Рекламы орут; пестрые огни мигают в окнах, на стенах, в небе; поезда грохочут где-то в воздухе над головой; этажи бешено лезут друг другу на плечи – десятый, пятнадцатый, двадцатый. Это – Лондоны, Парижи, Берлины, заверченные в десять раз лихорадочней, это – Америка.

В минуту, по телефону, по телеграфу – сделать какие-то миллионы, на ходу проглотить чего-нибудь в баре – и в летящем вагоне десятиминутный отдых за книгой. Десять минут, не больше, и в десять минут надо иметь законченное, целое – и так, чтобы это летело, не отставая от стоверстного поезда – и так, чтобы это заставило забыть о поезде, о грохоте, о звонках – обо всем.

Это сумел сделать О. Генри (Уильям Сидни Портер; 1862–1910). В его коротких, острых, быстрых рассказах – конденсированная Америка… В кинематографе прежде всего – движение, во что бы то ни стало – движение. И движение, динамика – прежде всего у О. Генри; отсюда его плюсы и его минусы.

Читатель, попавший в кинематограф О. Генри, выйдет оттуда, освеженный смехом: О. Генри неизменно остроумен, забавен, молодо-весел… смешливый, насмешливый, легкий – быстрый язык, быстрый ум, быстрые чувства – в движении каждый мускул, как у другого национального американского героя – Чарли Чаплина…

Обычно, если только он не болен сентиментальностью, он смеется и шутит. Даже из драматического грима в нем иной раз все-таки выглянет все тот же неподражаемый Чарли Чаплин. Он, улыбаясь – голодает, улыбаясь – идет в тюрьму и, вероятно, умирает с улыбкой…

Эту неистребимую, упругую бодрость выковала в О. Генри вся его жизнь: от молота сталь становится крепче. Он сам жил в этих убогих меблированных комнатах, куда он не раз приведет с собой читателя; он сам проводил ночи на скамьях в парке; он – нью-йоркская богема, романтический американский бродяга. Из его биографии мог бы, вероятно, выйти превосходный фильм: О. Генри – приказчик в табачной лавчонке; О. Генри – фармацевт за стойкой аптеки; О. Генри – над гроссбухом в торговой конторе; О. Генри – три года в тюрьме. И после тюрьмы – не «Рэдингская баллада», а веселые, легкие, обрызганные смехом рассказы. Тот же самый удар, какой вдребезги разбил изнеженного, хрупкого Уайльда, из О. Генри высек первую искру творчества.

Нужда, лихорадка огромного американского города торопили, подстегивали О. Генри, он писал слишком много: иные годы по пятьдесят – шестьдесят рассказов. Оттого вещи его неровны… Но ведь один и тот же углерод, по-разному сочетаясь с другими элементами, дает и уголь, и графит, и алмаз. Во всяком случае, алмазы у О. Генри есть, и это ставит его вблизи таких мастеров новеллы, как Чехов и Мопассан. И надо сказать, что художественная техника О. Генри – по крайней мере, в лучших его вещах – острее, смелее, современней, чем у многих уже ставших классиками новеллистов.

Острый, сверкающий эксцентричной и неожиданной символикой язык – первое, что увлекает читателя О. Генри. И это не мертвый, механический эксцентризм в символике имажинистов: у О. Генри образ всегда внутренне связан с основной тональностью действующего лица, эпизода или всего рассказа. Потому-то у него всякий, самый необычный как будто, эпитет и образ покоряет, гипнотизирует…

У О. Генри блестящий язык обычно соединен с динамичным сюжетом. Любимейший его композиционный прием – это совершенная неожиданность развязки. Иногда эффект неожиданности очень искусно достигается автором при помощи того, что можно назвать ложной развязкой, то есть в сюжетном силлогизме читатель намеренно приводится к ошибочному выводу, а затем где-нибудь вдруг, в конце, крутой поворот – и открывается развязка совершенно иная…

К сожалению, в композиции рассказов О. Генри, особенно в переходах к развязке, есть однообразие: хроническая неожиданность теряет свой смысл, неожиданности – ожидаешь, исключение становится правилом…

Впрочем, у Толстого Катюшу Маслову Нехлюдов не меньше любил от того, что она была чуть-чуть раскосой. И указанные недостатки не помешали О. Генри стать одним из любимейших писателей в Америке и Англии.