Вела вчера экскурсию по Замоскворечью. Была в группе (сборной) молодая пара – симпатичные, лет по двадцать пять. Остановились возле дома, где жил Лебедев-Кумач. Эти ребята первый раз слышат это имя. Одна дама: «Знаю! Это тот, который “Купание красного коня”!»
Подошли к дому, где жил Грабарь. Говорю про Грабаря. Народ кивает, некоторые вспоминают «Февральскую лазурь» и «Ходоки у Ленина». Девушка с парнем про это не слышали.
Подошли к дому, где в доме Ардова на диванчике у Баталова гостила Ахматова. Там стоит ей памятник по мотивам рисунка Модильяни… Ардов, Модильяни – господь с ними. Но когда оказалось, что эта молодёжь совсем не знает Баталова, не знает даже, кто такой Гога, он же Гоша, он же Жора…
Культурный код, говорите?
Больше всего, готовясь к поездкам, люблю находить в истории узлы – так называю людей, которые становятся сосредоточием человеческих связей, людей-локомотивов, которые (часто незаметно для потомков) двигают историю вперёд.
Про Ивана Фёдоровича Мамонтова мы знаем сейчас в основном благодаря его сыну, меценату Савве Ивановичу Мамонтову. Двух других его сподвижников, представлявших иные грани явления, мы, как правило, совсем не знаем. А это великие имена для девятнадцатого столетия, это те самые люди-узлы, которые сосредоточивали в себе пульсацию нервной системы эпохи. Фёдор Васильевич Чижов и Василий Александрович Кокорев. Оба из Костромской губернии.
Чижов был выходцем из бедных дворян. Окончил Петербургский университет, математик, физик, механик. Куда бы его ни кидала судьба – там он становился её владыкой. В Италии он жил в одном доме с Гоголем и Ивановым, который писал тогда «Явление Христа народу». Среди русских художников Чижов стал идейным центром, душой и сердцем. Он же явился душеприказчиком Гоголя и после его смерти издавал его сочинения.
Василий Александрович Кокорев – гениальный по степени предприимчивости человек. Из солигаличских старообрядцев. Он придумал, как модернизировать и сделать выгодной и для правительства, и для купцов систему винных откупов. Он поддерживал деньгами художников, был поборником идеи технического прогресса и быстрого внедрения нового на производстве. Сормовский завод построил. Бакинские нефтепромыслы. Молодого Менделеева к работе над перегонкой нефти привлёк.
О Кокореве не говорили при советской власти: капиталист! О нём предпочитают умалчивать сейчас, потому что жизнь свою он закончил выпуском книги «Экономические провалы», где проанализировал самые крупные ошибки русского правительства в экономике за пятьдесят лет, приведшие к губительным последствиям. Современное нам правительство повторяет как под копирку те ошибки, пагубность которых обнажил Кокорев.
Писано в 1888 году:
«Множество дворян, купцов и крестьян говорили в 60-х годах: “кредитуйтесь дома у себя, не ходите за деньгами в чужие земли”. А мы действиями и словами что ответили? “Вы глупы, не понимаете мудрой финансовой системы, и ваше дело не рассуждать, а выплачивать все те займы, которые на счёт ваш будут сделаны за границей”. Что же из всего этого вышло? Вышло то, что наше экономическое сражение давно уже проиграно и мы находимся в полном экономическом плену, так что и многотрудное сведение бюджета на 1888 г. без дефицита, стоившее министру финансов необыкновенных усилий, ни к чему не повело и наш плен, т. е. наша несостоятельность, не только не уменьшился, но ещё более увеличился и принял самое угнетательное положение. Европе, конечно, нет расчёта выпускать нас из экономического плена, её интересы требуют, чтобы держать нас в тисках».
И когда они сошлись: фонтанирующий идеями Кокорев, основательный Мамонтов и пламенный Чижов…
На пешеходной экскурсии (два часа пешком!) по Замоскворечью, плавно переходящей в экскурсию по Третьяковской галерее (ещё полтора часа на ногах), попалась одна дама лет тридцати: на высоких шпильках, в розовой кофточке. Распахнув обильно накрашенные глаза, спрашивала у меня:
– Мы в Третьяковскую галерею пойдём? И всё там увидим? И «Мишку на севере», и «Три богатыря», и «Купанье красных лошадей»?
Речку Нерль знает в нашей стране каждый образованный человек: на ней стоит храм Покрова на Нерли. Он красуется близ устья Нерли, её верхнее течение перерезает трасса, ведущая от Переяславля-Залесского на Ростов, а в среднем течении – крутые обрывистые берега, сосновые боры на песчаных гривах. Там, недалеко от железнодорожной станции Итларь, – село Охотино, где на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков построил себе дачу Константин Алексеевич Коровин. И Охотино стало точкой духовного притяжения: сюда устремились друзья художника, среди них – любимейшие: Валентин Серов, Фёдор Шаляпин. Шаляпину так понравилось на Нерли, что он позже прикупил себе землю в двух километрах от Коровина и тоже дачу там построил.
Обожаю воспоминания Коровина – и читать, и туристам пересказывать. Особенно про гвоздь, новогоднего волка и охоту на уток. Но не только шутки в записках художника – там точные зарисовки крестьянской жизни, там пронзительная правда контраста между жизнью образованных людей, интеллигенции – и неграмотных, диких крестьян. Как дивились крестьяне тому, что Серов рисовал не новый крепкий дом, а разваливающийся амбар! И страшна история про девушку, которую муж вернул родне по подозрению в отсутствии девственности и которую после этого родня: мать, отец, братья – забила до смерти.
Сердце, душа музея Коровина сегодня – Владимир Сергеевич Селивёрстов. Ему уже за семьдесят. Родился в Охотине, живёт рядом с музеем, под горой, причём бабка намекала ему, что, дескать, внук он…
В доме Коровина была школа, и Владимир Сергеевич там учился. Потом – Ярославль, институт, спортивные достижения, хорошая работа. И вот на пенсии уехал он в родную деревню – и взял на себя заботу о музее Коровина. Он – главная достопримечательность Охотина сейчас. Какая сердечность, какое приятие льётся из его глаз! И какое лукавство! Вот он во дворе дома – окружён туристками. Одна спрашивает:
– А как же вы зимой здесь живёте? Не страшно?
Директор серьёзен:
– Как же не страшно? Страшно. Иногда сидишь вечером, телевизор смотришь – и вдруг изба начинает шататься. Выглядываешь в окно – а это медведь матёрый холкой об угол дома трётся.
У туристов глаза шире блюдец. Верят безусловно! И в этот момент голубые глаза Владимира Сергеевича начинают метать искры. В толпе робко улыбаются – и через несколько секунд все хохочут.
Режиссёр Андрей Никишин, собравшись снимать фильм про дачу Коровина, приехал в Охотино и, когда увидел Селивёрстова, решил изменить сценарий: сделать Владимира Сергеевича главным героем фильма. В 2017 году был готов фильм- элегия «То было давно… там… в Охотине…». Удивительная картина, от которой плачут слезами очищения все туристы.
Жена и дочь поддерживают Владимира Сергеевича, помогают в работе. Две главные трудности музея: в нём нет печей, были разрушены, и дом не отапливается, зимой там невозможно ни находиться, ни вести экскурсии. Сделали полы в одной комнате – некачественно, половицы прогибаются. Сруб крепкий, но если не топить, то его скоро потерять можно. Вторая проблема – от Ярославки туда чрезвычайно трудно проехать. Сворачивать надо на деревню Вашка, мимо кладбища, к Никольской церкви, и проехать там – надо виртуозом быть. За Вашкой грунтовка более-менее приемлемая.
Владимир Сергеевич ведёт нас на обрыв над Нерлью, где Коровин с Шаляпиным костерок разводили, рыбу удили. В соснах – сладкая земляника. Самая крупная и ещё незрелая прячется в папоротниках.
Пора ехать, но туристки мои обступили Селивёрстова, не хотят расставаться. Прощаясь, он говорит ласково:
– Приезжайте ещё!
И слёзы блестят у него в глазах.
Лето наступило неотвратимо и неизбежно.
По дороге в Ясную Поляну рассказывала туристам про связь философии Шопенгауэра с идеями Толстого.
5 октября 1881 года Лев Толстой, побывав в Москве, записал в своём дневнике:
«Вонь, камни, роскошь, нищета. Разврат. Собрались злодеи, ограбившие народ, набрали солдат, судей, чтобы оберегать их оргию. И пируют. Народу больше нечего делать, как, пользуясь страстями этих людей, выманивать у них назад награбленное».
Что-то изменилось?
Одни из любимых моих экскурсий – в Хмелиту, усадьбу под Вязьмой, где находится единственный в нашей стране музей Грибоедова. Усадьба (двухэтажный особняк в стиле елизаветинского барокко и четыре просторных двухэтажных флигеля по краям двора, церковь, само собой, тут же) принадлежала Грибоедову – но дяде. Между прочим, тяга к высоте – на двадцать сантиметров ниже самой высокой точки Смоленской возвышенности. Ветры, тучи, быстрая смена погоды, серый лохматый лишайник на ветках дуплистых парковых лип.
Среди деревьев парка, бывшего когда-то подстриженным и регулярным, сохранились несколько вековых дубов, посаженных на подъезде к дому князей Буйносовых-Ростовских, которым земля была пожалована после присоединения Вязьмы к Москве. На берегу Среднего пруда – величественный ясень.
В Ясной Поляне высоченные ясени, а тут дерево повело не в рост, а в мощь и толщину. Узловатый фактурный ствол, резная крона и высота, слава богу.
Однажды у меня в группе женщина была – отставала от всех, ходила с лицом человека прислушивающегося. Она приложила к ясеню ладони, щекой прижалась – замерла. Я потом у неё спрашиваю: ну как? Она говорит: помнит. Я (оторопело): кого помнит? – Сашу.
Я не сразу сообразила, что Грибоедов был – Александр Сергеевич.
Но я про белку.
Так вот, говорю туристам: этот ясень – Ясень, древо Иггдрасиль. Скачет по нему белка Рататоск, передаёт вести-послания от орла, обитающего на вершинах, дракону в корнях. Красиво так рассказываю, туристы кивают: дескать, знаем-знаем, скандинавская мифология.
Но непременно находятся в каждой группе два-три человека, которые начинают шарить по стволу ясеня ищущим взглядом. Спрашивают – глаза ясные:
– А белка где? Убежала уже?
Читала – в который раз – автобиографическую прозу Пушкина. В «Путешествии из Москвы в Петербург» в главе «О цензуре» он пишет:
«Писатели во всех странах мира суть класс самый малочисленный изо всего народонаселения. Очевидно, что аристокрация самая мощная, самая опасная – есть аристокрация людей, которые на целые поколения, на целые столетия налагают свой образ мыслей, свои страсти, свои предрассудки. Что значит аристокрация породы и богатства по сравнению с аристокрацией пишущих талантов? Никакое богатство не может перекупить влияние обнародованной мысли. Никакая власть, никакое правление не может устоять противу всеразрушительного действия типографического снаряда».
В девятнадцатом веке, несомненно, выражение «аристокрация мысли» относилось к писательской среде. В первой половине двадцатого века кино и радио вместе с книгами стали налагать на поколения образ мыслей, страсти и предрассудки. В середине века книги начинали читать тогда, когда по ним были поставлены фильмы – и общество, полюбив фильм, обращалось к первоисточнику.
Во второй половине двадцатого к книгам и кино присоединилось телевидение. К концу века оно задавило и первое, и второе. Задавало образ жизни и модели мировосприятия.
Двадцать первый век принёс новую волну. Три крупных, частично зависимых друг от друга потока внезапно раздробились на сотни тысяч мелких волн. Время Интернета (по крайней мере, начала Интернета – что будет дальше, спрогнозировать пока трудно) дало возможность высказаться миллионам тех, кто молчал или шумел, как Репетилов, на своих кухнях. И почти все эти люди не несут ответственности за свои слова.
Мысль, и недомысль, и просто ментальный шум, и эмоциональный гон, и самые нелицеприятные образы, и откровенная ложь, и тонкая подтасовка – всё там есть.
Обнародованная мысль аристокрации талантов раздробилась на миллионы брызг. Возможность выносить свои проявления на всеобщее обозрение, к тому же моментально, соблазнила миллионы людей. Социум захлёбывается в собственных рвотных массах.
Аристокрация мысли ушла в подполье. Те, кто не может не писать, работают над книгами и другими творческими проектами и идеями, несмотря на отсутствие денег и перспектив. Таковых мало. Но их всегда было мало.
Как туго этот процесс закрутился во времени, как близка точка сингулярности – и чем это обернётся в дальнейшем?
Должен быть переход на качественно новый уровень. Каким он будет? Когда?
Как долго таланты будут под спудом? Текла же под спудом духовная жизнь христианских подвижников на Руси в четырнадцатом – пятнадцатом веках. Жили они в далёком Заволжье, и знали о них лишь ближайшие соседи. А теперь мы их святыми почитаем, на богомолье ездим. Правда, видя лишь сегодняшний внешний блеск и ничтожно мало приближаясь к подлинному их величию.
Но прошли столетия. Мы помним не всех – и поклоняемся лишь внешнему их оформлению в современной действительности. А подлинная суть их переживаний сокрыта от нас.
Слова Пушкина (эта капсула времени) и их применение к нашему времени и к будущему, пусть и ближайшему, – вот вызов для прогностиков.
Когда Савва Мамонтов в студенчестве чрезвычайно увлёкся театром и всякими там идеями, отец не на шутку заволновался и решил выбить из него студенческую дурь. Сам ли придумал или Кокорев подсказал, но отец отправил сына в Баку, в «Закаспийское торговое товарищество».
В 1862 году Саввушка прибыл в Баку, чтобы изучить суть дела, и сразу начал жаловаться отцу на скуку, проситься домой. Отец ему ответствовал так: вот тебе деньги, найми семьдесят верблюдов с погонщиками, купи товару по своему усмотрению и отправляйся сам с караваном в сердце Персии. Из Шахруда в Мешхед. Полтысячи вёрст. Продай там товар с выгодой и вернись с деньгами.
Саввушке двадцать один год. Совершеннолетний. При этом одни пустяки в голове: то ваять хочет, то в театре изображать, то петь в опере. Но такая задача – это же приключение! Авантюра! Тут ещё таможню надо пройти, впереди земли пустынные и горные. Разбойники, опять же.
Савва справился. Через год после отъезда из Москвы он вернулся под отцово крыло, и тот позволил ему ехать в Милан – изучать торговлю шёлком. Ну, в Милане Савва пустился во все тяжкие: брал уроки скульптуры у Антокольского, рисовал, пел и допелся до того, что его в Ла Скала пригласили.
Ну тут уж отец не вытерпел: какой вокал? Какие стату́и? Кому по наследству железные дороги и вся торговля перейдут? Тут как раз тётушка при смерти оказалась, и отец под этим предлогом вытребовал Саввушку в Россию.
Двойственность процесса: с одной стороны, время проходит сквозь нас, с другой – мы идём сквозь время.
Сергей Никитин сделал песню на стихи Кушнера: «Времена не выбирают, в них живут и умирают…».
ИЗВНЕ. Я как раз читала сейчас одну из последних книг Головачёва – «Извне». У него есть размышления о времени. Он даёт несколько определений: время как направленная энтропия, время как «процесс изменения геометрии пространства», как физическое поле. По мнению одного из ярких персонажей, физика Шапиро, процесс «квантовой пульсации возможностей».
Несколько лет я пыталась вжиться в мироощущение средневекового человека – на Руси. В XIV или XV веке, в ожидании и предощущении Конца Света. Этот человек был в моём представлении не безграмотный крестьянин, а из образованного сословия – монах или боярин-князь.
Онтологические константы той эпохи были иными. И главное в этой онтологии – время, представление о времени.
Переслегин говорит о трёх типах времени: метрическом (физическом), термодинамическом и онтологическом. Второе мы сейчас опускаем – это не про XV век.
Берём онтологию – тогда она была христианской.
Первое: время имеет начало и конец, когда настанет Конец Света и время прекратит свой бег.
Второе: время измеряется днями творения: шесть дней Господь творил – на седьмой решил отдохнуть.
Метрическое время любому земледельцу внятно: есть миг подъёма Солнца и его заката, время выгонять корову в поле и время загонять её и доить; есть фазы Луны, есть солнцестояния и равноденствия, время сеять и время жать. Есть рождение человека – и смерть его.
Метрическое время членимо на равные промежутки: день, месяц, год.
Как увязать онтологическое время с метрическим?
Это был важнейший вопрос Средневековья.
И решили его так: в Библии всё аллегорично, стало быть, путь будет один день творения равен тысяче лет. Шесть дней Господь трудился, создавал мир и людей. На седьмой день решил отдохнуть – и мы стали членить месяц (не сегодняшний календарный, а настоящий лунный) на четыре части – на седмицы: 28 разделить на 4.
Итак, Господь отдыхает, а люди трудятся на земле. Работают в поте лица своего, грешат, как же без этого. Вот настанет седьмой день – и тогда все пред Господом предстанут.
Семитысячный год придёт – это год 1492-й от Рождества Христова – и тогда-то начнётся. То есть кончится. И ждали этого года – страстно, истово. Ну как ждали? Отмечали все нестандартные, необычные события, смотрели – вписываются ли они в картину приближения Апокалипсиса. Чума и чёрная оспа очень даже вписывались. И бесснежный год, и последовавшая за ним засуха, и «трус земной» – землетрясение в Москве, когда почти достроенный Успенский собор рухнул, тоже вписались удачно.
Иерархи церковные и простой люд верили, что «всё случится». (И мы, кстати, до сих пор живём в парадигме ожидания Конца. Вспомните революционные песни – они все дышат жаром Апокалипсиса.) Так, наши предки верили, что пасхалии – даты празднования Пасхи – были рассчитаны только до 1492 года.
Бытийность совмещалась с метрическим временем – и картина мира для средневекового человека была цельной и достаточно комфортной. Главное условие такой комфортности – это когда правила игры определены и ясны всем участникам.
Старайся не грешить. Если согрешил, – кайся. Терпи. Если умрёшь, – на том свете встретишься с близкими. Тогда все восстанут.
Идеал – личное спасение. Через умерщвление и истязание плоти, через молитву и покаяние. В нём – святость.
Кто-то при приближении семитысячного года пустился во все тяжкие – дескать, я и так уже согрешил столько, что не замолить, так чего теперь: сгорел сарай – гори и хата. Иные, напротив, вериги на себя надевали, в леса заволжские, в пустыни уходили, молились денно и нощно. Даже в кабаках тогда говорили лишь о Конце Света.
Катастрофа пришла. Слом всей онтологии, всего миропонимания.
Миропорядок рухнул тогда, когда под Рождество, на Новолетие, на Пасху и так далее не произошло ни пожара страшного, ни землетрясения, ни Апокалипсиса. Всё как стояло, так и оставалось стоять, птички чирикали, коровы мычали.
А мир рухнул. Образ мира рассыпался.
И ещё полтора столетия – до 1666 года – православные цеплялись за рвущуюся ткань прежнего образа мира, высчитывая: конец настанет в 7007-м, в 7070-м. Нет? Ну, тогда, значит, в 7077 году. Ах, и теперь не пришёл? Ну всё, ждём числа дьявола – 666.
Появились Никон и староверы. И самосожжения, и скиты.
И только с развитием науки, с переводом внимания с Откровения Божьего на Его Творение – мир тварный туго, со скрипом начала становиться и утверждаться иная онтологическая картина, в которой время – линейно, не имеет начала и конца.
Привязать это понимание времени к метрическому не составляло труда.
Но, когда пропали начало и конец, потерялась экзистенция.
Ради чего нужно воздерживаться, трудиться и не грешить, ежели Господу, коли Он вообще есть, нет до нас никакого дела? Святость в миру и в монастырской жизни исчезает. Почти.
И пошла писать губерния.
В конце двадцатого века в массах в целом утвердилось представление о времени как о бесконечном, но спиральном. Все разглядывали в учебниках спираль эволюции. Спираль галактики. Термодинамическое время просочилось в онтологию.
Но кольца спирали настолько велики и необозримы, что каждый отдельный отрезок, сопоставимый с веком и даже тысячелетием, линеен. И на этой линии крошечным зёрнышком пытается прорасти человеческая жизнь.
И вот здесь – важнейший внутренний конфликт последних поколений.
Спираль эволюции – научная картина мира – стала онтологической. С метрикой она коррелируется легко.
Но простой человек силится увязать метрическое время как срок своей жизни с онтологическим – увязать бытие собственное с бытием Вселенной – и видит, насколько его срок исчезающе мал и никак не влияет на жизнь Вселенной. Что, если наше существование будет иметь смысл в будущем только в качестве наличия на Земле некой биомассы?
И возникает между этими двумя сроками конфликт экзистенциальный: зачем же я на Земле, если я ничтожно мал? Какой смысл во мне и во всех моих достижениях?
Христианам хорошо. Бог – Он всё видит, каждый человек под присмотром, каждый будет наказан по его грехам; Вселенная же холодна и внеантропна – до отдельного человека ей дела нет. Мало того – нет дела и до всего человечества.
А то, что человек – это попытка Вселенной осмыслить самоё себя, важно лишь горстке людей на планете. Прочие падают в глубокую экзистенциальную пропасть.
Тогда приходится сужать картину мира, выбрасывать из неё Вселенную и жить – здесь и сейчас, упёршись носом в каждодневность.
Но идеал святости (необязательно христианской, святости общечеловеческой) всё же утверждается – в служении людям. В жизни оптинских старцев и святого доктора Гааза, в жизни Короленко, Гагарина, Сухомлинского, доктора Лизы. Их судьбы выходят за пределы биологического существования и сами становятся экзистенцией и через это – онтологией.
Однако простому человеку от этого не легче.
Среди мегамаленьких и мегаогромных величин, среди макромира и микромира – где место человеку?
В Муранове, в доме-музее Баратынского и Тютчева, у ворот сидит серый пушистый кот. Он важен и строг. Жмурится на роскошном солнце морозного февраля. Позади него – синие тени. Охранник говорит, что кота зовут Достоевский, а брата его, полностью чёрного, – Чернышевский. Потом обращается к коту:
– Достоевский, проводи гостью!
Достоевский с достоинством поднимается на лапы, ставит хвост трубой и идёт слева от меня по расчищенной дорожке в сторону музея.
Путь.
Путе-шествие. Шед-ствие по пути. Чередование ход-/шед-.
Дорога.
Первое слово – исконно русское. Путь – он в просторе, в лугах, в полях.
Дорога – отсылает к индоевропейскому корню «дорг» со значением «дёргать, драть». То есть дорога – нечто, продёрганное, продранное в лесу.
И в то же время дорога странно связана с татарским, тюркским даруга. То есть человек, ответственный за сбор дани в улусе, и само направление этого сбора дани.
Наши, русские дороги – через степи и леса. Находить по приметам затерявшееся направление в бескрайности степей – и расчищать от завалов и поросли в лесах. Может, потому возникло фольклорное удвоение путь-дорога?
Есть выражение торный путь.
Есть торба – дорожная сума, котомка. Дорогу торят. Там, где путь из варяг в греки, где древнее Торопецкое княжество (мать Александра Невского была торопецкой княжной), есть река Торопа – индоевропейское tor up. Путь водный.
Тор – путь, направление, прокладываемое волей человека. Дорога подразумевает точку выхода и входа. Отправления и прибытия.
Следовательно, расстояние.
Расстояние существует лишь в корреляции со временем.
Помню: шли мы по Кавказу на Ворошиловские коши. На карте, в легенде, так и было написано: четыре часа. Не сколько километров, а сколько часов.
У Ивасей: «Менять часы на километры / В пропорции один к пяти».
В горах иные пропорции. В степях – тоже.
Расстояние и время – непостоянны. Они относительны.
И цивилизации, существующие в пространстве и времени, смещают центр тяжести: одни смещены к пространству, как Россия, другие – ко времени, как цивилизация Западной Европы.
Следующая составная часть концепта Дороги в русской культуре выражена картиной Васнецова «Витязь на распутье».
Точка бифуркации. Развилка. Ветвление пространства.
Часто мы пролетаем свою точку бифуркации, не замечая и вообще не задумываясь о ней, и потом, спустя время, оглядываемся назад и думаем: эх, если бы вот тогда я поступил иначе!
Глупец вообще не оглядывается и не думает.
Думает о пропущенной точке ветвления, то есть выбора, умный. Значит, в другой раз он попробует её распознать заранее. А витязь на распутье – мудрый. Он не проскочил мимо, он заметил этот камень с надписью, остановился, прочитал – и думает.
Если вы считаете, что это легко, – оглянитесь на свою жизнь. Это мудрость – вовремя заметить развилку.
Таким образом, в концепт Дороги входит понятие бифуркации, развилки, следовательно – выбора и возможной ошибки.
Шахматист просчитывает вперёд ходы. Он знает правила, знает, как может ходить та или иная фигура. Жизнь несёт в себе непредвиденные вводные. Какой путь будет верным? Ты в степи, и кажется естественным поставить походные шатры возле реки. Но вот ты, степняк, в горах – и ставишь шатры у реки. А в верховьях дожди, и ночью сходит селевой поток.
То, что кажется ошибкой сейчас, через десятилетия назовут Судьбой. Дальше идём – о самостоятельности выбора.
Это вообще дебри.
Обусловленность выбора – тут многогранник рассуждений.
Возвращаемся к точке выхода и входа.
Выход есть, а вот всегда ли будет станция прибытия? Может, эта дорога – не отрезок, а вектор? А если вектор не через одну судьбу, а через судьбы поколений?
Растеряев гениально поймал: «Подожди немного, русская дорога».
И Гоголь со своей птицей-тройкой, которая есть Русь, за спиной маячит. И Блок:
О Русь моя, жена моя, до боли
Нам ясен долгий путь.
Тот путь стрелой татарской древней воли
Пронзил нам грудь.
Дорога: намерение-интенция, цель и задача. Стратегия и тактика.
Если отправились в путь – то зачем?
Западный ответ конкретен.
Русский – «поди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что».
И тогда результат будет – «вдруг откуда ни возьмись». Через концепт Дороги выходим на русский характер. Если он ещё есть. Деформируется, раскалывается, дробится, ветвится. Так остался ли ещё?
Вся русская литература – это Дорога.
Радищев едет из Петербурга в Москву.
Пушкин спустя тридцать лет едет ему навстречу. А потом ещё и в Арзрум. Александр Сергеевич – вот кто знал всю тогдашнюю Россию – от Кавказа и Крыма до Петербурга, от Молдавии до оренбургских степей. А Лермонтов? «Сквозь туман кремнистый путь блестит…»
Имплицитно – дорога присутствует везде.
«Горе от ума»: Чацкий приехал в Москву и уезжает.
«Вишнёвый сад»: Раневская приехала в имение и уезжает.
«Мёртвые души»: Чичиков приехал в город N и уезжает.
«Евгений Онегин»: приехал и уезжает.
Пьер Безухов: откровение приходит ему в дороге, когда он пленником идёт по русской земле вместе с Платоном Каратаевым.
И сам Толстой, ноги которого ступают по заскорузлой глине козельской земли, а вдали, за Жиздрой, маячит Оптина. И чертополох растёт несгибаемый.
И Некрасов:
В каком году – рассчитывай,
В какой земле – угадывай,
На столбовой дороженьке
Сошлись семь мужиков.
И Тургенев с Некрасовым, исходившие с ружьями леса не столько в поисках дичи, сколько в поисках истины.
Путь-тор-дорога – поиск, искание места, Беловодья и искание Правды.
Абсолютное попадание в архетип – песня Анатолия Новикова на стихи Льва Ошанина, знакомая всем «Эх, дороги…»:
Эх, дороги…
Пыль да туман;
Холода, тревоги
Да степной бурьян.
Знать не можешь
Доли своей.
Может, крылья сложишь
Посреди степей.
И высокая нота Рубцова:
Всё облака над ней, всё облака.
В пыли веков, мгновенны и незримы,
Идут по ней, как прежде, пилигримы,
И машет им прощальная рука.
Чего нет в русской Дороге – так это темы вознаграждения.
У Ланцберга: «И дело не в том, что отыщешь потом, / А в том, что подарит дорога».
Великие события Европы вершились в городах.
В России – на дорогах. Даже цари в пути рождались, как Фёдор Иоаннович. И даже битва за город оказывалась битвой за дорогу – как в Малоярославце в 1812 году.
И остаётся заданный Гоголем вопрос: Русь, куда же несёшься ты?