Отключившись, Иван проспал, наверное, пару часов. Разбудил его громкий разговор в палате. Сосед Маркин расспрашивал только что поступившего к ним раненого из Сталинграда. Сейчас, в конце сентября, положение в городе было очень тяжёлое.

Приходя в себя после короткого сна, слушая неторопливый говорок раненых, Иван вспоминал, как начиналось отступление наших войск уже непосредственно к городу.

С того дня, когда погиб Николай Кивин, для Ивана и пошёл отсчёт. Страшный отсчёт тягостного этого отступления, когда наши части, обороняясь в кровопролитных боях, отходили всё ближе к Сталинграду.

Гитлер планировал захватить Сталинград уже к 25 июля. Соответствующие указания в директиве о летнем наступлении поступили группе армий «Б» ещё в апреле сорок второго года. Собрав огромные ресурсы в один железный кулак, гитлеровское командование ввело в бой дополнительные силы. Теперь здесь на отдельных участках противник имел численное преимущество почти в пять раз, а в орудиях и миномётах – в десять раз. При этом на данном направлении у фашистской Германии в те дни было абсолютное преимущество в танках и самолётах.

На пока ещё дальних подступах к Сталинграду всей этой нацистской махине противостояли исключительное мужество и самоотверженность наших бойцов. Тогда постоянно отходили, откатывались к городу. В отдельных боях побеждали и теснили врага, отбрасывая его назад. Но в те дни даже в случае отдельных побед на отдельных участках общая линия фронта неуклонно ползла на восток, поэтому отступали. А иногда на позиции уже закрепившихся частей нашей армии приходил приказ отступать. Так было надо.

Вспоминая это, Иван до боли сжимал кулаки. Как не хотелось отступать, особенно после таких побед, добытых непомерно высокой ценой. Ценой жизни наших ребят, вставших стеной на пути врага. А прекрасно оснащённый враг раз за разом всё рушил и рушил эту стену.

Поэтому много было тех, кто обрадовался, когда 28 июля 1942 года вышел сложный и по-разному воспринятый в армии приказ № 227 «О мерах по укреплению дисциплины и порядка в Красной армии и запрещении самовольного отхода с боевых позиций». Главный его призыв стал девизом наших воинов – «Ни шагу назад!». Иные говорили: «Наконец-то!» – так как считали, что если бы он вышел раньше, то наши войска и за Днепр бы не ушли.

На собрании, посвящённом изданию приказа, их командир старший лейтенант Компаниец сказал:

– Приказ товарища Сталина справедливый и своевременный. Я сам теперь буду, невзирая на лица, призывать трусов и паникёров к порядку. Погибнет Родина – погибнем и мы. Враг от нашего сопротивления в бою будет нести большие потери. Только так можно отстоять Родину, и Родина останется наша.

В самом конце он добавил совсем просто:

– Приказ очень хороший, товарищи, и если бы он вышел раньше, то не было бы таких безобразий, которые нам пришлось пережить.

Но Иван, понимая всю важность приказа 227, видел, как много неоправданных жертв и потерь он порождал, когда ему следовали слепо, буква в букву, не считаясь с текущей военной обстановкой. Когда не отступать было нельзя, исходя из простой целесообразности.

После прочтения приказа, когда их всех построили, старшина Охримчук не выразил никаких возвышенных эмоций. Потом он, как показалось Ивану, немного пренебрежительно отдал ему копию этого документа, пробурчав при этом:

– Ну и приказ… Так его раз так! Можно подумать, мы без него не справились бы. И так понятно, что в отступлении нашем – смерть всему. А мы как дрались, своей крови не жалея, так и дальше драться будем. Я никогда не отступал от страха и не бежал и в будущем не отступлю назад без приказа. И фрыца буду беспощадно стрелять, пока в силах держать автомат, а не станет сил – зубами немца грызть буду.

Сказал он это на всякий случай тихо и только Ивану. Понимал, что ни к чему зазря с огнём играть. Всем было понятно, что за реакцией всего личного состава на данный приказ зорко следит особый отдел НКВД, в том числе через своих осведомителей, которых везде хватало. Многие потом за резкие, осуждающие, «панические» или «упаднические» высказывания по этому приказу поплатились. Иные – и ни за что. Сболтнули сгоряча, кто-то услышал, передал – и был арестован человек, а то даже и расстрелян.

Иван много раз потом перечитывал этот приказ. Он совсем не был похож на другие. Сквозь обязательную жёсткость и суровость в тексте проглядывало какое-то личное обращение к каждому. К нему, к Ивану, лично, и это не могло оставить его равнодушным.

Приказ был о том, что враг, не считаясь с большими потерями, лезет вперёд, рвётся вглубь страны, опустошает и разоряет наши города и сёла, насилует, грабит и убивает население. О том, что немецкие оккупанты рвутся к Сталинграду, к Волге, что часть войск Южного фронта, идя за паникёрами, оставляет наши города без серьёзного сопротивления и без приказа Москвы.

И это было правдой.

В приказе также говорилось, что население нашей страны, с любовью и уважением относящееся к Красной армии, начинает разочаровываться в ней, теряет веру в неё, а многие проклинают её за то, что она отдаёт наш народ под ярмо немецких угнетателей, а сама откатывается на восток.

И это отчасти тоже было правдой. Той горькой правдой и горем, которого Иван с товарищами сполна хлебнул, отступая к Волге.

В приказе шла речь о том, что мы уже не имеем возможности отступать далее, что каждый новый клочок нашей оставленной территории будет усиливать врага и ослаблять нашу оборону, нашу Родину. В приказе 227 прозвучал главный призыв: «Ни шагу назад без приказа высшего командования!»

Сообщалось также, что мы можем выдержать удар врага, так как наши фабрики и заводы работают теперь прекрасно и фронт получает всё больше и больше самолётов, танков, артиллерии, миномётов.

«Эх, скорей бы, – думал тогда Иван, – убедиться нам всем в этом на собственной шкуре…»

Утверждалось, что, для того чтобы выдержать удар, нам не хватает порядка и дисциплины в ротах, батальонах, полках, дивизиях, в танковых частях, в авиаэскадрильях, что в этом теперь наш главный недостаток: «Мы должны установить в нашей армии строжайший порядок и железную дисциплину, если хотим спасти положение и отстоять Родину».

И это тоже было справедливо. Иван соглашался с тем, что это было серьёзным недостатком, но он был уверен, что – не главным.

А приказ рубил: «Нельзя терпеть дальше командиров, комиссаров, политработников, части и соединения которых самовольно оставляют боевые позиции. Паникёры и трусы должны истребляться на месте».

Иван был согласен с тем, что паникёры и трусы в наших рядах представляют серьёзную опасность в бою. Не раз он сам был свидетелем того, как такие настроения, словно огонь сухую солому, мгновенно охватывали ряды бойцов. А несколько трусов, побежав, легко могли увлечь в отступление других бойцов, открывая фронт врагу. Но как их всех можно «истребить на месте», Иван плохо себе представлял. Для него это было мучительно тяжело, почти невозможно.

В приказе 227 приводился «удачный» пример использования фашистами штрафных рот и заградительных отрядов и предлагалось «поучиться в этом деле у наших врагов – для одержания над ними потом победы». Эта часть приказа была для него самой трудной. Он долго размышлял над этим, но так ничего и не решил для себя.

Некоторые осторожно высказывали своё мнение, считая, что в свете этого приказа из-за отдельных панически настроенных бойцов могут невинно пострадать хорошие командиры.

Да, по-разному отнеслись к этому приказу. Сопровождая легкораненых бойцов в батальонный медпункт, он услышал, как военврач второго ранга, горячо обсуждая с медработниками последствия приказа, сказал:

– Под шумок свои будут стрелять в своих. При отступлении заградотряд будет задерживать отступающих, а последние, отходя с оружием, могут сами открыть огонь по заградотрядам. А немцы в это время будут захватывать территорию. Заградотряды не помогут. Это не то что у немцев: хватает пулемётов на передовой линии и в заградотрядах. У нас, если поставить пулемёт в заградотряде, его не будет на передовой линии.

И с этим Иван не мог не согласиться.

Среди младшего комсостава многие так и говорили: «Штрафные батальоны – вещь неплохая, но с ними получится так же, как и с дисциплинарными батальонами. На протяжении месяца весь командный состав пойдёт в штрафные, а воевать будет некому».

В самой идее заградотрядов для «истребления трусов и паникёров на месте» Ивану виделось что-то неестественное, варварское, сродни бесчеловечному наказанию децимацией в римских войсках, о которой он знал ещё со школы. Децимация, когда за провинность одних солдат жестоко наказывался смертью каждый десятый воин, хорошо способствовала укреплению дисциплины в рядах римских легионеров, но какой это достигалось высокой ценой!

У них в части произошёл трагический случай, когда к ним поступило пополнение молодых воинов-связистов.

Один из лейтенантов из-за того, что не успел сориентироваться на местности и не смог вовремя установить прервавшуюся с одним из подразделений связь, был отдан под трибунал. Скорый суд на месте приговорил его к расстрелу. В другое время он мог бы отделаться штрафной ротой. В другое время, но не сейчас, когда ему просто не повезло. Хотя, как это уже понимал Иван, на войне никогда не угадаешь, где и в чём тебе «повезёт», а где – нет.

Расстрел произвели у штаба, на откосе крутого берега реки, перед строем его товарищей. Ивану навсегда горячо вплавилось в память, как перед строем стоял совсем молодой мальчик, их товарищ, в расстёгнутой гимнастёрке, без ремня, без фуражки. Красивое его лицо с правильными, как принято говорить, чертами было совершенно растерянным. Он был бледен и, казалось, ничего не понимал: почему он, вчерашний школьник, добровольно написавший заявление на фронт, пошедший на войну с горячим и искренним желанием защитить свою Родину от нашествия врага, подвергается сейчас жесточайшему смертельному наказанию. Расстрел произвела охрана штаба. Ивану хорошо запомнились отстранённые и равнодушные лица крепких, хорошо одетых и вооружённых автоматами бойцов охраны в момент исполнения приговора.

Похожих случаев, к сожалению, было много.

Как потом показал опыт, вся тяжесть приказа 227 обрушилась в первую очередь на рядовых, а также младший и средний комсостав, который непосредственно находился в боях, в меньшей степени затронув старшее и высшее командование. Иван также потом убедился, что во многом деятельность заградительных отрядов Сталинградского фронта не была такой «варварской», как ему представлялось вначале.

В период ожесточённых боёв с противником они сыграли и свою положительную роль в деле наведения порядка в частях и предупреждения неорганизованного отхода с занимаемых рубежей, а также возвращения солдат на передовую. Почти всех бойцов, сбежавших с передовой и задержанных заградотрядами, просто возвращали в их части и на пересыльные пункты. Совсем малая часть направлялась в штрафные роты и батальоны. И только единицы из тысяч бойцов были расстреляны. Нередко заградотряды сами вступали в бой и задерживали продвижение врага.

Но, несмотря на это, Иван так и не смог избавиться от тяжёлого чувства, порождённого осознанием того, что в его армии, в которой воюют он и его товарищи, настоящие его братья, существует такое чуждое, чудовищное явление, как заградотряды, порождённое, в свою очередь, таким своевременным и всё-таки правильным приказом № 227.

Приказом, в котором впервые открыто и честно была показана вся нависшая над страной смертельная опасность. Приказом, в котором громко, доходчиво и чётко было предъявлено требование к каждому воину прекратить отступление. Приказом, который, с одной стороны, укреплял воинскую дисциплину, а с другой – карательные функции которого повисали дамокловым мечом над головами командиров и солдат, особенно в условиях отступления по объективным причинам, при отсутствии чёткого взаимодействия и взаимосвязи в военных действиях. Усугубляло такое действие приказа и множество случаев несправедливого его применения.

А ещё думалось Ивану: «Приказ приказом, но и вклад политработников в воздействие на сознание наших бойцов нельзя отрицать. За этот трудный год войны политработники тоже, как и все, научились многому».

Всё меньше оставалось на виду трусов и болтунов, говоривших с солдатами и командирами одними лишь пустыми «лозунгами». Такие, конечно, всегда были, и осталось их немало, но на передовой их становилось всё меньше и меньше. Всё-таки больше появлялось других. В атаку такие политруки всегда поднимались в числе первых, этого у них не отнять. А главное – многие из них перестали декламировать бойцам передовицы из «Правды» и «Красной звезды», а читали солдатам письма от родных, которые уже побывали под фашистской пятой и чьи районы были освобождены. Они там такое писали о зверствах немцев и полицаев на оккупированных землях, что после этих политзанятий все были готовы фашистов голыми руками рвать. Какое уж там – отступать без приказа.

«Без такого приказа сейчас нельзя», – подумал Иван.

Приказ 227 ни в коем случае не ставил под сомнение мужество и героизм защитников Родины и саму значимость каждой победы над врагом.