как только он появился на своей жёлтой «шестёрке» у почты. Ни на что другое он не захотел отвлекаться. Марину вместе с Пиратом мы отправили домой, наказав только, чтобы она передала Вере явиться на почту к шести утра. Потом надо было ещё взять у них обеих показания под протокол. Но это уже ближе к обеду. Пока не слышал Борисыч, я предупредил Марину, чтобы она ничего не говорила Миронову о пальце. Вера сцену с его использованием не видела, так что знали теперь о существовании этой улики только мы двое.

Криминалиста для этого случая тоже, видимо, не нашлось. Миронова вооружили фотоаппаратом, дактилоскопическим набором, пожелали успеха — да на том и занялись более важными, как они посчитали, делами.

Для Анатолия Борисовича такая командировка, в которой он совмещал функции следователя и криминалиста, не была первой. Он вполне сносно умел обращаться с гелями, кисточками и дактилоскопическим скотчем, расставлял номера перед каждой уликой, прежде чем сделать снимок, и надиктовывал на рекордер всё, что казалось ему на месте преступления важным. Местом преступления почтовый подвал можно было назвать с натяжкой: незнакомец ничего не взламывал, никого, кроме себя, не убивал, только разве попытался устроить поджог и немного попугал женщин. Максимум на что тянула бы его выходка, останься он жив, это хулиганство, то бишь грубое нарушение общественного порядка, совершённое с угрозой применения насилия. Ну, если не считать наличие пистолета, на который у него, возможно, не нашлось бы никаких документов. Впрочем, я полагаю, его и судить бы не стали, а сразу после психиатрического освидетельствования отправили бы в соответствующее заведение.

Что касается отрезанного пальца, то его я, на собственный страх и риск, изъял из подвала прежде, чем мы спустились туда с Борисычем. Если в городе так легкомысленно отнеслись к нашему инциденту, то и не стоило отвлекать тамошних рыцарей от борьбы с настоящим злом. Теперь это было моим личным делом, а хозяина пальца я надеялся отыскать в документах, касающихся владельцев ячеек. Где-нибудь в архивах они должны были сохраниться на почте.

Первым, что бросилось нам в глаза, когда мы с Анатолием Борисовичем спустились в подвал, было то, что труп, пролежавший в духоте почти сутки, не подавал никаких признаков разложения: кроме гари, не было других запахов, кожа на лице и на руках покойника казалась такой же, какой была и при жизни; кроме того, не наблюдалось даже окоченения. Борисыч с минуту провозился возле мужчины, пытаясь отыскать его пульс и уловить хотя бы малейшее дыхание. Дыра в голове никак не сочеталась с состоянием остальных частей тела. Да и сама она, как мне показалось, выглядела теперь чуть меньше. Возможно, подумал я, это со страху я вчера преувеличил её масштабы.

— Ты когда-нибудь видел такое? — посмотрел на меня снизу вверх Борисыч.

Его круглое лицо в круглых очках налилось краской и, казалось, вот-вот лопнет от напряжения. Он громко и тяжело дышал, словно перед этим пробежал стометровку. В городе это его природное свойство всех раздражало. Борисычу даже выделили отдельный кабинет, чтобы не слышать его беспрерывного сопения и не бояться, глядя на него, что он того и гляди упадёт в обморок.

Я поёжился, стараясь отцепить прилипшую к вспотевшей спине рубашку.

— Да я не так много вообще покойников видел, — признался я.

— А это, Алексей, очень необычно. — Борисыч отчего-то усмехнулся и добавил: — Он как-то необычно лежал? Да, как будто его застрелили.

— Что?

— Касл, — пояснил он. — Фраза из фильма.

Я и забыл об этой его фишке. Миронов при каждой возможности начинал цитировать какие-нибудь книги, фильмы или высказывания великих людей. Большинство из источников, кроме Конфуция или Ошо, были мне неизвестны. Иногда я начинал сомневаться, что такие люди или фильмы вообще существуют, а не являются плодом мироновской фантазии.

— А по часам есть какие-нибудь мысли? — спросил я. — Ради них он и явился на почту.

— Вижу-вижу. Механизм ещё более необычный, чем состояние трупа. Тело мы сегодня же отправим судмедэксперту. Интересно, что он скажет. Я уже представляю его лицо, — Борисыч снова усмехнулся. — Надеюсь, личность хотя бы смогут установить. От неё и станем плясать дальше. Ты согласен?

— Само собой. Надо поднять архивы. Ведь ключи от ячеек не выдавались кому попало. За каждым ключом числился определённый владелец. Про часы больше нет никаких мыслей?

— Есть одна. — Борисыч поднялся во весь рост, задышал ещё чаще и, достав из кармана пузырёк с розовыми таблетками, положил одну из них в рот.

— Не пью больше, Алексей, — объяснил он. — Зашился. Пилюли вот ещё прописали.

— Давно?

— Со вчерашнего дня. Сразу, как ты позвонил и меня определили на это дело.

— Серьёзный шаг.

— Необходимый, Алексей. По-другому нельзя.

Было что-то в облике Анатолия Борисовича совершенно новое, чего раньше я в нём не замечал. Его полное тело с короткими ножками, казавшееся всегда смешным, теперь обрело какую-то особенную монументальность, какую-то медвежью стать, от которой веяло внутренней силой. Даже выражение лица изменилось — сделалось строже, воинственней и, несмотря на круглость, острее.

— В общем, — добавил он, — часики мы оставим себе. Ни к чему они этим балбесам. Попробуем попозже разобраться в их назначении. У тебя в отделе имеется сейф?

— Имеется.

— Вот туда их и определим. До склада вещдоков, я уверен, они не доедут. Кто-нибудь из у́харцев наверняка присвоит себе. И мы потеряем важную улику.

— Полагаете?

— Ты, Алексей, за год тут совсем, смотрю, одичал. Не представляешь, как изменились кадры. Старая школа канула в лету. Молодёжь думает только о том, как бы срубить деньжат. Ничего не боятся и ничем не брезгуют. Времена меняются, Алексей. И нам этих перемен уже не остановить. Ну, это всё лирика. Пойдём, что ли, попробуем найти вход к ячейкам. Больно уж механизм, насколько я понимаю, мудрёный. Хочется посмотреть изнутри.

Борисыч, сняв с руки покойника часы, сфотографировал его и направился к выходу. Я последовал за ним, удивляясь создавшемуся положению вещей: получалось, что я утаил палец, а Борисыч решил не палить перед городскими часы. Расследование с первых же шагов пошло по довольно замысловатой схеме.

В шесть утра Вера подошла к почте. Мы как раз к этому времени закончили все дела в подвале и вышли на улицу, чтобы подышать свежим воздухом. Правда, свежим его можно было назвать с большой натяжкой, поскольку духота продолжала царить повсюду.

Я познакомил Миронова с хозяйкой почты, и все вместе мы снова зашли внутрь.

— Нам бы доступ в депозитарий, — обратился к Вере Борисыч. — Туда, где находятся сами ячейки.

— Понимаю, — кивнула Вера. — Только ничем не могу помочь. Я не знаю, где туда вход.

— Это как?

— А вот так. Никогда этим никто не интересовался. Я и в подвал-то вчера впервые спустилась.

— Становится всё интересней, — проворчал Борисыч. — А план почты имеется?

— Должен иметься.

— Посмотрим?

— Пройдёмте в мой кабинет, — не без гордости предложила Вера.

В кабинете она порылась в столе, потом на полках, заставленных картонными коробками с кучей макулатуры. Не обнаружив нужной бумаги, она открыла железный ящик, бывший когда-то сейфом, а теперь служивший, видимо, хранилищем для не относящихся к работе вещей.

— Да вот же он, — воскликнула женщина. — И кто его сюда сунул? План почты, будьте любезны, — она протянула следователю листок формата А3.

Миронов стал внимательно его изучать, периодически угукая и кивая сам себе головой.

— Насколько я понимаю, — сказал наконец он, — из помещения с инженерными коммуникациями есть отдельная дверь в депозитарий. Пойдёмте.

Мы дошли до нужного места. Именно сюда заходили слесаря, о которых Вера упоминала ещё вчера утром.

Внутри небольшого зала тускло светила одна единственная лампочка, подвешенная к потолку на железном плафоне, похожем на широкополый головной убор — японский амигасу. Лабиринты труб, колёса больших и маленьких вентилей; зелёные шкафчики для одежды; стол с наваленными в беспорядке разводными ключами, отвёртками и мотками иссохшей до состояния пластмассы изоленты. Сюда явно никто не заходил уже много лет. Однако никакой двери, кроме той, через которую мы вошли, нигде не было.

— Поможешь мне, Алексей? — спросил Борисыч, направляясь к шкафам.

Мы довольно легко сдвинули их с места. За ними и отыскалась нужная нам дверь.

— Сезам, откройся, — промолвил Миронов, взмахнув руками.

— Что там? — Вера с любопытством выглянула из-за шкафов.

— Электронный кодовый замок, — ответил Борисыч. — Только не работающий, поскольку отключён от общей сети.

— В комнате выдачи надо включить питание, — сказал я. — Там есть отдельная кнопка. Депозитарий работает от собственного генератора.

— Будь добр, Алексей, сгоняй.

— А мне что? — спросила Вера, не увидев за шкафами ничего интересного. — Может, я это… уже пойду?

— Не торопитесь, Верочка, — улыбнулся Миронов. — Вы нам потребуетесь для работы в архиве.

— В каком архиве?

— В том, который хранит имена всех тех, кто пользовался когда-то депозитарием.

— Да вы что? — почти взмолилась Вера. — Это сколько бумаг-то!

— Много?

— Конечно. Анатолий Борисович. Товарищ… э-э…

— Капитан, если угодно, — подсказал Миронов.

— Товарищ капитан, вы уж, пожалуйста, без меня. Я вам открою архив. Вы там делайте, что хотите. А у меня фитофтора.

— Что, простите?

— Картошку копать надо. Фитофторой побило. Затрепало в последнее время так, что огородом нет сил заняться. Выкапывать надо. А то совсем пропадёт. Пощадите, Анатолий Борисович. А к обеду я как штык в отделение. Дам вам все показания.

— Точно все? — прищурился Борисыч.

— Ну… — Вера слегка замялась. — Те, что относятся ко вчерашнему инциденту.

— Ну хорошо, — согласился Миронов. — Давайте ключи. Фитофтора — это серьёзно.

Дослушав их диалог, я проводил Веру, запер изнутри почту, быстро сбегал в подвал, включил генератор и вернулся в слесарную.

Борисыч что-то колдовал возле кнопок электронного замка.

— Когда ты решаешь загадки, — сказал он, — мир имеет смысл, и всё вокруг правильно.

Наверное, это была снова какая-нибудь цитата. Но суть происходящего я сразу понял. Вера, которой ничего не интересно, кроме картошки, разумеется, не знала о коде.

— Есть идеи? — спросил Борисыч.

— Никак нет. Разве что попытаться проломить стену.

— Ломать — дело нехитрое. Хотя, в данном случае, — мужчина постучал кулаком по двери, — дверь усиленная, как в банке. А стены метра полтора толщиной, судя по схеме. Так что придётся думать.

— Депозитарий, — начал я рассуждать, — построили в конце восемьдесят второго года. Вещь редчайшая даже по сегодняшним временам. А в восьмидесятых немного было специалистов, способных устранить неполадки, если бы таковые возникли. Если вообще не один-единственный, который всё и налаживал изначально.

— Согласен. Но что нам это даёт?

— А то, что, если мастер был один и устанавливал такие штуки, допустим, в ста подобных местах, то он не мог держать в голове коды от всех дверей. И записывать в блокнот было бы слишком неосмотрительно. Блокнот можно потерять, его могут украсть, или просто можно забыть его дома, отправившись в очередную командировку.

— Логично, — снова согласился Борисыч. — А вдруг был один универсальный код для всех подобных дверей?

— Да. Могло быть и так. И в этом случае у нас нет никаких шансов. Но установщик, с другой стороны, должен был подстраховаться на случай неожиданной смерти мастера. Он мог попасть в аварию, его могли зарезать в пьяной драке; да просто мог умереть, в конце концов, от инфаркта. Никто не кладёт яйца в одну корзину.

— Да, Алексей, мне нравится, как ты мыслишь. Так что давай искать, где в этой комнате нацарапаны цифры. Ведь это лучший способ не потерять код — оставить его рядом с замком. При том в таком месте, которое никому не придёт в голову подвергать реконструкции.

— Дверь? — предположил я.

— Проверено. На двери ничего нет. Даже в ультрафиолете не имеется никаких знаков. Ну, кроме вот этой надписи, — он показал на выгравированное в правом верхнем углу латинскими буквами слово «Цезарь». — Не иначе как фирма-производитель.

— А если сами кнопки проверить на отпечатки? В основном они наслоятся на нужных цифрах.

— Проверил. Здесь неплохо позабавились слесаря. Заляпали все кнопки так, что за солидолом с трудом можно различить цифры.

И всё же единственным предметом в этом помещении, который остался бы в целости при любых обстоятельствах, была только дверь. Я был уверен, что если и имелся ответ, то его следовало искать на двери.

Я подошёл в плотную к двери и стал её осматривать. Одну странность я всё же для себя отметил — цифры на панели ввода, расположенные в два ряда по пять, располагались не по порядку, а вперемешку: на первой кнопке была нарисована «5», на следующей за ней «2», потом «4», затем «0», «1» и так далее, без видимой закономерности. Я сказал об этом Борисычу.

— Да, я заметил, — кивнул он. — Но не усмотрел в этом системы. Просто так захотелось, видимо, «Цезарю».

И тут меня осенило!

— Анатолий Борисович! — воскликнул я. — А что если «Цезарь» — это не просто название фирмы, а указание на систему шифра, используемого в этом замке?

— Какую систему?

— Ну как же? — воодушевился я. — Шифр Цезаря. Вы в детстве не играли с друзьями в зашифрованные слова?

— Играл. Но такого шифра не помню.

— Самый простейший из его вариантов называется «ROT1». Это когда вместо правильной буквы пишется буква, следующая за ней в алфавите. Есть более сложные: «ROT2», «ROT3», «ROT4» и так далее. Цифра указывает на количество шагов, которые разделяют правильную букву в алфавите от подставной.

— Ну да, — почесал затылок Миронов. — Что-то знакомое. Только у нас этот шифр никак не назывался. И если в нашем случае это то, о чём ты говоришь, то как узнать шаг?

— Возможно, начальная цифра и указывает на сам шаг. Пять. Но это я так, навскидку. Первое, что пришло в голову.

— Первая умная мысль, — едва сдерживая смех, сказал Борисыч, — и ту высказала блондинка, — и тут же расхохотался. — Прости, Лёш. Это из «Визитёров». Само вырвалось. Не мог удержаться.

Я нисколько и не обиделся, потому как наверняка знал, что Миронов, сыпля цитатами, никогда не имел в виду никого лично. Это у него своего рода болезнь такая, вроде клептомании.

— Давай попробуем, — успокоившись, предложил он. — Значит, так… Шаг пять. Следующая два. Надо прибавить пять?

— Да.

— Тогда семь, — Борисыч нажал на семёрку — на табло загорелась первая цифра. — Четыре плюс пять — девять. Ага. Ноль плюс пять — пять. Есть. Один плюс пять — шесть.

На табло теперь значилось: 7956. Когда загорелась четвёртая цифра, раздался громкий щелчок. Дверь дёрнулась и немного сдвинулась с места.

— Ёшкин кот! — воскликнул Миронов. — Да ты гений!

— Только не говорите никому, что я такой умный, — зачем-то сказал я.

— Это цитата? — улыбнулся Борисыч.

— Нет. Но можете запомнить. Потом будете ссылаться на моё авторство.

Дверь оказалась толстенной и очень тяжёлой.

За ней было совсем крохотное помещение с механизмом, похожим на карусель. Только вместо кабинок на длинных планках — прямоугольные ящики в три яруса, такие же, как тот, что валялся открытым на полу за стеной, в комнате выдачи. В центре этой «карусели» находился чёрный металлический короб со всей электронной начинкой и с мотором, приводящим в движение всю эту компактную красоту. Ячеек я насчитал 136 штук. Как раз столько, сколько было ключей в сейфе около кассы, если к ним прибавить тот, что принёс с собой покойник.

— С виду ничего сверхъестественного, — осмотревшись, констатировал Миронов.

— По крайней мере, — сказал я, — ячейки теперь доступны, на случай, если потребуется их досмотреть.

— Пойдёмте тогда в архив, Алексей? Может быть, там попадётся что-то более интересное.