Габриэль обратил внимание на этого типа потому, что тот сражался с луковым супом. Именно так. Сражался. Причём героически. Сыр не только висел на ложке и стекал с краёв горшочка, но и тянулся за ножом, которым мужчина пытался себе помочь. Барро самодовольно усмехнулся. Конечно, есть французский луковый суп – та ещё задача. Ничуть не легче, чем, скажем, омара. Но если с омаром Барро сошёлся накоротке только в последние года три – до того как-то не складывалось, – то уж по французскому луковому супу он был специалистом старым и опытным.

– Бесполезно, мистер, – добродушно заметил он со своего кресла.

– Што, шроштите? – отозвался посетитель, а затем, сделав отчаянное усилие, протолкнул внутрь изрядный кусок расплавленного сыра, который ему наконец удалось откусить, и повторил вопрос: – Что, простите?

– Я говорю, нож вам не поможет. Только ложка и зубы.

– Да? – Мужчина озадаченно покосился на горшочек.

– Точно, – авторитетно заявил Барро и привычным жестом пригладил свою всё ещё роскошную шевелюру. – Тут главное – решительность. Отложите в сторону все побочные предметы, наклонитесь пониже – и вперёд. Работать зубами.

– Вы думаете? – с сомнением произнёс посетитель, заглядывая в горшочек.

Барро поощрительно улыбнулся. Всё, что требовалось, он уже сказал. Остальное зависело от самого едока.

«Ле Гран Кафе» больше славилось рыбными блюдами. Но и луковый суп тут готовили вполне себе ничего. Не хуже, чем в «Максиме». Но идти в «Максим» днём… ну он же не этот чёртов американский турист. Кхм, то есть… с формальной точки зрения как раз да – и турист, и американский. Но это ведь только с формальной. А на самом деле всё обстоит с точностью до наоборот. Он никогда в жизни не был туристом и не собирался им становиться даже сейчас, на старости лет. Что бы там ни казалось. Так что днём он с удовольствием заходил в эти милые кафе на парижских бульварах, которых, к сожалению, осталось не очень много. Всё занял этот чёртов фастфуд. Всякий: китайский, японский, мексиканский, американский… Но здесь, в окрестностях Опера Гарнье, которую в Штатах совершенно непонятно почему называли Гранд-опера, они ещё встречались. «Ле Гран Кафе», «Ле Кардиналь»…

– Уф, – сыто выдохнул мужчина, отодвигая от себя горшочек. – Знаете, всегда мечтал поесть лукового супа в небольшом кафе на бульваре Капуци… Капуцинок, конечно. Знаете, у нас почему-то все уверены, что этот бульвар называется бульваром Капуцинов. И только приехав сюда, я узнал, что это ошибка.

– У вас?

– Ну да, у нас, в России.

– Вот как! – удивился Барро. – А я, честно говоря, по вашему акценту отчего-то посчитал вас австралийцем.

– Забавно. Австралийцы были уверены, что я американец.

– Вы были в Австралии?

– Ну, где я только не был… Теперь вот и во Франции побывал.

– Туристом?

– Да нет, по работе. А вы?

– Слава богу, теперь нет, – улыбнулся Барро и, свернув газету, поднялся из-за стола. – Ну, благодарю за компанию.

– Взаимно, – улыбнулся в ответ посетитель.

И Барро понравилась его улыбка. Она ничем не напоминала те, которыми люди привыкли обмениваться в этом мире. Улыбки-витрины, улыбки-штампы, улыбки-привычки. Эта же была… доброй. Такой, какую Барро уже и забыл когда встречал.

Барро прожил довольно интересную жизнь, но обратной стороной этой интересности было то, что вокруг него постоянно крутились люди, которые пытались его убить. Поэтому он приобрёл привычку, ставшую уже почти рефлексом: всегда проверять людей, в силу каких бы то ни было причин оказавшихся слишком близко к нему. И потому, уже выходя через стеклянные двери, он послал лёгкий ментальный импульс в сторону неожиданного соседа по кафе. Он сделал шаг, другой, третий, а затем, когда зеркальная витрина кафе закончилась, остановился и вытер внезапно выступивший пот. Всё это время он мило разговаривал с мутантом…

* * *

– Мистер! Какая неожиданная встреча! – Барро подошёл к столику, за которым расположился его давешний сосед по «Ле Гран Кафе».

Встреча на первый взгляд действительно выглядела неожиданно. Ибо на этот раз она произошла не в кафе на Больших бульварах, а в небольшом уютном ресторанчике, расположенном прямо на Эйфелевой башне. Ну скажите на милость, как могут два человека, случайно пересёкшись в одном конце Парижа и даже не познакомившись толком, на следующий день оказаться в одно и то же время в одном и том же месте? Только случайно!

– Да, вы правы, – произнёс русский, поднимаясь из-за столика и делая шаг навстречу. – Неожиданная, но для меня очень приятная.

– Ну, если так, давайте уж познакомимся. Габриэль Барро. Свободный художник.

Русский представился. Барро вслушался в звуки незнакомого имени. Западная часть Европы была в зоне ответственности Второй международной миротворческой бригады. И вчера он со своего компа проник в её базу данных. Такого имени в списках не было. Значит, этот мутант либо сделал себе новые документы, либо неучтённый. И в том, и в другом случае это было хорошо. Потому что и за выявление неучтённых, и за поимку скрывающихся платили больше. Барро уже несколько лет назад, как только родилась внучка, отошёл от дел. Однако если судьба подбрасывает шанс немного подзаработать, Габриэль никогда не отказывается от того, чтобы пополнить свой счёт. Это было непреложным правилом.

– Работа уже закончилась?

– Да, сегодня на конференции свободный день. И я с утра сходил в Лувр, а пообедать решил у старика Мопассана.

– Мопассана?

– Вы не знаете? – улыбнулся русский, и, вот дьябло, опять очень мило и бодро. – Это же очень известная байка. Когда Эйфель возводил эту башню, против неё восстала буквально вся парижская интеллигенция. И Ги де Мопассан был одним из самых яростных её противников. А затем, по окончании строительства, он стал завсегдатаем этого ресторана. И когда репортёры спросили его, почему он, столь яростный противник башни, каждый день обедает в её ресторане, Мопассан ответил, что ненавидит панораму Парижа, над которой возвышается эта уродливая конструкция. А здешний ресторан – единственное место, откуда она не видна.

Барро запрокинул голову и рассмеялся. Байка действительно была славная. Её стоило добавить в своё собрание. Но этот жест был призван ещё и замаскировать его отношение к тому, что в ресторане немного сгустился воздух и стало несколько темнее. Он не собирался рисковать и для начала решил прощупать окрестности. Мутанты обычно несклонны искать общества друг друга, если, конечно, их ничто не держит рядом (например, служба в какой-нибудь международной миротворческой бригаде), однако кто его знает, какие порядки у них в России. Говорят, они все там поголовно приверженцы коллективизма.

– Присаживайтесь, – предложил русский.

Похоже, он ничего не заметил.

– С удовольствием. – Барро опустился на стул напротив. – Что вы заказали?

– О, я неоригинален. И в любой стране стараюсь пробовать те блюда, которые считаются гордостью национальной кухни. Этого правила мне не удалось придерживаться только в Лондоне. Признаюсь честно, там я однажды даже обедал в «Макдоналдсе».

– Да вы что! – изумился Барро. – Соболезную. Впрочем, говорят, что такого понятия, как британская кухня, просто не существует. Ну а что вы заказали сейчас?

– Прошу прощения, – смущённо развёл руками русский, – устрицы.

– За что же прощение?

– Ну… я слышал, что по правилам их следует есть в те месяцы, в названии которых есть буква «р». Май, увы, к ним не относится.

Барро покровительственно кивнул:

– Ничего, дерзайте. Такое правило действительно есть, но проистекает из тех времён, когда всех моллюсков собирали на отмелях и ни о каких устричных фермах никто и слыхом не слыхивал. Соответственно, их очень быстро подчистую съедали. Поэтому и придумали это правило. Чтобы дать устрицам в летние, наиболее, так сказать, благоприятные, месяцы хоть немного подрасти. А сегодня этим можно пренебречь. Тем более если вы не собираетесь вернуться в Париж в этом сентябре.

– Да нет, вряд ли. То есть я бы, наверное, был очень не против, но дела, знаете ли…

– А чем вы занимаетесь, если не секрет?

– Да нет, не секрет. Я учитель.

– Учитель?

– Да, школьный учитель.

– В обыкновенной школе?

– Ну… не совсем. В валаамской.

– Простите?

– У нас на севере есть такое озеро. На нем ещё стоит знаменитый православный монастырь. И при нём школа. Для особо одарённых детей. То есть сейчас уже такие школы есть не только на Валааме. Сейчас у нас целая сеть – больше сорока школ. Они все так и называются: валаамские школы. Но я работаю в той, с которой эта сеть начиналась.

– Для особо одарённых, говорите, – задумчиво повторил Барро.

Пожалуй, с этим неучтённым не стоило торопиться. Похоже, всё гораздо интереснее, чем он предполагал. Школа для особо одарённых… Лучшего прикрытия для целой организации нелегальных мутантов не придумаешь. Причём отбирать их можно уже с детского возраста. И формировать так, как тебе нужно. Да-а-а… этим жадным дядям из ООН и Комитета по контролю придётся изрядно раскошелиться.

Барро довольно улыбнулся и повернулся к собеседнику:

– Как интересно! Расскажите мне о вашей школе…

* * *

– Давно ждёте? – поинтересовался Барро, присаживаясь за столик. Несмотря на обеденный час, в этом кафе было малолюдно.

– Да нет. – Русский уже сворачивал газету. – Минут пять, не более. А кафе действительно уютное. Спасибо.

– Ну а после того как попробуете здешние виноградные улитки, вы будете благодарны мне до конца своих дней, – пообещал Барро.

– Ни минуты не сомневаюсь, – с самым серьёзным видом произнёс русский. После чего они оба рассмеялись.

Затем Барро полез в карман и достал небольшой голо-снимок.

– Вот, как и обещал. Моя внучка, Роза-Эмилия де Леон Барро.

Русский взял фотографию, скачанную вчера Барро из Интернета, с которой глядела симпатичная девочка лет четырёх с небольшим («Буду я ещё мутанту показывать свою настоящую внучку»), и принялся её рассматривать.

– Славная девчушка. Мы начинаем работать с детьми как раз именно с такого возраста. – Русский снова вгляделся в фото и задумчиво произнёс: – Странно, она очень мало на вас похожа.

– Да, вся в невестку, – вздохнул Барро. – Ну ничего, надеюсь, внук за меня отомстит. А вот и улитки…

Когда официант расставил на столике вазочку с маслом, маленькие булочки, два бокала вина и две сковородки, в маленьких выемках которых доходили до кондиции виноградные улитки, Барро наклонился, втянул носом воздух и блаженно улыбнулся.

– А знаете, – заявил он, вооружившись щипчиками и маленькой двузубой вилочкой, – у меня есть одна гастрономическая теория.

– Гастрономическая теория? Интересно.

– Я считаю, что все самые знаменитые блюда национальных кухонь были созданы… от безысходности. Возьмите, например, пиццу. В семье некоего неаполитанского рыбака в один прекрасный день кончились продукты. Ну практически. То есть из того, что у него в доме осталось, ничего привычного приготовить было нельзя. Ну что можно сделать из горсти муки, давленого помидора, крошечного кусочка сыра и ломтика ветчины? Но его жена творчески подошла к задаче накормить мужа. И вот теперь мы имеем возможность наслаждаться пиццей. – Барро захватил раковину щипчиками, зацепив вилочкой тело улитки, ловко извлёк её наружу и отправил в рот, а затем продолжил: – Или, скажем, фондю. Несколько швейцарских пастухов, пасших свои стада на альпийских лугах, также остались с бутылкой вина, засохшим сырком и зачерствевшим до каменного состояния куском хлеба. Ну кому могут понравиться такие продукты? Но пастухи нагрели вино, растопили в нём сыр и, наколов кусочки старого хлеба на веточки, принялись макать их в получившуюся смесь.

Барро проглотил следующую улитку. И окинул взглядом небольшой зальчик. Пожалуй, уже можно…

Он выбрал это кафе, затерявшееся в улочках Монмартра, как раз потому, что в обеденное время здесь отчего-то было не слишком людно. Впрочем, нынешний Монмартр – это некоторым образом гетто, в котором проживают арабы, эстонцы, марроканцы и таджики. А им во французском кафе делать нечего. Ну а базилика Сакре-Кёр, вокруг которой обычно и нарезают круги многочисленные туристы, расположена в четырёх кварталах отсюда. Так что и любопытные сюда не добирались. Ну почти. Поэтому спланированная операция должна была пройти без лишних глаз. Но сначала надо было закончить с деликатесами.

– Так и виноградные улитки, – произнёс Барро, расправляясь со следующей, – скорее всего, результат того, что семья какого-то бедного виноградаря дошла до ручки. И у него в доме осталась всего лишь пара ложек масла. Так что пришлось срочно искать что-нибудь, чем можно было набить желудок. И вот извольте: у нас на столе знаменитое блюдо национальной кухни. – Он доел последнею улитку. На сковородке у русского оставалось ещё три.

– Действительно интересная теория, – отозвался тот, – и вполне имеющая право на существование. Хотя и не всеобъемлющая. Как, например, быть с чешским блюдом «печено вепрево колено» или тем же французским фуа-гра?

– Ну я же не претендовал на всеобщее объяснение. – Барро, взяв салфетку, прижал её к губам.

В кафе тут же потемнело, воздух сгустился и потяжелел. Для того, что он собирался предпринять, не нужны были свидетели, поэтому шестеро посетителей за соседними столиками, двое скучающих официантов и одна официантка, а также бармен впали в лёгкий транс, не мешающий им заниматься своими делами, но полностью выключающий их из происходящего. Так, бармен с окаменевшим лицом продолжал протирать пивной стакан, который он взял в руки за мгновение до этого. Да, Габриэль Барро мог собой гордиться. В его возрасте большинство уже были ни на что не годны, а он сумел взять под контроль десять человек, причём не шибко-то и запыхался. Барро с самодовольной улыбкой привстал с кресла, а затем… ему засветили в лоб с такой силой, что он мгновенно опрокинулся на спину…

* * *

Очнулся Барро оттого, что кто-то настойчиво стучал ему в барабанную перепонку. Некоторое время он лежал неподвижно, только морщась, а затем открыл глаза. Перед его взором был потолок. Белый. Подвесной. В клеточку. С матовыми прямоугольниками ламп дневного света. Они не горели, а в том месте, где Барро лежал, было светло. Даже слишком светло для того, чтобы оставалась призрачная надежда на то, что он всё ещё находится в кафе. Значит, это либо тюрьма, либо больница.

– Добрый день, Габриэль.

Значит, тюрьма. Барро медленно повернул голову. Рядом с его постелью сидел русский в накинутом на плечи белом халате. Хм… Барро скосил глаза. На груди было закреплено несколько датчиков, в носу торчали две трубки, а на левую руку надета манжета, от которой отходило два толстых провода. Один синий, а другой красный. Как в мине. Ну а тот звук, что так напрягал его барабанную перепонку, издавала капельница, висевшая на стойке с левой стороны. Больница?

– Я пришёл попросить у вас прощения. – В голосе русского слышалось искреннее раскаяние.

– За что?

– Дело в том, что это я вас… – вздохнул русский.

– А что со мной?

– Инфаркт. Обширный. То есть в наше время всё это лечится, но…

– Понятно.

Барро замолчал, размышляя над услышанным. Что-то не вязалось. Если он в больнице, то почему этот урод не улепётывает так, что пятки сверкают, а если в некой специальной больнице-тюрьме подпольной организации мутантов, какого дьявола вообще с ним разговаривают? Хотят перевербовать? Смешно. Откуда и куда? Из одиночного отставного охотника за головами в…

– Как вы себя чувствуете?

Барро прислушался к себе.

– Да вроде ничего.

– Ну слава богу!

– Что?

– Извините, традиционное русское присловье.

– А… как это вы меня?

На лице русского вновь нарисовалось виноватое выражение.

– Чисто рефлекторно. Извините. Вы попытались ударить в тот момент, когда я был к этому совершенно не готов. Вот и сработал на автомате. На ментальном уровне всё происходит намного быстрее, чем при физическом контакте.

Барро грустно усмехнулся. Ну да, всё верно. Именно в тот момент, когда он был не готов. Всё по плану. Он покосился на русского, смотрящего на него глазами побитой собаки. Надо же, виноватым себя чувствует! Да что такое творится-то?

– То есть вы ударили меня ментально? Мне показалось, что кулаком. В лоб.

– Да нет, ну что вы. Если бы так, я бы успел притормозить.

Барро мгновение раздумывал, но затем решительно упёр в русского обвиняющий взгляд и медленно, с расстановкой произнёс:

– То есть вы признаёте, что вы мутант?

– Мутант? – С лица русского ушло виноватое выражение, и он посмотрел на Барро уже с интересом. – Так вот оно что!

Барро молча смотрел на него, всем своим видом демонстрируя ожидание ответа. Русский улыбнулся.

– Что вы знаете о мутантах, Габриэль?

– Да уж не меньше вашего, – огрызнулся Барро. – Сам такой. Шестая международная миротворческая бригада. Слышали?

– Да. По России работала Третья. У некоторых моих учеников там служили родители. Примерно у трети. Остальных мы отобрали среди обычных детей.

Барро усмехнулся. Он оказался прав. Всё точно. Организа… И тут до него дошла вторая половина фразы. Барро вытаращил глаза:

– Обычных? То есть вы имеете в виду…

– Да, в обычных семьях, – утвердительно кивнул русский.

Барро скривил губы в презрительной усмешке:

– Бросьте. Меня этими сказочками о том, что мутанты появились сами по себе, не обманешь. Я знаю, как возникли мутанты.

Русский покачал головой:

– Да-а… надо же… Габриэль, вам знакомо понятие «рекомбинация генов»?

– А это здесь при чём?

– В человеческом геноме около ста сорока тысяч генов. Представьте, сколько комбинаций можно составить из такого количества операционных единиц. Конечно, существуют ограничения, снижающие число вариантов на пару-тройку порядков, но всё равно их чёртова уйма. Мы знаем, за что отвечает около тридцати процентов из них. Но этого недостаточно. Потому что часто на какую-нибудь функцию влияют сразу две или три группы органов. И если мы тщательно не отследим их все, то будет как с тем страдающим склерозом джентльменом, который очень удачно и свет в туалете включил, и погасил, и бумагой воспользовался, и руки вымыл со всем тщанием, а вот штаны снять позабыл.

– Ну и к чему вы рассказали мне это?

– А к тому, что единственное, чем генетики занимались и занимаются до сих пор, – это… отслеживание, чтение, изучение того, что уже создано природой и Творцом. Понимаете? И как максимум робкие попытки это повторить. Иногда на совершенно другом геноме, но всего лишь повторить. Да, на публике это выглядит чрезвычайно эффектно: дельфины с жабрами вместо лёгких, зубры с коровьим выменем, кошки, светящиеся в темноте. Но всё это – всего лишь зубрёжка, повтор, взять нечто уже существующее в одном месте и старательно скопировать другое. Понимаете?

Барро закрыл глаза и некоторое время лежал неподвижно. А затем открыл их, облизал губы и хрипло спросил:

– То есть вы хотите сказать: то, что нам в Шестой международной миротворческой бригаде преподносили как байки для простаков, и есть правда?

Русский согласно наклонил голову:

– Да, Габриэль. Мутанты – не модифицированные учёными простые люди… То есть в вашем конкретном случае это, конечно, так. Но все модификации, которые были внесены в наши гены, скопированы с уже существующих генов других людей. Причём только та их часть, по поводу которой учёные уже были уверены, что «сняли все штаны». – Он сделал паузу, а затем продолжил: – И на самом деле нельзя сказать, что мутанты – модифицированные обычные люди, это обычные люди – недоразвившиеся мутанты. Хотя какие «мутанты»… просто следующее поколение людей.

Барро хмыкнул и поскрёб щёку.

– То есть ваша школа…

– Предназначена для того, чтобы следующее поколение людей полностью развило заложенные в них способности. Вы знаете, в Средние века и во времена Раннего Возрождения таблица умножения была составной частью выпускного экзамена за университетский курс, а сейчас она – часть школьной программы, предназначенной для усвоения детьми в возрасте до семи лет. И это никого не удивляет. Так что мы просто помогаем детям осваивать доступную им таблицу умножения.

– А как же способности к внушению?

– Новая форма коммуникации. Когда-то человек уже создал и развил вторую сигнальную систему – речь. Значит, теперь пришло время третьей. Причём, заметьте, принципиально для человека ничего особенно не изменилось. И раньше, пользуясь обычной речью, вроде как совершенно обычные люди были способны повелевать не только отдельными индивидуумами, но и целыми народами. История двадцатого века изобилует такими примерами, да и в наше время их также можно отыскать немало.

На некоторое время в палате повисла тяжёлая тишина, а затем Барро досадливо поморщился и спросил:

– Значит, вы работаете под эгидой ООН?

– Ну… – Русский уклончиво повёл плечами. – ООН, конечно, в курсе. Но это, скорее, национальный проект.

И Барро внезапно вспомнил старый разговор с ныне покойным Кнехтом: «А что у них в Москве так фонило?» – «Русские…»

В палату заглянула медсестра:

– Мсье Дивов, доктор велел передать, что достаточно.

– Да-да, уже иду. – Русский поднялся на ноги и поправил халат. – Ну ладно, выздоравливайте. Не поминайте лихом. – И, улыбнувшись своей обычной, очень доброй улыбкой, добавил: – Ещё одно традиционное русское присловье.

Барро молча смотрел на него, пытаясь выудить из глубины сознания какую-то мысль. Она была важной, очень важной, но никак не давалась. Занятый этим, он проводил русского равнодушным взглядом. И таким же встретил зашедшую в палату медсестру.

– Ну как наши дела, мсье? – с дежурной улыбкой, так контрастировавшей с той, с которой попрощался русский, поинтересовалась она.

А в следующее мгновение испуганно ойкнула. Потому что Барро резко сел на кровати. Он поймал-таки эту негодницу и вытащил её на свет божий. И испугался.

– Мсье! – испуганно крикнула сестра.

Но Барро её не слушал. Он железной рукой сорвал с себя все эти трубочки, датчики и манжеты и свесил ноги с кровати. Похоже, тапки были с другой стороны. Но вряд ли такая мелочь могла остановить Габриэля Барро, свободного художника. Он вскочил на ноги и помчался к двери. Этот русский, как его там, ах да, мистер Олег Дивов, говорил, что они набирают в школу детей в возрасте его внучки. И надо было немедленно уточнить, где и когда будет работать ближайшая приёмная комиссия…