Нам суждено совсем иное, чем слёзы, боль, тоска, печаль,

Ведь та земная восхищённость – льдов пустота. А-ля январь,

Раскинув руки, рвётся ввысь, желая утонуть в снегах,

Иль май цветочный лезет вниз, желая в водах спрятать страх…

Быть может, мир людской не жалок в своём желанье стать Земфирой?[1]

Хоть это «ложь во имя мира», не каждый хочет быть могилой:

Молчать безбожно каждый миг и лгать о будущих свершеньях,

Гадая – тот ли Божий лик, что так достоин восхищенья.

Быть может, суждено иное, чем пустота в душе хрустальной?

Всё потому, что мир наш лютый – опять фальшивый и зеркальный:

Он тонет в муках озаренья и новизны той вдохновенья,

Что не дарует восхищенья от лика павшего мгновенья

И, тратя адские сомненья, опять нас тащит в недра боли,

Надеясь, что хоть в этот час мы все поймём печали зо́лы,

Вздохнём глубо́ко и с надеждой вернёмся в рай наш безмятежный,

Что близок нам тоской прилежной, но так далёк для душ невежных[2].

И нам даровано другое: не слёзы, боль, печаль, тоска.

Во имя грусти нашей нежной ты ведь поймёшь наверняка,

Что вдруг застынут эти слёзы от горя и печали мира,

И пусть жестоко и уныло, под бойкий ритм стихов Шекспира

Зажжётся вмиг блеск Альтаира; и свет ослепит то созданье,

Что опорочит всё сознанье и обернёт весь мир в страданье…

А ты полюбишь эту боль, тоски неведомой волненье

Лишь потому, что эта жизнь – для нас всего лишь приключенье.