Из отеля мы выбрались ближе к полудню, в самую жару. На улице – ни души, только на противоположном углу перекрестка, как раз рядом с нашей машиной, о чем-то громко ругались полдюжины зеленых полицейских.[1999] По моей душе скребанули кошки, почему-то вспомнилась белая всполошная курица, едва успевшая вывернуться из-под колеса нашего Мерседеса прошлой ночью.

Я плотнее подхватил под руку Сашу, буркнул недовольно:

— Что они тут забыли?

Ответить она не успела; стук наших каблуков о булыжники уходящей к центральной площади улицы привлек внимание главного из полицейских. Он повернулся к нам, сделал насколько шагов навстречу, как видно, стесняясь своей неуставной перебранки с подчиненными. На удивление молодой, лет двадцати пяти, погон по виду офицерский, но при этом пустой, без ромбиков. Как же его называть?

— Лейтенант Клюгхейм, — представился полицейский, рассеяв мои сомнения по поводу звания. — Прошу вас соблюдать осторожность.

— Простите, герр Клюгхейм, — начал я, пытаясь понять, о чем вообще идет речь.

Недалеко стукнул очередной выстрел, в это утро совсем уже знакомый и привычный, я не обратил на него внимания, зато лейтенант резко отпрыгнул назад:

— Donnerwetter!

В первый момент я остолбенел, а затем… Саша со стоном повалилась на мостовую, я едва успел подхватить на руки ее падающее тело. Прямо перед моими глазами, под ключицей, багровела страшная рана, по блузке стремительно расплывалось кровавое пятно.

— Нет, Саша, нет!!!

В голове распахнулась гулкая пустота. Мир вокруг растворился в хмари. Осталось лишь стремительно сереющее лицо любимой.

— Пусти! — седоусый полицейский буквально вырвал Сашу из моих рук.

Возмутиться я не успел; аккуратно усадив бесчувственную Сашу на тротуар, спиной к стене дома, седоусый сразу же принялся ее перевязывать. Посыпались короткие команды: "режьте блузку, голову набок, следите за языком". Я бросился помогать, но одетые в зеленую форму парни оттеснили меня в сторону:

— Справимся без вас, Густав служил санитаром на Западном фронте.

— Она жива?

— Да, — на секунду оторвался от ваты и бинтов седоусый. — Навылет, через легкое.

— Это страшно?

Глупый вопрос повис без ответа.

— Простите, ради бога, — воспользовался заминкой лейтенант. — Верно, они целились в меня.

— Кто?! Кто стрелял?

— Пруссаки, из ратуши,[2000] — лейтенант упер взгляд в приколотый к моей груди значок НДСАП, недобро дернул щекой, хмыкнул, затем махнул рукой в строну угла: — Полюбуйтесь сами.

Я выглянул за угол; улица, через которую мы с Сашей переходили перед злосчастным выстрелом, упиралась в центральную городскую площадь. На противоположной ее стороне, как раз напротив, метрах в полтораста, красовалась свежевыбеленным фасадом местная гордость – четырехэтажная ратуша. Над ней, на высоко вздернутом в небо флагштоке, развивался красный флаг с черной свастикой в белом круге.

— Verflucht noch mal!!!

Я ухватился рукой за бычий глаз, рванул, вместе с клоком пиджака бросил значок на камни. Ударил каблуком, раз, второй, третий, десятый, пока нарядный металл и эмаль не превратились в бурую мерзкую дрянь.

Бил бы и дальше, да вмешался седоусый Густав:

— Рана тяжелая, нужно в больницу.

— Куда?

— В Мюнхен, — то ли выдохнул, то ли простонал лейтенант.

— Да, — подтвердил Густав.

Холодно, без чувств, как будто… я подскочил к седоусому, схватил его за плечи, пятная кровью с ладоней форменный френч, заглянул в глаза:

— Довезти успею?

— Нет.

— Неужели в этой дыре нет ни одного дельного врача?! — вызверился я. Подождал, не услышав ответа, выдавил уже без всякой надежды: — Хоть дантист, лишь бы помог! Отдам любые деньги!

— За деньги? — задумался лейтенант. — Может старый Йозеф возьмется?

— Еврей, — хмыкнул Густав. — Этот за что хочешь возьмется, знай только плати.

— Далеко? — ухватился я за шанс.

— За речку перебрался…

— Тут и километра не будет!

— Где-то так и есть, — согласился лейтенант. — Михель, Ганс, ищите транспорт… бегом!

— Постойте!

Зачем искать, когда Мерседес стоит рядом? Совместными усилиями мы устроили Сашу на заднем диване. Лейтенант, похоже единственный, кто среди полицейских сохранил хоть какие то отношения с врачом, вызвался показывать дорогу.

Уже через десяток минут мы стучались в неприметную дверь:

— Йозеф, отворяй скорее!

Врач оказался отнюдь не стариком. Невысокий, толстенький, с круглыми линзами очков на круглом лице, он здорового напоминал Бабеля, только не привычного мне улыбающегося, а все время хмурящегося и презрительно кривящего губы. Несмотря на видимое недовольство, распоряжался он быстро, четко и по делу: свою супругу отправил кипятить воду и готовить инструменты, дочь, девчонку лет двенадцати, послал за чистым халатом, лекарствами и спиртовкой. Сам же закатал рукава сорочки и помог уложить Сашу на высокую, зашитую в дерматин койку.

Пощупал пульс, поморщился:

— Где же ее так угораздило?

— Из ратуши стреляли, — неохотно пояснил лейтенант.

— Кретины в коричневых рубашка таки съехали с глузда?!

— Они случайно, полагаю, целились в меня.

— Еще не легче!

— У них свой приказ, у нас свой…

— Звери, как есть звери!

Саша умирает, а они… мне захотелось наброситься на болтливого врача и лейтенанта с кулаками, заставить их, наконец, отбросить глупые разговоры и поскорее действовать, пока еще не поздно, пока бьется пульс, пока есть надежда.

— Герр Йозеф, вы… — начал я с мыслью обвинить врача во всех смертных и обыденных грехах, однако в самый последний момент каким-то чудом сумел сдержать ярость: — …вы сможете ее спасти?

— Все в руках Божьих, — возвел очи горе врач.

— А… меня уже предупредили! — я торопливо вытащил из кармана бумажник, вытряхнул из него все деньги, что там были, верно, около тысячи марок. — Смотрите, у меня есть, чем заплатить! Если будет мало, я принесу еще, столько, сколько попросите. Только умоляю, спасите мою жену!

— О-о-о, сразу чувствуется рука Густава.

— То есть? — удивился я.

— Вы не местный, — злобно фыркнул врач. — Иначе бы знали, что на Пасху я имел наглость отложить операцию его друга, шарфюрера СА, когда ему проломили голову в драке. Мне показалось невежливым отказывать за то, что он нацист и антисемит, и я потребовал деньги вперед. Пока их собирали, друг Густава помер. Таки нужно сказать, он бы все равно помер… зато теперь меня недолюбливает половина города.

— А вторая половина мечтает убить, — вставил лейтенант.

— Пусть так, — пожал плечами врач. — Если человек ненавидит евреев, он таки должен лечится у немцев.

— Вы видите во мне нациста! — догадался я.

Врач многозначительно посмотрел поверх очков на мой коричневый костюм:

— Вашу жену, молодой человек, я прооперирую без всяких условий!

— Бесплатно? — поддразнил лейтенант.

— От денег я не откажусь, — смутился врач. — Как вы знаете, из муниципального госпиталя меня выгнали, они считают, что лучше жить совсем без хирурга, чем с хирургом-евреем.

О! Да он же не дантист, а настоящий хирург! Неужели у моей Саши есть шанс?!

Я вынул из кармана пиджака ручку и чековую книжку, проставил сумму, имя Марты Кирхмайер, на обороте сделал приписку – "выплатить герру Йозефу в случае успешного лечения". Пусть не банковская гарантия, но очень, очень весомый повод постараться.

Протянул врачу результат:

— Тут сто тысяч марок. Они ваши, если моя Марта будет жить.

— Ого, — округлил глаза лейтенант. — Целое состояние!

— Благодарю вас, герр Кирхмайер, — склонил голову в поклоне врач. — Вы необыкновенно щедры. Хотя я сделал бы все возможное для вашей жены в любом случае.

— Спасибо, — поблагодарил врача я.

Простые, спокойные, в чем-то даже обязательные для ситуации слова Йозефа подарили мне надежду. А следующая фраза Йозефа еще более ее укрепила:

— Только одно условие: вы не будете мне мешать. Уходите и приходите завтра. Да смотрите, не вздумайте будить меня на рассвете. Жду вас часов эдак в десять, ни одной минутой раньше.

— Можно мне…

— Нет! Если хотите, я сделаю вам укол морфия. Проспите до завтра, как младенец.

— Как-нибудь обойдусь!

— Вот и чудесно, — герр Йозеф указал мне на дверь. — Прошу вас, герр Кирхмайер!

Грубый металлический скрежет задвигаемого за моей спиной запора как будто перевернул страницу жизни. Вот только что, всего мгновение назад, все мои мысли и мечты вращались исключительно вокруг спасения Александры. Теперь же в моей голове багровой яростью пульсировало одно простое желание: нацист, сделавший роковой выстрел, должен умереть.

Втыкая ключ в зажигания Мерседеса, я пристал к лейтенанту с давно волнующим меня вопросом:

— Выходит, полиция всерьез воюет с засевшими в ратуше путчистами?

— У нас есть приказ. Восстановить порядок… срочно, любой ценой.

— То есть, ваша задача уничтожить этих бандитов?

Лейтенант покосился на клок материи, болтающийся на моей груди вместо вырванного значка НДСАП, но все же кивнул, соглашаясь:

— Мы с утра пытаемся выбить нацистов из ратуши… ничего не получается!

— Их настолько много?

— Не думаю, что там засело более двух-трех пруссаков, — не стал скрывать великую военную тайну лейтенант. — Да уж больно хорошая у них позиция. Пока пробежишь через площадь, наверняка кого-нибудь, да подстрелят. Крышами тоже не обойти, ратуша выше соседних домов. Так и сидим, они то и дело стреляют в нас, мы стреляем в них.

Понятно. Умирать во имя закона и порядка полицейские не планируют. Им гораздо проще изображать бурную деятельность и ждать подкрепления. Штурмовики СА, со своей стороны, занимаются примерно тем же самым – ждут, чем кончится дело в Мюнхене. Победит Гитлер – они станут героями, выдержавшими жестокую многодневную осаду превосходящих антиреволюционных сил. Возьмет верх берлинское правительство – разбегутся по домам, попробуй найди. Вернее, их и искать никто не станет, хоть они и сукины дети, да все одно свои.

Ни первый, ни второй вариант меня категорически не устраивает:

— Почему бы вам не атаковать ночью?

— Так полнолуние же! — голос лейтенанта чуть заметно дрогнул.

"Воевать в темноте непривычно, страшно, да и было бы ради чего рисковать шкурой", — перевел я для себя его слова.

— В окнах первого этажа решетки, двери дубовые. — Продолжил сетовать на жизнь лейтенант. — Пока выломаем, нас сверху расстреляют как фигурки в тире…

"Взрывчаткой выносить двери нас в училище не научили".

— …без броневика с пулеметом никак.

— Как без броневика? — удивленно переспросил я.

— Хотя бы без пулемета, — снизил запросы лейтенант. — Для успешного штурма обязательно нужно задавить пруссаков огнем, чтоб головы высунуть боялись!

Сермяжная правда в его словах имеется. Четыре века назад в защите домов толк знали. Стены ратуши скорее всего сложены из дикого камня на извести, решетки не иначе как кованые, двери, насколько я успел рассмотреть, мощные, настоящие крепостные ворота с отдельной калиткой, в такие хоть на танке заезжай. Тот, что из XXI века, наверное, не пролезет, а вот современный полицейский броневичок, типа того, что стоял в Мюнхене рядом с Хофбройхаусом… или обычный автомобиль!!!

— Affenkopf![2001] — ударил я ладонями по рулю, да так, что едва не спихнул Мерседес с дороги в стену ближайшего дома. — Если надо броневик – мы его сделаем!

— Да неужели, — скептически поморщился лейтенант. — Конечно, можно найти грузовичок, обшить железом…

— Есть вариант попроще.

— Поджечь?

Предложил и смотрит, как будто проверяет. Или в самом деле прикидывает, не пойду ли я ночью жечь ратушу? Ведь была, была у меня такая идея! И пошел бы с бутылками бензина наперевес, и сжег все вокруг дотла, да вот незадача – нацисты от этого не пострадают. Спать, не оставив караула, они не станут, а посему – всегда успеют удрать. А вот ответная благодарность горожан – за организацию пожара в центре тихого курортного городка – наверняка примет крайне неприятную для нас с Сашей форму.

— Играть с огнем в городе? Ну уж нет! — успокоил я лейтенанта. — Обойдемся матрасами. Вы же наверно слышали, что вата и перо из-за своей волокнистой природы прекрасно задерживают пули?

— Возможно, — неуверенно кивнул лейтенант.

— Конечно, один матрас не поможет… но посмотрите сами, — я показал рукой на длинный, аж трехметровый капот мерседеса, — тут можно привязать целую стопку. Еще и на крышу накидать слоя в три или четыре. Получится настоящий броневик!

— Хм… но как открыть двери ратуши?!

Ура! Он поверил в матрасы![2002] Осталось разобраться с дверями.

— В этой машине без малого три тонны! Чем не таран?

Лейтенант задумался. На лице – вся гамма чувств: воевать не хочется, однако приказ есть приказ. За срыв сроков, а тем более саботаж, командиры по головке не погладят. Опять же долг, то самое, пресловутое "служить и защищать", тут не пустые слова. Бюргеры уже недовольны, что за полиция, которая неспособна взять к ногтю пару отморозков с винтовками?

— Проехать-то всего ничего, полторы сотни метров! — усилил соблазн я. — Десяток секунд, они там и сообразить ничего не успеют.[2003] А уж когда вы окажетесь внутри… да этот сброд просто напросто разбежится!

Колебался лейтенант недолго – наверно, очень хотел получить первый ромбик на погоны. Его бойцы тоже не сильно возражали – уровень риска выглядел вполне разумным. Куда хуже попасть под внимание командиров званием повыше, те уже не будут считаться с потерями, а без лишних сантиментов потребуют "выполнить долг или сдохнуть".

Зато покупка у жителей городка мягкой утвари и превращение Мерседеса в потешную перину на колесах вылилась в целую историю. Пока полицейские пустили слух про "платим дорого", пока перекусили тем, что сердобольные хозяйки выделили в нагрузку к матрасам, пока все разложили под советы местных "экспертов", пока увязали… долгожданную команду "поехали!" я получил только когда солнце склонилось далеко за полдень.

Разгон лейтенант посоветовал начать без спешки, за несколько кварталов, чтобы я успел приноровиться к новому балансу и никакому обзору через вырезанную в матрасах смотровую щель. Репетиция помогла слабо – из проулка на прямой боевой курс я вылетел едва не завалив машину на бок. Скорее на удаче, чем расчете, удержал Мерседес на мостовой, проскочил до площади и понесся к ратуше, вихляя матрасами из стороны в сторону – в промахи стрелков по верткой и быстрой мишени я верил гораздо больше, чем в импровизированную защиту.

Перед дверями затормозил, почти остановился, воткнул первую передачу и прокричал набившимся в салон полицейским:

— Festhalten!!!

Упер покрепче ладони в руль, дал полный газ и бросил сцепление.

Ожидал удара, вязкого хруста ломаемого дерева… трехтонная туша высоко подпрыгнула на низком крыльце и вынесла двери из стен целиком, а затем повалила их, как поставленную на торец костяшку домино. Пока я судорожно ловил ногой педаль тормоза, Мерседес вломился в холл, сшиб статую какого-то исторического старикана, долетел до парадной лестницы, ударился в ступеньки и, снося колеса и трансмиссию, проскочил вверх чуть не до половины марша. Да так там и застрял посреди кусков камня и разбросанных по сторонам матрасов.

Скрежет и грохот сменило тяжелое дыхание экипажа, да тонкий свист пара, вырывающегося из разбитого радиатора.

Первым пришел в себя лейтенант:

— Vorwärts! Schnell! Schnell!

Полицейские с матом полезли из вставшего на дыбы Мерседеса. Мятые, в синяках, царапинах, в порванной форме, зато без лишних дырок в организмах. Я постарался не отставать – оторвал руки от выгнувшегося дугой руля, стряхнул с себя осколки перехваленного триплекса. Лицо в крови, на лбу гематома, мышцы ватные, зато все кости вроде как целы.

— Он шевелится! — один из полицейских вдруг принялся нервно тыкать стволом винтовки в сторону высаженных дверей.

Там, до груди накрытый поваленной дубовой створкой, лежал навзничь парень в коричневой рубашке. Из-под его затылка по белоснежному мрамору пола расплывалось густое кровавое пятно.

— Михель, Питер, — тут же принялся командовать лейтенант. — Живо на второй этаж, займите позицию в центральном зале. Ганс! Проверь гардероб и возьми под контроль коридор. А ты, Густав, погляди, что случилось с этим пруссаком!

Густав присел рядом лежащим под дверями парнем, приложился ладонью к его горлу, замер, как будто читая слова молитвы.

— Отмучался…

— Проклятье! Ему бы жить и жить! — осуждающе зыркнул на меня лейтенант, затем, развернувшись к лестнице, громко проорал: — Эй, вы! Там, наверху! А ну сдавайтесь, покуда живы! Работает полиция!

Где-то далеко наверху щелкнул выстрел.

— Уйдут по крышам, — заметил Густав.

— Пусть, — ответил ему лейтенант. — Так даже лучше. Пойдем, пошумим, пусть поторопятся. А вы, герр Кирхмайер, — лейтенант повернулся в мою сторону, — постарайтесь поскорее вернуться в отель!

Полицейские, то и дело крича про "почетную сдачу и вкусные тюремные печеньки", гуськом двинулись куда-то наверх. Я же, как завороженный, смотрел на цепочку кровавых следов, оставленных сапогами Густава.

Могу ли я считать Сашу отомщенной?

Или лежащий на холодном граните парень – очередная невинная жертва устроенного нами встречного пала?

Осторожно, стараясь не заляпать туфли кровью, я заглянул под злосчастную створку дверей. Поймал тусклый отсвет вороненого металла и после минутной возни вытянул винтовку, на вид совершенно такую же, как когда-то, на чердаке питерского дома. Как вживую повеяло шорохом голубиных крыльев, под подошвой хрустнул шлак. Я мотнул головой, скидывая наваждение, жадно втянул воздух.

Нет, тут совсем не Питер. В воздухе висит густой запах крови и сгоревшего пороха. Ни малейших сомнений: я только что убил врага. Настоящего, неподдельного, того самого, кто только что старательно стрелял в меня, а несколькими часами ранее мог, а возможно и выпустил поразившую Сашу пулю.

— Хотел через прямо сквозь двери палить, да не успел увернуться? — не удержался я от комментария в адрес мертвого парня. — Или… твоя неловкость есть знак провидения?! Неужели именно ты ранил Сашу? А может, ты просто помог мне найти годное оружие?!

Я по-новому взглянул на попавшую мне в руки винтовку. Провернул вверх рукоятку затвора, оттянул назад, убедился, что кроме патрона в стволе есть как минимум два в магазине.

— А знаешь, камрад, одного тебя мало. Моя Саша стоит как минимум троих!

Перехватил смертоубийственный аппарат поудобнее и похромал вверх по лестнице.

За экономным фасадом скрывалось внушительное сооружение; то есть, ратуша изнутри оказалась намного больше, чем снаружи. Более всего она напоминала средневековый, много раз перестроенный лабиринт. На каждом шагу мне попадались странные галереи, неожиданные переходы, узкие лестницы. При этом крики и спорадическая пальба слышались то справа, то слева, то сверху, я сполошно метался туда и сюда и никак не мог приблизиться к месту действий. Казалось, шесть полицейских и неизвестное количество нацистов бесследно растворились в бермудском треугольнике комнат и коридоров.

Потеря осторожности не осталась безнаказанной – в один далеко не прекрасный момент я буквально уперся в выскочившего из-за поворота толстощекого, хорошо упитанного парня-штурмовика. Воспринимай я винтовку предназначенным для стрельбы механизмом, тут бы и погиб в попытке нашарить спуск. Однако рефлексы распорядились оружием как дубиной – я просто пырнул вражину стволом куда-то в район живота. Сильно, со всего размаха, так что не только снес заверещавшего от боли парня с ног, но и выпустил из рук саму винтовку.

Хотел добить, подскочил к скорчившемуся на паркете нацику, примериваясь половчее к его толстой шее… ба-бах! — ударил в уши оглушительный звук близкого выстрела.

Инстинкт сработал быстрее головы – я отшатнулся обратно за угол, оставив позади чьи-то бухающие по полу сапоги. Бежать прочь? До следующего поворота метров двадцать, никак не успеть. Сигануть в окно? Полное безумие – высокий четвертый этаж, открытая, мощеная булыжником торговая площадь… даже если каким-то чудом не сверну шею, скрыться негде. Драться?

Ладонь сама собой легла на забытый, но все еще лежащий в кармане талисман – браунинг. Только успел передернуть раму, закидывая в ствол патрон, преследователь выскочил из-за поворота, грамотно, не прямо с угла, как я рассчитывал, а вдоль дальней стены, вдобавок, с уже прижатой к плечу винтовкой. Низенький и худой, в потешных кожаных шортах, с глазами, вытаращенными на половину рябой, перекошенной от страха морды… хорошим бы покойником я стал со своими кулаками. Бах, бах, бах, бах! Короткий пистолетик доказал преимущество перед длинным стволом винтовки – с пяти метров я без труда засадил большую половину магазина в тушку штурмовика, ответный же кусочек свинца всего лишь разбил стекло в соседнем окне.

— Третий фраг, — выдал вердикт и устало сполз по стенке на пол. Прислушался к ругани и жалобным стонам, доносящимся из-за угла. — Или все еще второй.

Обещание довести счет до трех подталкивало дострелить толстощекого… я не смог: его правая рука оказалась перебитой, поспешная повязка на бицепсе насквозь пропиталась кровью, и это несмотря на наложенный выше тугой жгут. Я собрал с пола и вышвырнул в открытое окно все винтовки, добавил скулящему нацику пару пинков в живот, выругался – мягкие туфли не слишком удобная обувь для подобного удальства.

Желание убивать выгорело дотла, осталась одна лишь дикая, нечеловеческая усталость. Самое время воспользоваться добрым советом полицейского лейтенанта: отправиться в отель, накатить грамм двести шнапса, да забыться до утра следующего дня. Разыскать бы еще выход из лабиринта…

Благие намерения оборвало тарахтение лихо зарулившего на площадь грузовичка. Под команды офицера из крытого выцветшим брезентом кузова на брусчатку посыпались бойцы в стальных шлемах и сине-зеленых мундирах. Здорово смахивают на рейхсвер, по крайней мере на первый взгляд, однако грузовичок явно гражданский, с черной кабиной, флага нет, знаки различия из окна четвертого этажа не рассмотреть. Радует, что не коричневые штурмовики СА, да только велика ли для меня разница?

Кто бы там ни приехал – если меня поймают, в самом лучшем случае, закроют в кутузке "до выяснения". Подержат недельку за решеткой, на казенных харчах, дальше разбирательство, а то и суд, ведь знаменитый немецкий ордунг никто не отменял. А ну как лейтенант не заступится? Повесят на меня превышение самообороны? Или предумышленное убийство? Хотя без суда может выйти еще хуже – времена лихие, мертвой тушкой больше, меньше… мне еще Сашу выхаживать!

— Последний бой, он трудный самый, — сфальшивил я по-русски.

Хочешь, не хочешь, а придется двигаться наверх, на крышу. Соседние дома пристроены вплотную, обязаны найтись проходы. Тем более, собирались же нацисты как-то улизнуть? Чем я хуже?

Поиск выхода на чердак не занял много времени, судя по всему, именно от него двигались встретившиеся мне штурмовики. Не слишком обрадовавшее меня открытие; удесятерив осторожность, я вскарабкался по узкой спирали лестницы к гостеприимно распахнутой двери. Взгляду открылся засиженный голубями частокол стропил, перекрещивающиеся шпаги тонких световых лучей в пыльной полутьме, хрустящий шлак под ногами… все как тогда, в далеком и холодном Питере, и одновременно – совсем как в холле ратуши – висящий в воздухе смрад, дикий и страшный коктейль из пороха, дерьма и крови!

— Густав, — не удержался я от вскрика.

Седоусый ветеран Великой войны раскинулся изломанной куклой прямо у входа, опознать его мне удалось только по залитым кровью усам; пуля попала прямо в переносицу. Второй полицейский, кажется, лейтенант звал его Гансом, скрючился под слуховым окном. Судя по редким судорожным всхрипам, еще живой. Я огляделся, прислушался, держа наготове браунинг, двинулся на помощь раненому. Правый бок весь в яркой текущей крови, я, говоря какую-то успокаивающую бессмыслицу, принялся задирать вверх китель и рубашку, чтобы осмотреть, а затем и перевязать рану, но тут полицейский судорожно задергался, я было попытался его удержать, но он замер сам. Хриплое натужное дыхание прекратилось, на чердаке, как и во всей ратуше, установилась удивительная тишина.

Первой моей мыслью было спуститься и таки добить толстощекого нацика. Я даже дернулся в сторону лестницы, однако остановился на полпути. Стрелять нельзя, звук привлечет внимание и ощутимо ускорит появление непонятных солдат. А хладнокровно душить раненого парня, или как-то сворачивать ему шею… четверть часа назад я был готов на подобное зверство. Теперь нет. Густав и Ганс не Саша, они пришли сюда драться, а не играть в ладушки. За них и без меня есть кому отомстить.

Засунув в карман мешающийся в руках браунинг, я закрыл и припер винтовкой Густава дверь. Затем полез через слуховое окно на крышу – к небу, солнцу и морю разнофасонных грязно-рыжих черепичных крыш. К свежему, не отравленному миазмами воздуху. К далеким, проглядывающих кое-где улицам, муравьиному шевелению зевак.

Чуть передохнул, дождался, пока глаза привыкнут к яркому свету и аккуратно, бочком вдоль ограждения, двинулся в дальнюю от площади сторону. Ушел недалеко – сразу за коробкой окна я наткнулся сразу на двух нацистов. К счастью – совершенно мертвых, лежащих чуть ли не в обнимку на крутом скате у печной трубы. Судя по многочисленным дыркам в коричневых рубашках – кто-то профессионально и жестоко расстрелял их практически в упор из пистолета.

Кажется, на этом зрелище я окончательно перегорел – ни радости, ни сожаления, ни нового страха. Главной и, пожалуй, единственной моей эмоцией стала досада: хлипкое ограждение снесено, без него двигаться по залитой кровью черепице слишком опасно. Придется искать обход, скорее всего, перебираться на противоположный скат. Логичнее всего это было сделать напрямую через чердак. Но я живо представил возвращение в пыль и вонь, поэтому развернулся, и направился обратно, к фасадной стене, вдоль которой, как я уже успел заметить, строители устроили специальную лестницу.

Без нового сюрприза не обошлось. На небольшой стальной платформе у самого конька, рядом с флагштоком, навзничь лежал хорошо знакомый мне лейтенант. Голова без шлема, ежик волос залит кровью, пистолет в прижатой к груди руке.

— Как же тебя угораздило! — бросился я к нему… и остановился.

В застывших мертвых глазах плескалось красное полотнище полуспущенного флага.

Жалость? Злость? Желание отомстить? Как бы не так! Удовлетворение – вот наиболее точное название чувства, которое я испытал при виде убитого полицейского. Ведь именно его глупая неосторожность стала поводом для выстрела по Саше.

"Судьба закрыла еще один контракт", — подумал я. И сразу же устыдился собственной неблагодарности. Для выправления последствий собственной оплошности герр Клюгхейм сделал все, что мог. Помог найти врача, помог отомстить нацистам. А вот самому лейтенанту иначе как молитвой помочь я уже не в силах.

Разве что закончить дело, которое он начал…

Я шагнул к флагштоку и потянул за тросик. Поддался он не вдруг, пришлось навалиться всерьез. Со скрипом, сопротивляясь, огромная тряпка поползла вниз. Метр, второй, третий… вот он край. Сорвал зубами узел шнуровки, торопливо, ломая ногти, вытянул веревку из заботливо обметанных петель.

Выругался, не сдерживая голоса:

— Fahr zur Hölle!!![2004]

Перевалил через фасадную стену мерзкий красно-бело-черный комок. Смачно плюнул в середку тряпки, столкнул ее вниз. Невидимые из-за фасадной стены зеваки ответили криками. Вроде как радостными, все равно, желания сдаваться они мне не прибавили.

Осталось главное: вовремя смыться. В поисках пути отступления я дернулся в одну сторону, метнулся в другую, обрадовался, разглядев доски, брошенные для удобного перехода через излом крыш между домами. Принялся прикидывать маршрут, как половчее до них пробраться, по коньку или по краю, вдоль ограждения, ниже мешающих труб и растяжек, когда разглядел вывалившийся из ближайшего слухового окна клок отливающей золотом материи. Отбросив к черту осторожность, я быстро, наискосок по черепице, сбежал, а вернее съехал вниз, к окну. Потянул… да, это флаг! Старый добрый флаг Веймарской республики.

"Лейтенант пошел до конца", — напомнил я сам себе.

И уже через несколько минут пожалел о сделанном выборе. Непослушное полотнище рвалось из рук. Обрямканный кончик шнура упорно не лез в петли. Ржавый ролик блока клинил так, что временами мне приходилось повисать на тросике всем своим весом. Однако результат того стоил. Поднятый триколор широко развернулся над моей головой, загудел, затрепетал на ветру. Древняя, первобытная мощь, заключенная в самой сути знамени, прокатилась по телу жаркой волной, ударила в голову.

Ухватившись руками за флагшток, я вскарабкался на парапет фасадной стены. Выпрямился, расправил плечи, вскинул вверх сжатый кулак – совсем как парень на агитплакате "Железного фронта".[2005]

Заорал в прозрачное закатное небо детское, глупое, и вместе с тем по-настоящему актуальное:

— Гитлер капут!!!

Под ногами шуршат желтые листья: осень 1932 года выдалась ранней.

— Шестая, — устало говорит Саша.

Не знаю, откуда она взяла правило считать шаги дюжинами, меня волнует только прогресс. На прошлой неделе мы начинали прогулки всего лишь с двух дюжин. Теперь… теперь можно и больше, Саша не против, да я не даю. После трех месяцев в кровати, на тонкой грани между жизнью и смертью, не стоит спешить. Поэтому я подставляю стул и усаживаю супругу отдыхать – сколько дюжин, столько и минут.

Местные уже привыкли, улыбаются, многие здороваются, а сильно поредевшие за время беспорядков туристы косятся: ну что за куршлюз – посередь тротуара сидит девушка на заимствованном из отеля венском стуле. И правда, несуразица, да что делать? Безвылазно торчать в комнате уже нет сил, использовать же инвалидное кресло с колесами на средневековой, мощеной булыжником мостовой – не слишком удачная затея.

— Устала? — интересуюсь я. — Пойдем обратно домой?

— В отель, — упрямо поправляет меня Саша.

Ей категорически не нравится, когда я называю отель домом; она видит в отеле прежде всего больничную палату, каждодневную боль и массу неприятных процедур. А я привык. Даже хотел выкупить "London", но хозяйка воспротивилась. Чуть не со слезами на глазах расписала четыре века бессменного ведения семейного бизнеса, так что мне стало неудобно склонять ее к продаже по-настоящему большими деньгами. Ограничился арендой. Поселил рядом врача и сиделок, выписал гору газет, поставил радио. Для себя, когда у Саши миновал острый кризис, оборудовал кабинет с прямыми телефонами и биржевым телеграфом. Перевез из Берлина двух брокеров и секретаря. Хочешь, не хочешь, а компанию надолго бросить нельзя.

— Ты слышишь? — вдруг прервала повисшую паузу Саша. — Музыка!

Я покрутил по сторонам головой, и верно, разобрал медные такты, доносящиеся откуда-то со стороны ратуши.

— Давай посмотрим? — нетерпеливо заерзала по стулу Саша.

Еще бы! Она отчаянно скучает, да и мне, признаться, тоже интересно. Месяц назад, на неожиданный в горном краю праздник рыбака, местные устроили качественный перфоманс – что-то типа костюмированной монстрации с чучелами рыб на палках. Саша тогда была слишком слаба для выхода на улицу, поэтому ее не взяли, и она две недели дулась на меня, врача и сиделок.

— Сейчас отдохнешь и пойдем, — легко согласился я.

— Ох, как же далеко мы сегодня забрались!

Я улыбнулся скрытому подтексту: последнее время жена полюбила кататься у меня на руках. Мне не в тягость, сейчас в Саше весу как в подростке, немногим более двух пудов. Ношу прямо со стулом, лишний раз тревожить грудь все еще крайне не рекомендуется, тем более, так проще, удобнее и, кажется, приличнее. А что прохожие оборачиваются, так это их личные проблемы – Дойчланд, во многом благодаря нашему "обратному палу", все еще совершенно свободная демократическая страна.

— Держись крепче, — предупредил я.

— Под ноги смотри! — ухватилась за край сиденья Саша.

— Поехали!

Добраться до ратуши быстрым шагом – совсем несложная задача. Можно сказать, мы даже не опоздали, самое интересное еще не началось.

Прямо в центре площади высилась примерно на два моих роста какая-то заботливо укрытая белым полотном штуковина. Вокруг нее, в парадном строю, выстроилось несколько десятков полицейских чинов, мэр, чиновники и почетные граждане. За их спинами – поблескивали трубы местного оркестра, а вокруг, от края до края, густо толпились горожане. Чего-то ждут, а заодно – слушают речь про патриотизм, верность долгу, мужество, отвагу, и прочие непреложные ценности развитого европейского государства.

— Памятник поставили, — донес я до Саши обрывки услышанных фраз.

— Бисмарку?

— А кому же еще?!

Не виноват я, что бронзовый, гранитный или гипсовый Бисмарк в Германском рейхе едва не дотягивает до Ленина во времена СССР. Стоит, сидит, бежит, лежит – во всех мыслимых позах и перед каждым вторым сараем.

— Смотри, вроде покрывало снимать собрались!

И верно, под частый барабанный стук холстина поползла вниз…

— Wahnsinn! — опередила меня Саша.

На бронзовом осколке стены стоял, чуть наклонившись веред, бронзовый же полицейский. Широкоплечий, при полном параде, то есть в форме и шлеме, он одной рукой придерживался за стилизованный флагшток, вторую – выбросил кулаком вверх. Мужественное лицо как будто спрашивало: "а что ты сделал для разгрома нацизма?!"

— Лейтенант Клюгхейм! — узнал я лицо.

Надо же было мне три месяца назад, на крыше ратуши, попасть под объектив фотоаппарата! Да не простого обывателя, а самого Джонса Гаррета.[2006] Фото, надо заметить, получилось весьма так себе, силуэт с минимумом деталей на фоне заходящего солнца, однако авторитет популярного журналиста сделал свое дело. Кадр просочился на страницы газет, а чуть позже – попался на глаза политиканам. Собирающим силы для отпора "походу на Берлин" Брюнингу и Гренеру позарез требовался символ – героически погибший "лейтенант под республиканским флагом" идеально подошел на эту роль.

— Он был без шлема, — проворчал я.

— А ты откуда знаешь? — как-то очень подозрительно насторожилась Саша.

— Тут полгорода его без шлема на стене видело, — я кивнул головой в сторону ратуши. — Хотя я скульптора понимаю. Так, то есть со шлемом, сразу понятно – полицейский подвиг совершил, а не какой-нибудь левый проходимец вылез.

— "Гитлер капут" тоже полицейский кричал?

— Наверное, — как можно более беззаботно пожал плечами я. — Хотя мне кажется, лейтенант вопил про что-то совсем иное, да только зеваки неверно разобрали слова.

— И Мерседес наш сам собой в ратушу залетел?

— Лейтенант попросил прокатиться, — с легкой совестью повторил я вошедшую в полицейские протоколы историю. — Не мог же я отказать представителю законной власти в помощи?

— И чек на сотню тысяч ты вдове лейтенанта выписал за разбитую машину?

— Ты же сама все знаешь, — в попытке сменить тему я склонился к Сашиным губам для коварного, совсем недружеского поцелуя. — История с подвигом лейтенанта сильно на меня подействовала. Настолько, что я тогда не удержался, и все же сделал предложение одному важному господину… да-да, тому самому, который из Кельна.

— Ох, Хорст, лучше признайся, сколько миллионов ты ему пожертвовал на создание новой парти!

— Если без продыху копить, кубышка треснет, — невинно пожал плечами я. — Последний нырок Доу вниз, впрочем как и быстрый отскок, позволили нашему Quantum Fund заработать неприлично много. С таким капиталом без политической крыши работать уже нельзя, да и в рамках биржи нам стало тесно… а политику Брюнинга по сокращению расходов, если смотреть на нее с позиции макроэкономики XXI  века, назвать иначе как безумием язык не повернется.

— Dummkopf! Канцлер голод![2007] Да его программа и без знаний будущего неадекватна, — возмутилась Саша. — Зарплаты срезал. Пенсии срезал. Пособия по безработице – и те срезал. Как специально избирателей в объятья коммунистов да нацистов загнал![2008]

— Герой, остановивший тремя ротами рейхсвера марш нацистов под Лейпцигом, политик, вынудивший Гитлера с дружками свалить в Швейцарию, — поддразнил я негодующую жену. — Аскет, живущий исключительно ради счастья германского народа. Депутат, отдающий большую часть зарплаты бедным рабочим… еще и в пиаре толк знает, вот не верю я, что местные бюргеры раскошелились на памятник лейтенанту без подачки из Берлина.

— Что же ты тогда в партию Центра не вступил?!

Провокация с недружеским поцелуем повернулась неожиданной стороной. Да и тема пикировки ушла слишком далеко от шуток. Поэтому продолжил я серьезно, тщательно подбирая слова:

— Когда у тебя миновал кризис, я всерьез думал поддержать партию Центра. Ведь кого еще?! Коммунисты переобулись на лету в паинек и лучших друзей эсдеков,[2009] чума на оба этих дома. Народники подобрали к себе недобитых наци. Остаются местечковые фермеры да баварцы, простые честные парни, у которых нет ни идей, ни перспектив. А Брюнинг… на первый взгляд он всем хорош. Решительный антикоммунист и антифашист, по реальным полномочиям теперь едва ли не диктатор. Вдобавок, рисков доиграться до нового фюрера с ним нет; фюреры, по крайней мере поначалу, опираются на популярность в народе, а ты сама назвала Брюнинга "канцлером голод". И это еще одно из самых мягких его прозвищ.

— Рейхсвер… и Рейхстаг, — прервала меня Саша. — Вот его реальная опора.

— Именно! — обрадовался я пониманию сути. — Брюнинг как мог старался тянуть эту ниточку, отложил выборы аж до самого декабря, но отменить совсем их не мог; а после выборов, без резкого изменения экономического курса, он кресло ни за что не сохранит.

— Он за него и не держится, — заметила Саша.

— Не держится, — согласился я. — Куда хуже, считает, что только он один может спасти Германию. Фанатика нельзя убедить в необходимости перемен, особенно если он мыслит как твердолобый бухгалтер, исключительно двумя действиями арифметики в масштабе оборотно-сальдовой ведомости. Не получилось поднять государственные доходы – значит, надо урезать социальные расходы и увеличить налоги. А то, что такие действия тут же отзовутся падением производства, дикой безработицей и еще большим снижением этих самых госдоходов – понять не способен. Еще и радуется, как дурак, что инфляция не растет.[2010]

— Ох, опять! Ты мне уже все уши своим Кейнсом прожужжал!

— Да! Жаль только, до взрослого монетаризма местные экономисты еще не доросли.

— Одного поля ягоды, — поморщилась Саша. — Специалисты по заливу кризисов бюджетными деньгами.

— Но ведь это так просто и логично!

Продолжить возражения я не сумел, Саша притянула меня за шею к себе, быстро поцеловала в губы, чуть отстранила и ласково взъерошила рукой мне волосы:

— Может хватит? Ты уже достаточно изменил историю.

— Сильно, да недостаточно!

— Вспомни, что ты мне обещал?

— Свалить за океан?!

— На Кубу! — в глазах Саши зажегся огонек мечты. — Белые пляжи, пальмы, бананы и пиратский ром, — она покачала в руке воображаемый стакан. — Будем нежиться в теплом океане и смотреть на восток, не плывет ли к нам белый пароход.

— Искусительница, — притворно шмыгнул носом я, однако тему экономики не оставил: — Ведь на самом деле, нужно всего лишь вовремя залить кризис деньгами, а затем аккуратно собрать лишнюю ликвидность через налоги. Главное не бояться инфляции, в разумных размерах она даже полезна, а гиперинфляция, при упоминании которой все местные приходят в мистический ужас, — суть пустое пугало, точнее, банальная неспособность государства вытряхивать положенные налоги с трудящихся и капиталистов.[2011]

— Можно подумать, историю экономики будущего я меньше тебя штудировала, — недовольно фыркнула Саша. — Залить получается хорошо, а вот собрать – как-то не очень. В результате бесконечный и повсеместный рост госдолга. Мне кажется, это путь в тупик, и тебе совсем не обязательно толкать на него новый мир.

— Пусть так! Все равно то это очень, очень длинный путь!

— Как знаешь… партнера ты выбрал "достойного". Однопартиец Брюнинга чуть ли не с прошлого века, но при этом его полный антагонист. Полубанкрот, биржевой игрок-неудачник, хитрый махинатор, нет банка, в который бы он не обратился за кредитом.

— Зато семьянин хороший. Настрогал семерых детей!

— И кстати, — не поддалась на мою новую уловку жена. — Не про его ли долг в сорок миллионов марок недавно писали в газетах?!

— Долги не личные, а муниципальные. Тем более, реально срочных там и десяти миллионов не набиралось, — как можно небрежнее отмахнулся я. — Если вылезет в рейхсканцлеры, погасит шутя.

— Если…

— А лучше варианты у тебя есть? — начал закипать я. — Кроме Кубы? Сама ведь знаешь, мы с точки зрения местного истеблишмента никто, пустое место, только неподъемные долги заставили этого надутого сноба общаться хоть формально на равных.

— За деньги… да, ради денег Конрад с самим дьяволом за стол переговоров сядет, да не просто так, а в надежде обвести того вокруг пальца.

— И сел, с Гитлером в истории старого мира. Не обхитрил.

— За тобой не стоит ни широких народных масс, ни СА, ни СС.

— Обманет и ладно, — не стал упираться я. — Собственно, вернуть деньги я и не рассчитываю.

— Вот и прекрасно! — взорвалась Саша. — Пусть чертовы боши сами решают свои проблемы, а с нас хватит. Пусть не Куба с теплым морем, а Майями, океан, рыбалка и крокодилы. Ты же сам мне тысячу раз говорил, что в Штатах с хорошими деньгами есть где развернуться.

Я посмотрел на бледную, все еще нездорово худую Александру. Может и в самом деле, плюнуть на политические заморочки, да махнуть на докастровскую Кубу? Пока нельзя на выходные слетать в Таиланд или на Мальдивы, это лучший и фактически единственный в мире тропический курорт. Янки не зря вливают в кубинские гостиницы, казино и бордели десятки и сотни миллионов долларов. Безопасность и роскошь в сочетании с прекрасным теплым морем, чего еще может пожелать уставший от жестокой деловой суеты миллионер?

— Встречный пал твой план, и он сработал, — озвучил я свои мысли. — Ты права, нам больше незачем вмешиваться в историю.

Да, поездка на Кубу и обратно займет три или четыре месяца. Да, она обойдется в десятки тысяч долларов. Не страшно. Мы легко можем позволить себе такое путешествие.

— Спасибо таким парням, как лейтенант Клюгхейм, — Саша кивнула головой в сторону памятника. — Вирус нацизма, слава Богу, Германия поборола. Без товарища Гитлера, фанатика и авантюриста, общеевропейская бойня крайне маловероятна.

— Зато в колониях великие державы будут сражаться до последнего туземца, — хмыкнул я в ответ.

— Фу!

— Слишком цинично?

— Нельзя так… туземцы тоже люди.

— Извини уж, как есть.

— Ладно, — Саша стерла с лица недовольную гримасу. — Главное, чтобы в Европе не передрались.

— Вроде как не должны, это же просто невыгодно. Да и не успеют, совсем скоро яйцеголовые изобретут ядерное оружие,[2012] испытают и примут концепцию неприемлемых потерь. А без большой войны крах империализма затянется лет эдак на пятьдесят. Глобализма в стиле Pax Americana, возможно, и вовсе не случится.

— Для мира в целом… разве это так плохо?

— Технический прогресс очень уж сильно замедлится… хотя ты права, для отставшего СССР это скорее позитивный вариант. Да и в колониализме, если подумать, есть свои прелести. Вдруг у Сырцова и его дружков, в отличие от Сталина, хватит мозгов помочь великим державам устроить на месте единого коммунистического Китая пять-шесть зон влияния…

— Вот именно! — с неожиданным воодушевлением развила мою мысль Саша. — СССР может хотя бы Манчжурию в свою пользу отделить, она того стоит.

— И ты туземцев не жалеешь, — укоризненно покачал головой я. — Хотя русская Маньчжурия, действительно, стоит свеч. Да вот незадача, у большевиков пупок развяжется оттуда японцев выгонять. Им бы Монголию с Синьцзяном за собой удержать, и то ладно.[2013]

— Все лучше, чем Культурная революция Мао, — для порядка попробовала поспорить Саша. — И еще, не забывай, Японию в Китае не хотят видеть ни американцы, ни британцы, ни французы. Глядишь, какой-нибудь интересный альянс и сложится.

— Вот и пусть меряются органами подальше от Европы, — закруглил тему я. — Чем ожесточеннее воюют в колониях – тем больше у Советов времени на трансформацию.

— Надеюсь, они не зависнут на транзите из феодализма в демократию!

— Ты имеешь в виду в фашизме? Почему нет? — усмехнулся я. — Фашизм здоровому колониализму совсем не помеха. Но если говорить серьезно, то при демократической Германии шансов так неудачно зависнуть мало. Пусть большевики своими собственными идеями не блещут, а все же им хватит ума не перенимать к себе проигравшую идеологию.

Саша задумалась, а я огляделся вокруг. Праздник заканчивался: монумент открыт, награды вручены, торжественные речи сказаны. Горожане начали потихоньку расходиться – вечернее пиво само себя не выпьет. Пора и нам возвращаться в "London".

— Может быть, пойдем домой… в отель? — резко сменил я тему.

— Пожалуй, — Саша поднялась со стула, придерживаясь за спинку. — Не надо меня нести, я хорошо отдохнула, и тут совсем недалеко.

Дорога, и правда, много времени у нас не отняла. А вот попасть в "London" оказалось непросто. Прямо рядом со входом красовался деревянный стенд, на котором висело несколько карикатурных карт звездного неба и выведенная крупными готическими буквами реклама: "Астрология, хиромантия, предсказание будущего! Гороскоп за 50 пфеннигов!" Рядом, на небольшом возвышении, стоял длинноносый старикан в пестром тюрбане. Вокруг него, загораживая нам проход, выстроилась целая толпа.

В отличие от той, что на площади – совсем не праздничная. Молча, без привычных шуток или смеха, люди смотрели на несущего околесицу астролога. В потерянных взглядах светилось желание увидеть чудо.

— Хорст, — обратила мое внимание Саша. — Я знаю, что они хотят. Им вовсе не нужна демократия. Им нужно что-то вместо религии.

Вместо ответа я фыркнул, и принялся энергично проталкиваться к дверям отеля. Не слишком удачная идея; длинноносый астролог, наконец-то приметив платежеспособных клиентов, немедленно насел на нас с предложением:

— Угодно господам получить гороскоп? Или узнать будущее по линиям рук?

— Verdammtes Räuberpack![2014] грубо оборвал я попрошайку.

Саша, однако, послушно протянула астрологу руку. Он склонился над ладонью, зачем-то поводил по линиям желтым от никотина ногтем.

— У вас порок сердца, — заявил он категорически. — Однако линия жизни длинная, вы доживете до восьмидесяти лет. Ваши чувства развиты сильно, линия разума очень коротка, зато вы музыкальны и любите помечтать. А еще я вижу здесь троих детей.

— Так и будет, — с грустной улыбкой подтвердила чепуху Саша. — Спасибо вам.

Она отдала астрологу марку, и потащила меня к дверям. Толпа, прежде злая и неподатливая, теперь расступалось перед ней как перед мессией.

Я думал, мы сразу пройдем внутрь, но у самого входа в отель Саша вдруг приостановилась:

— Знаешь, а ведь твой разлюбезный Конрад – еще тот диктатор по натуре.

— Диктатор, но с сильным демократическим уклоном, — возразил я. — И хорошо. В нищей, униженной и озлобленной стране умеренного политика не выберут. А этот… у него есть шанс.

— А потом? — перебила меня Саша. — Что будет дальше?

— Он даст экономике минимум три-четыре года роста. Когда у избирателей появится работа и еда, они перестанут слушать сказки Гитлера, Реммеле,[2015] или Штрассера.

— Ты правда в это веришь?! — Саша обернулась к толпе. — Недовзрослые любители астрологов и кликуш непременно посадят на свою шею нового "спасителя отечества".

— Пока общество здорово, — я проследил взгляд жены, — оно не нуждается в шарлатанах, великих вождях и фюрерах.

— Твои любимые политики ничем не лучше!

— Настоящие политики, в отличие от идейных фюреров и генсеков, честно берут деньги у капиталистов, а уж эти-то циничные денежные мешки знают толк в конкуренции. Демократическая драка за места в Рейхстаге для них не дешевые тараканьи бега, а мощное кадровое сито, способ выбрать из толпы менеджеров сильнейшего. То есть, ставя сегодня на Конрада, они не забудут заодно, на будущее, поддержать его противника из эсдеков и коллегу-конкурента из центристов. И пусть побеждает тот, кто лучше справляется с управлением страной.

— Разделение владения и управления…[2016] ладно, раз ты считаешь этот метод правильным, — Саша вдруг развернулась ко мне ко мне, обняла, доверительно прижавшись головой к моей груди: — Собираешься в Кельн? Езжай. Пусть эти люди больны, но даже больные не заслужили фюрера.

— Сердце мое полно жалости, — медленно повторил я старую, местами уже избитую цитату. — Не сомневайся. Дурь Руматы из меня вытрясли давно, еще на Соловках.

— Знаю. И ты знай – я не спутаю кровь с соком земляники.

До открытия второго, особого предвыборного съезда Христианско-демократического союза Германии остались минуты, припозднившиеся участники торопятся занять места. А я все мешкаю в проходе, пытаюсь определиться – искать ли свободное кресло, или все же плюнуть на особое приглашение, и провести ли пару-тройку часов с куда большим толком – в ближайшем биргартене.

Ради чего оставаться? Партийные собрания всех конфессий похожи друг на друга как однояйцевые близнецы; зайди к нацистам, коммунистам или агрокультуристам, везде под тусклым, едва пробивающимся сквозь табачный смог светом ламп увидишь ровно одно и тоже: увешанные лозунгами стены, сцену с очередным оратором у кафедры и скучающих чуть позади членов президиума. В самом же зале – воняющих чесноком, табаком и пивом статистов-депутатов, большая часть которых знает друг друга хотя бы шапочно, а посему – не стесняется делиться мнением через десятки голов соседей, порождая тем самым гул, более всего напоминающий рев идущего на взлет реактивного лайнера.

Послушать, о чем говорят? Зачем?! Прочитать стенограмму можно втрое быстрее.

Окончательно решившись на вариант с пивом и острыми колбасками, я развернулся к выходу и тут же расстроенно выругался:

— Mist!

Сбегать поздно.

Навстречу уже спешит Конрад Аденауэр, собственной персоной. Еще тот красавец – задранные к самым глазам скулы, неестественно худые, морщинистые, сползающие в узкий подбородок щеки, почти лысый череп. Похожая на оскал улыбка – последствие старой автомобильной аварии. Ходячая иллюстрация к расхожему ругательству: Dein Gesicht auf einer Briefmarke und die Post geht Pleite – твою рожу на марку-почта разорится.[2017]

Летом, рассматривая фотографии старого мира, я никак не мог понять – как человек с подобной внешностью сумел не только попасть на почтовые марки, но превзойти по своей популярности Бисмарка. Теперь знаю секрет – у него удивительные глаза. Детские, ясные и при этом удивительно живые. Они говорят за все лицо.

— Рад, очень рад приветствовать вас в этом зале, — протянул мне руку герр Аденауэр.

— Удивительный успех, — отвечая на рукопожатие, я кивнул в сторону битком забитого зала. — Вашей партии нет и полугода, а уже есть полторы тысячи выбранных на местах депутатов. Полагаю, вы без труда возьмете сотню мест в Рейхстаге!

— Ох, хорошо если выбьем половину от вашего прогноза, — попытался скорчить унылую мину Конрад. — Нас давят по всем фронтам. Однако пойдемте, ваше место в президиуме!

— Зачем? — опешил я. — У меня нет никакого поста в ХДС!

— Есть, и самый важный, — отмел мои возражения Конрад. — Пойдемте же, мне давно пора выступать!

"Обдерет как липку", — тяжело вздохнул я.

Противиться, однако, не стал. Герра Аденауэра можно понять – большая политика, как и война, требует всего лишь трех вещей. Денег, денег и еще раз денег. Вывести ради них за руку на сцену и посадить в президиум неприлично молодого, вдобавок скандального биржевого спекулянта? Нет ничего проще. Толика лести, да еще и бесплатной, никогда не вредила делу выпрашивания денег.

Свою речь герр Аденауэр начал раньше, чем я успел удобно устроиться на стуле.

— Возблагодарим от всего сердца Господа нашего всемогущего! Нам, как и всему народу Германии, нелегко дались прошлые годы. Мы страдали все вместе, мы пережили и вынесли все это вместе. Так давайте поклянемся, что сохраним это единство и в будущем, сохраним ту же верность нашей нации, ту же любовь к нашему отечеству! А теперь все вместе: "Германия, дорогая Германия! Ура! Ура! Ура!"[2018]

Забившие зал депутаты в ответ на немудреный призыв вскочили с мест, и принялись раз за разом скандировать "Германия! Ура!" Поднял свои задницы со стульев и президиум, мне пришлось изображать энтузиазм вместе со всеми. Хоть и выкрикивал я вместо "Hurra!" куда более ребяческое "Bier!" – смысл действа менялся мало.

Дождавшись, когда все вдосталь наорутся, герр Аденауэр оборвал последние вскрики резким взмахом ладони и принялся обстоятельно перечислять достижения партии за прошедшее с прошлого съезда время. Я заскучал, тяжелый рейнский диалект Конрада мешал сосредоточиться на сути событий; должно быть, я даже задремал с открытыми на призрак острых колбасок глазами.

Ровно до того момента, когда услышал знакомое по учебникам старого мира:

— Капиталистическая система не соответствует жизненным политическим и социальным интересам немецкого народа. Новая структура немецкой экономики должна основываться на учёте того факта, что время безграничного господства капитализма ушло.[2019]

Лукавство. Громкое, рассчитанное на кричащие заголовки газет предвыборное лукавство. Я точно знал, предложенная Аденауэром альтернатива осталась все той же, целиком и полностью капиталистической. Однако сами слова! Зал провалился в мертвую тишину. Кажется, я услышал, как лопаются пузырьки в стакане минеральной воды.

— Мы считаем нужным социальное жилищное строительство за счет бюджета, — ударил по залу следующим тяжелым тезисом Аденауэр. — ХДС установит динамичную пенсию, которая будет зависеть не только от пенсионного вклада, а возрастать пропорционально увеличению государственных доходов. Следующим нашим шагом станут налоговые льготы на вклады в банках и специальные государственные премии на сбережения…

Дальше я не слушал.

Посеянные в Аденауэра зерна "общей теории занятости, процента и денег"[2020] дали отличные всходы. Меня захлестнул водоворот воспоминаний истории старого мира: немецкое экономическое чудо,[2021] итальянский расцвет, японский взлет, азиатские тигры, феномен Сингапура, все они, ранее перемешанные в малопонятную и несвязную кучу, вдруг начали выстраиваться в пронизанную стальной логикой картину.

Послевоенный расцвет экономик старого мира стоял на заложенном Конрадом Аденауэром социальном фундаменте!

— Кажется, наша поездка на Кубу откладывается, — прошептал я сам себе, подтягивая поближе карандаш и выданный организаторами съезда блокнот. — Причем надолго, очень надолго.

Маркс и его самозваный апостол Ульянов с ордой ортодоксального коммунистического клира никак не могли учесть, что развитый капитализм, в отличии от случившегося в СССР отраслевого феодализма, общество принципиально договорное и полное свободно действующих социальных связей. В его рамках можно договориться даже о такой сложной штуке как межклассовый мир, достаточно лишь осознания жизненной необходимости в сотрудничестве. Тем более, что границы этих самых классов неприлично быстро стираются, а на горизонте всерьез маячит призрак резкого повышения уровня жизни и потребительского насыщения.

Что такого исключительного сможет позволить себе мультимиллионер через двадцать-тридцать лет? Домик с десятком акров земли и теплым сортиром? Гардероб, полный пиджаков, штанов и шляп? Автомобиль премиальной марки? Лишний кусок мяса за обедом? Отпуск на Кубе? Так ведь это все примерно то же самое, что будет доступно квалифицированному инженеру или дантисту.

Конечно, недобитая аристократия все равно найдет способы выделиться из серой массы. Напялить бриллиант в десять карат на палец любовницы, себе на запястье подвесить коллекционный ролекс, выстроить в заповедном лесу гламурный дворец на сотню или две дворовых слуг, заказать стометровую океанскую яхту… Ха! Да только кому из действительно богатых людей моего старого мира нужно все перечисленное иначе как в качестве экзотического хобби? Брину? Цукербергу? Ришару? Блумбергу? Мюррею? Дурову? Баффету?

Нет! Богачи и аристо, тащившие на своем кошельке искусства и ремесла все прошлое тысячелетие, более не локомотив экономики. Потребительский спрос эпохи массового производства придется тащить… самим массам. Более того, Великая депрессия, во многом, есть следствие неготовности спроса к дешевому фабричному производству. Высший и средний класс мгновенно "наелся", а у рабочих и фермеров нет ни денег, ни привычки потреблять в кредит. Технический прогресс обогнал финансовый. Проще говоря, для массовой продажи телевизоров и автомобилей надо… дать возможность массам заработать стоимость этих самых телевизоров и автомобилей!

Аденауэр теперь – один из тех, кто понимает: каждый лишний пфенниг в кармане рабочего влечет за собой рост спроса, а значит и рост экономики в целом. Так же опытный политик прекрасно осознает, что сами по себе капиталисты на повышение зарплат или социальных отчислений в обозримой перспективе не пойдут. И будут, кстати заметить, абсолютно правы: увеличить свои издержки по сравнению с конкурентами – значит проиграть в конкурентной борьбе. Поэтому Аденауэр и берется – ради общего блага самих капиталистов – устанавливать новые правила игры сразу для всего рынка. Упирая при этом на масштабную раздачу необходимых для оживления производства финансов, проталкивание их мимо всех сословных и классовых барьеров до самых бедных, а затем изъятие налогами – с получивших свой профит бизнесменов и банкиров.

Избиратели, впрочем, услышат с высоких трибун совсем иное.

И слава Тесле!

Дотации на здравоохранение, пенсии старикам, льготы молодым, ипотеки семейным, пособия безработным, доступные всем и каждому потребкредиты, счастье для всех, даром, и пусть никто не уйдет обиженны… столько ни обещают даже самые оголтелые коммунисты. С таким мощным заходом в социальную тему товарищ Конрад станет рейхсканцлером не через пару-тройку лет, как мы с Сашей прикидывали, а гораздо раньше, как бы не сразу после выборов. А значит, пришла пора в него инвестировать – отдаст сполна, не деньгами так покровительством.

Для начала – взять хотя бы полупроводники, телевидение и селекцию пшеницы.[2022] Сколько удивительных и перспективных направлений нам открывает защита от вмешательства в бизнес докучливых государственных мужей! Где сейчас Зворыкин? Нельзя ли вернуть поближе к родине Юлиуса Лилинфельда? На кого работает Норман Борлоуг?[2023]

…В пустом зале уборщик задержал руку, прежде чем смахнуть со стола в корзину вырванный из блокнота лист. Его смутила крупная, много раз обведенная надпись – "Das Internet wird 1960 erscheinen. Ich werde es sehen!!"[2024] Несколько секунд он пытался понять смысл странных слов, затем хмыкнул – и со спокойной совестью отправил непонятный кусок бумаги в мусор.