Карелия, конец мая – начало июня 1928 года

(23 месяца до рождения нового мира)

– Следующий! Вещи к осмотру!

Послушно, с неторопливой покорностью бывалого лагерника я поставил на низкую лавку предусмотрительно развязанную скрипуху с барахлом.

Что делать, нравы у кемской шпаны простые, можно сказать – душевные, поэтому ценные вещички заключенные таскают с собой всегда: хоть на работы, хоть в центрокухню. А если дневальным назначен обколоченный старик и нет надежного соседа – на дальняк «совещаться» с чемоданом шастают, нормальная практика недоразвитого социализма.

Но едва ли подобные сложности волновали красноармейца-охранника, который небрежно шуровал мозолистой крестьянской ладонью в моих скудных пожитках, выискивая что-нибудь запрещенное между парой успевших зачерстветь в камень кусков серого хлеба, оставшихся от выданного на пять дней пайка, кальсонами, портянками и прочими необходимыми для выживания мелочами. Не обнаружив криминала, он глянул на чуть мешковатое, но почти новое пальто, роскошный заячий треух и потерял ко мне всякий интерес.

– Стройся, не задерживай, – равнодушно поторопил сзади нарядник, бывший комсомолец-передовик.

Еще недавно с досмотром – а при малейшем подозрении и тщательным обыском выходящих на хозработы – никто не заморачивался. Многие обходились без конвоя вообще, все равно не находилось идиотов, готовых бежать в зимнюю стужу.

Однако с приходом весны условия резко ужесточились.

Краткий промежуток между таянием снега в лесах и открытием навигации на Соловки администрация концлагеря не без оснований считает последним шансом на побег. Поэтому внушающих подозрение каэров и уголовников во избежание соблазна за периметр не выпускают вообще. Работать на волю идут лишь имеющие заложников, то есть женатые, с детьми, те, кто готов вытерпеть любые лишения, но не подставить под удар родных и близких. Ну и, разумеется, правила не писаны для пристроившихся на теплые места блатных, типа меня.

Наряд у нас небольшой – всего пять человек. Ждать недолго…

– Конвоиров! – выкрикнул начальник конвоя.

От строя красноармейцев отделились два парня. Один – небольшой, сухопарый, с острой крысьей мордочкой. Другой – здоровый, краснощекий, явно недюжинной силы.

Двинулись споро по Брехаловке*["1790], чуть не в ногу миновали затянутый в колючку створ ворот, по дамбе и мосту вышли на материк. В такт шагам под досками настила захлюпала вездесущая грязная жижа.

Примерно через километр свернули направо, с единственного местного большака на набитую с зимы вдоль ручья тропинку-дорожку, едва проехать возку.

Как миновали ведущую из Кеми на лесозавод узкоколейку – мужики расслабились, задобрили конвоиров махрой да пошли кучкой с разговорами, попыхивая поганым дымком.

Километра через два не спеша добрались до березняка. Задание на день – два воза веток – обычно дают на троих. Но что делать, если желающих размяться да набрать свежих травок для настоев оказалось заметно больше и каждый готов заплатить бригадиру за такую возможность два-три рубля?

Перед началом, как водится, свалили баулы в кучку – так и ветки ломать сподручнее, и конвоирам спокойнее, когда пожитки и еда под их присмотром.

Уселись в кружочек, закурили еще по одной, кроме меня, разумеется. Перекусили кто чем, заодно я похвастался об удаче, дескать, оставляют меня в Кеми при электростанции на лето, а то и на весь срок.

Для закрепления эффекта поделился дефицитом – топленым маслом. Немыслимо щедро по местным понятиям, но с моим «керосиновым местечком» можно позволить себе и не такие закидоны. Далеко ходить не надо: мой сменщик уж второй год сушит сухари, пересыпает толченым сахаром да раз в месяц отправляет мешок с оказией в Ленинград, жене и трем малым детям.

Наконец наряд разбрелся по заросшей мелколесьем опушке, конвоиры, лениво отмахиваясь от немногочисленных весенних комаров, наблюдали за процессом. В мою сторону практически не смотрели – в их понимании я пристроился куда лучше не только местных вольняшек, но и заводских рабочих Ленинграда. Таких буржуев гнать из лагеря будешь – жаловаться начальнику пойдут, чтоб срок набросили.

Поработав для приличия часик, я отошел чуть дальше обычного, быстро накинул пальто на подходящий куст, сверху пристроил шапку и под таким сомнительным прикрытием рванул вдоль все того же ручья в сторону больших деревьев.

Ждал немедленного окрика, но добрых полминуты конвой ничего не замечал!

Впрочем, крика не было и после – сразу выстрелы. Но достать из винтовки мелькающего среди стволов сосен человека на без малого полутора сотнях метров? Да это фантастика!

Хотя подстраховаться не мешало.

– А-а-а! Суки! – закричал я на весь лес. – Уби-и-или!

Сам же пригнулся еще ниже и метнулся за бугорок. Пусть погоняются лишнюю четверть часа в расчете на премию за бегунка, а не сразу возвращаются в лагерь с докладом. Ведь время в моем положении – не деньги, время – жизнь!

Расчет тут простой.

Если посмотреть на карту, то побережье Белого моря идет почти «вертикально», то есть с юга на север. Главная и единственная местная транспортная артерия – железная дорога до Мурманска. Она неторопливо извивается между болот, скал и рек параллельно морю, заходит в город Кемь, от которого по «деревянной» – то есть вымощенной стволами деревьев – дороге до Кемперпункта на Поповом острове*["1791] двенадцать километров направо вверх, то есть на северо-восток.

Леса около лагеря зэка основательно повывели на дрова, так что за вениками мы ушли подальше как от моря, так и от большака на Кемь, то есть километра на четыре налево вверх, или на северо-запад.

Таким образом, до магистральной «железки», на которой меня будут ловить в первую очередь, напрямую остается не более четырех-пяти километров. Но это уже не дороги или тропы, а настоящая карельская тайга, в которой одолеть за час более трех километров нереально даже бегом. Хорошо хоть серьезных болот и озер не ожидается – побережье неплохо подсушили впадающие в реку Кемь ручьи.

С другой стороны, мои конвоиры каторжников бросить не могут, а бежать с ними со всех сил побоятся. Далее им нужно поднять тревогу – на выстрелы внимания никто не обращает, вокруг лагеря и без того палят день и ночь – командиру нужно собрать отряд, погрузиться на оставшуюся в наследство от американского экспедиционного корпуса полуторку White TBC и поехать в Кемь, так как телефонной линии, по счастью, туда проложить не успели.

Скорость на дороге местные Шумахеры держат чуть быстрее пешехода, иначе поездка по скользким доскам закончится в ближайшем кювете. Так что ранее чем за пару часов они до станции нипочем не доберутся.

Оттуда до места моего предполагаемого выхода из леса останется километров восемь-десять по насыпи железной дороги.

Верховые лошади по шпалам скакать не умеют, значит, потопают бойцы «рабоче-крестьянской, непобедимой и героической» пешком и с песней.

На все про все выходит четыре часа, вероятнее – пять, а то и шесть, торопиться тут не любят, а одиночный побег за серьезную проблему не считают.

Таким образом, я должен успеть с хорошим, аж двукратным запасом.

Следующая – и, скорее всего, главная – угроза имеет четыре ноги и прекрасный нюх. А также скверную привычку гнаться тихо, без лая, а догнав – удерживать добычу на месте под угрозой немедленного растерзания. Не думаю, что местные гэпэушники собрали в Кеми чемпионов породы, но свежий след собачки держать обязаны.

Поэтому «железка» для меня не только проблема, но и спасение. Лишь на ней можно надежно сбить преследователей с толку.

Бежал я практически налегке: в скрывавшемся досель под пальто и курткой худеньком рюкзачке «made in China» аккуратно уложены два килограмма самодельного пеммикана, то есть смеси из примерно равных долей сушеного мяса, толченых сухарей, сушеного молока и сала. Для удобства использования состав спрессован в плитки размером со спичечный коробок, каждая из которых завернута в папиросную бумагу. Остальные четыре кило растолканы по внутренним карманам куртки, специально нашитым из многоцелевой полушерстяной байки. По прикидкам на сутки должно хватать четыре сотни граммов подобной сверхкалорийной смеси, таким образом, запас рассчитан на две недели пути.

Остальное сущая мелочовка: соль, спички, обмылок, пара смен носков и плавок – тех несносимых полусинтетических вещей, что провалились со мной из двадцать первого века, – накомарник собственного плетения, несколько самодельных стрелок для компаса, складной нож, десяток крючков, плотно закрытая склянка со смесью керосина и махорки, да маленькая бутылочка с нашатырем.

Сверх того – вокруг живота вместо ремня обмотано метров двадцать тонкой, но очень прочной веревки, плетенной из лучшего, выдранного из хвостов рыжих жеребцов волоса.

Все прямо как на тренировке в моем прошлом, ничто не мешает воздуху свободы!

А уж он-то пьянит крепче спирта, оставляя в голове только одну мысль: ушел!

Ушел! Ушел!

И лишь где-то на самом краю сознания бьется в такт шагам непонятно где слышанный куплет:

На адреналине я буквально летел через загроможденный буреломом лес. Баррикады стволов, сучья, лужи, пни, кустарник, сбившиеся в лед остатки снега, молодая поросль – все преодолевалось прыжками!

Лишь километра через полтора я малость выдохся, а заодно вспомнил, чем грозит самый никчемный вывих. Но все равно небольшое болотце из тех, где нога проваливается по колено в мокрую подушку из травы и мха, форсировал бегом, благо что даже не пришлось сверяться с компасом – прошедший невдалеке поезд стуком колес четко обозначил направление.

К «железке» выскочил неожиданно для себя, огляделся и сразу юркнул обратно за деревья – метрах в двухстах по шпалам шла парочка сомнительных граждан. Хорошо хоть вдаль от меня, да еще и подходили к повороту, но все равно неприятно.

Отдышался, переложил припасы из карманов в рюкзачок, стянул и отжал промокшие верхние штаны, чтобы подсушились, пока суд да дело.

Позаботился о песиках: собрал небольшой веник из молодой елки, густо замазал его махоркой с керосином. Затем, убедившись в отсутствии прохожих, забрался наверх, на насыпь, заметая следы, прошагал сотню метров в сторону Ленинграда, оставляя за собой неочевидные, но все же заметные мазки из отпавших хвоинок.

После небрежно спрыгнул на противоположную от лагеря сторону насыпи и побежал дальше, на запад, почти полкилометра до кстати подвернувшегося болота.

Там обновил махорку на венике и замел им уходящий в воду след, отметив свой путь радужными керосиновыми разводами. Сам же вернулся к насыпи, высоко поднимая ноги и ступая след в след, тем более что пожухлая прошлогодняя трава не сохранила точных отпечатков.

Добравшись до рельсов, стянул с ботинок калоши от товарища Кривача, а освободившиеся подошвы измазал в отработанном масле и угольном шлаке. Внес, так сказать, запах паровоза, насколько я его себе представлял.

Затем припустил неспешными скачками со шпалы на шпалу в противоположную от северной столицы сторону, тщательно избегая наступать на желтый песок балласта. Что, впрочем, вряд ли имело какое-то принципиальное значение после первого же благополучно пропущенного встречного состава.

Надо сказать, что «железка» мне не понравилась с первого взгляда.

До рывка я ожидал увидеть тут обычную социалистическую небрежность и запустение. Однако, судя по состоянию пути, его содержали не хуже, чем коридоры в Шпалерке. Все ухожено, откосы не только выкошены, но и кое-где выложены мозаикой с серпами и молотами. Каждый километровый столбик покрашен, понизу оконтурен звездочкой из кирпича, цифры разборчиво прорисованы свежей краской. Запасные рельсы, пахучие, свежепропитанные креозотом шпалы завезены загодя и сложены в ровные ряды.

Подобное состояние подразумевало постоянный неусыпный контроль!

Километров через пять впереди замаячил знак, скоро я смог разобрать непонятную печную надпись «закрой поддувало»*["1792], а чуть позже из-за поворота показался мост через небольшую речушку. Аккуратная, выписанная каллиграфическими буквами табличка сообщила название: «Река Спиридоновъ».

Лучшего варианта ждать нельзя, поэтому я разделся донага, оставив, впрочем, на ногах ботинки во избежание травм ступней на камнях, пролез между шпалами в собранный из бруса короб мостовой фермы, повис на руках и спрыгнул вниз, прямо в неглубокую, но ледяную воду. Аккуратно, стараясь не поскользнуться, прошел вниз по течению за поворот, там и выбрался на берег.

Расположился отдыхать на краю леса, с удобством, под доходящими до самой земли ветвями огромной ели. Наломал лапника на подстилку, на ноги – которые мне нынче нужно беречь пуще глаза! – намотал байку с «многоцелевых» карманов, подвязал веревочками а-ля крестьянин, обул калоши.

Наблюдать за железной дорогой не рискнул – мало ли какой нюх у собак. Хотя это больше похоже на паранойю, но, говорят, параноики в среднем живут дольше…

В память об обильном завтраке – а также более чем калорийной еде прошлой недели – скудно заморил червячка плиточкой пеммикана да чуток пожевал, чтобы сбить аппетит, пестиков – молодых сосновых побегов.

И пристроился к теплому стволу – оплетать в сетку кистеня подобранный в речке камень-голыш весом в добрых полкило. Сдаваться ни чекистам, ни их четырехлапым подельникам-зверям я не собирался при любом раскладе.

Года в тюрьме оказалось более чем достаточно для понимания – двадцатые годы не просто жесткие, они откровенно жестокие – тут нет места моральным нормам двадцать первого века. Сочувствие в ЧК проявляют исключительно к своим, заметно реже – к «социально близкой» уголовной шпане, у которой есть хороший шанс отделаться десятком гематом да парой лет к сроку. Каэров типа меня гэпэушники и их прихвостни для начала избивают до полусмерти, а потом показательно, мучительно достреливают*["1793] на глазах всего лагеря.

Только покончив с изготовлением оружия, я позволил себе натянуть накомарник и задремать.

Проснулся неожиданно поздно, от холода, судя по всему, сильно за полночь.

Нервное напряжение от подготовки к побегу, да и от самого рывка, не прошло бесследно. Но хочешь не хочешь, а нужно следовать плану. То есть выходить обратно на «железку» и плюхать по ней все дальше и дальше на север…

Почему такой странный маршрут, да еще и в одиночку?..

Как сошел снег, вполне прозрачные намеки от соседей-каторжан повалили ко мне чуть не ежедневно. А что: парень здоровый, неплохо одет, с едой и деньгами. Вот только…

Уж не знаю: большая часть этих доброхотов пыталась всего лишь заработать премиальную пачку махорки за раскрытие заговора или меньшая?

От любых вариантов я отказывался сразу и наотрез.

Это только кажется, случись что без напарника – сразу сгинешь без следа. Побег – совсем не турпоход, тут, спасая друга, не выйдешь к деревне и не вызовешь вертолет МЧС с врачами и психологами. В наличии всего две опции: тащить травмированного или заболевшего партнера на собственном горбу или пристукнуть без мучений.

Несложно угадать реальный выбор. Увы, жизнь далека от сказок.

Кроме того, зэки из священников и интеллигентов в третьем поколении – отвратительные бегуны. Даже настоящая контра, офицеры, белая кость…

Тьфу!

Я был поражен, насколько низки их реальные физические кондиции. Нет, на коне да с шашкой или с винтовкой – у меня нет против них ни единого шанса. Зато по части лошадиной спортивной выносливости…

Такое впечатление, что в приличном кроссе эти господа ни разу в жизни не участвовали. А я, однако, не так давно пробегал на летних и осенних спортивных сборах полсотни километров за день, а зимой на лыжах – и того больше! Про побег с урками и говорить нечего…

Конечно, с опытом и выносливостью у них все хорошо, такое впечатление, что естественный отбор оставил в живых только самых сильных и ловких. Но спасибо фильмам двадцать первого века – насмотрелся и наслушался: желание стать живой консервой отсутствует.

Есть и еще одно противоречие: уголовники бегут строго на юг, в родной Ленинград, на севере, в Мурманске, как и на западе, в Финляндии, им делать абсолютно нечего. Риск побега для них далеко не смертельный, поэтому бо́льшая часть нагло ломится в товарняки – а то и в пассажирские вагоны, – надеясь скорее на удачу, чем по расчету. Везет, кстати, нередко, если верить рассказам – примерно одному из десятка. Скорее всего, потому, что гэпэушники гоняются за ними с ленцой.

На восток направляются исключительно отчаянные хлебопашцы, у которых семьи сосланы в Сибирь. Чекиста или неудачно подвернувшегося вольняшку – за горло, деньги – в карман, а дальше… Бесследно раствориться в кочующих по стране толпах «беспачпортных» лапотников, тем более что поезда в те края никто толком не проверяет. Уже за Байкалом можно найти настоящий крестьянский рай без помещиков и коммунистов – скрытые глубоко в тайге деревни, где в достатке есть хлеб, молоко и американская мануфактура, а покой охраняется своей дружиной с японскими винтовками.

Совсем иное дело каэры.

Им, вернее нам, путь один – в Финляндию. Причем отсюда пробираться туда ближе и, возможно, даже проще, чем из Ленинграда. Напрямую всего-то две с половиной сотни километров…

Но непроходимая тайга, реки, озера и болота стерегут надежнее всяких заборов. Более-менее обитаемые места тянутся исключительно вдоль рек, например таких, как Кемь. Там наезжены дороги, нередки деревеньки, хутора, да и вообще встречаются люди. Можно зайти в крестьянский двор, магазин и свободно купить хлеба, рыбы или какой другой снеди. Неделя пути – и вот она, страна Суоми, только обойди заставу.

Идиллия… только если забыть, что в ГПУ служат не конченые идиоты. Быстренько выслать засады на все ключевые точки у них ума хватит.

Слабая надежда и на местных жителей: каждому, кто сдаст бегунка властям, обещана нехилая награда, например – десяток пудов муки. С эдаким богатством семья может жить в достатке и неге целый год. Поэтому крестьянушки не просто ждут, когда оголодавший каторжанин придет просить хлеба. Нет, при известии о побеге многие выходят в леса на охоту за человеком аки за зверем.

Так что, как все нормальные герои, я собираюсь идти в обход: рвануть по «железке» на сотню-полторы километров севернее, ближе к Кандалакше, а уже оттуда уходить вдоль реки Канда на запад.

Крюк изрядный, но…

Во-первых, граница там куда как ближе, чуть более сотни километров*["1794]. Во-вторых, ГПУ в жизни не придет в голову искать меня в тех краях!

Причем по «железке» я планирую передвигаться исключительно ночами, уже достаточно светлыми, и, пока все нормальные люди спят, делать от заката до восхода волчьим скоком, а то и просто бегом километров пятьдесят-шестьдесят…

За подобными оптимистическими размышлениями я не только успел выбраться из леса, но и шутя отмахал пяток километров по шпалам.

Для удобства разделся до термобелья – самое то при температуре около плюс пяти! – поэтому бежалось легко, совсем как на тренировке, и я надеялся без труда наверстать график, сбитый поздним стартом.

Непосредственная опасность, казалось, миновала – ну нельзя же в здравом уме и твердой памяти поверить в способность собак взять мой след после всех хитростей. Да еще учитывая чуть не десяток прошедших мимо поездов и то, что я постарался не оставлять вещей со своим запахом – оставленные вместе с торбой кальсоны и портянки были чужими, а брошенные пальто и шапка обильно обработаны керосином «от вшей».

Спасло меня только чувство голода, черный цвет термобелья и удачное направление ветра.

Для перекуса я перешел на неторопливый шаг, поэтому смог загодя почуять подозрительный запах дыма.

– Неужели засада? – прошептал я сам себе. – Или какие рабочие заночевали?

Для беглеца разница невелика – попадаться нельзя ни тем, ни другим. Но и останавливаться не дело.

Оглянулся – стена недалекого леса надежно скрывала мой силуэт.

Бесшумно переставляя ноги, я двинулся вперед, и внезапно совсем близко, буквально метрах в двадцати справа, на взгорке, почти вплотную к низкой в этом месте насыпи проявилось яркое пламя костра, по всей видимости ранее скрытое каким-то препятствием. Рядом легко угадывалось не маленькое строение – изба или сарай.

Но самое плохое – освещенные колеблющимся светом люди носили на голове островерхие шлемы и вовсе не думали спать!

Стараясь не дышать, я развернулся и беззвучно зашагал назад, всеми силами стараясь избежать хрустящих кусков шлака. Выбежал бы на них с разгону, да еще предупредил бы топотом, чтобы успели приготовиться стрелять, – все, песец!

Вариантов немного. Слева, насколько я смог рассмотреть под светлым даже ночью карельским небом, простиралось болото. Уходить надо в лесок справа и обходить по большой дуге…

С простого и понятного пути – опять в бурелом и болота?

Выждать до утра, пока уйдут? А если нет, то терять день?

Решить не успел, гул и свет позади возвестили о приближении очередного состава. Молнией сверкнул дерзкий план: под его прикрытием пробежать мимо бивака!

Сказано – сделано, тем более вся подготовка – залечь за кустами, чтобы пропустить паровоз, добавить черноты на и без того далеко не чистые лицо и руки. И – ходу!

Заодно прикинул, есть ли шансы зацепиться за вагон – все же лучше плохо ехать, чем хорошо идти.

Пристроился раз, другой…

Увы, без шансов – как ни медленно идет состав, а свой тридцатник в час он делает уверенно, прыгать на такой скорости без риска выбить суставы способны только каскадеры в кино. Вот если бы подловить на подъеме или резком повороте… Да откуда им взяться в этом краю озер и болот.

Но, так или иначе, к моменту появления трех хвостовых огней я успел отбежать на добрую сотню метров – самое время отдышаться. И только тут стал ясен размер проблемы…

Насыпь шла промеж двух болот, краев которых я попросту не мог разглядеть. Таким образом, после ухода состава моя тушка будет выделяться на фоне светлого неба как на экране!

Пришлось наддать еще, а потом без сил свалиться под насыпь и, отдышавшись, чуть не час тащиться на карачках по мокрой от росы траве.

Следующее приключение не заставило себя долго ждать. В медленно накатывающих с востока лучах рассвета навстречу мне рысила парочка подозрительных типов.

Загодя, пока не заметили, я удалился за деревья и скоро смог услышать обрывок разговора – ничего связного, один лишь пацанский мат.

Выбраться не успел – следом за разведкой показалась основная группа, аж полтора десятка урок. Попасть в лапы таким, пожалуй, еще хуже, чем бойцам РККА.

– Прямо в гости к солдатам ведь идут, – вслух констатировал я. – Хотя… Пока передовых пацанов повяжут, остальные разбегутся.

Тут только до меня дошло, насколько удачно разбит бивак чекистов, или кто там они есть. С пригорка, да перед болотами с обеих сторон вся «железка» – как на ладони чуть не на километр вперед. После рассвета уголовничкам не поможет даже разведка – от винтовки не убежишь промеж кочек по колено в воде. Без спешки с упора достанут за много сотен метров. Да и с другой стороны костер не напрасно прикрыт…

Подобных совпадений не бывает, это – не случайный лагерь, а выверенное место засады! Причем засада не персональная, на меня любимого, а постоянная!

Зря, выходит, я так сильно из-за собак переживал – у местных гэпэушников и без зверей дело неплохо поставлено.

Обдумывая новую концепцию охраны лагерей, я опять перешел на бег, разумно предположив, что после прохода банды путь так или иначе будет свободен.

Однако как следует разогнаться не удалось. Сначала пропускал встречный пассажирский, а потом – уже под лучами взошедшего солнца – вообще уперся в одинокого, как и я, пешехода, споро идущего на север с модным брезентовым рюкзаком за плечами.

Пришлось сбавить темп, чтобы оставаться позади на грани видимости – совсем как в будущем на трассе автомобилисты, опасаясь засад ГИБДД, пристраиваются за водителем-донором.

Надо сказать, расчет оправдался сполна. За небольшим однопролетным мостиком через реку с оптимистичным названием Летняя моего лидера взяли, причем очень даже грамотно – один из патрульных вышел навстречу из леса, а второй остался в засаде, аккуратно держа путешественника на мушке.

Понять суть проверки в деталях я не сумел – слишком далеко, но дотошность неприятно удивила. Бумаги разглядывали чуть ли не с лупой, а потом еще обыскали с ног до головы. Но все же в конце концов отпустили, отжав в свою пользу какую-то жестянку.

– Как же уголовники прошли мимо? – спросил я сам себя и тут же с легкостью ответил: – Ворон ворону глаз не выклюет, полюбовно договорились.

Двоим-то бойцам против сильной и отчаянной банды ночью никакие винтовки не помогут. Шутя подкрадутся и возьмут в ножи.

Увы, за моей спиной не следовал отряд кавалерии Соединенных Штатов. Плюнув в сторону патруля, я резко свернул в сторону, заранее прикидывая, как намочить минимум вещей на переправе.

Обратно к насыпи я вышел часа через четыре, уставший, изъеденный комарьем и страшно злой.

Зажатая в тесных скалах речка оказалась хоть и узкой, но глубокой, быстрой и ледяной в буквальном смысле этого слова – в тени под скалами тут и там торчали белые наросты.

О броде не приходилось и мечтать, пришлось связать из хвороста плотик для вещей и плыть, толкая его перед собой полсотни метров наискосок до «проходимой» расщелины в сплошном камне берега.

Путешествие вдоль железной дороги нравилось мне час от часу все меньше и меньше, но сил хватило только выбрать хорошее место для сна.

Проспав часов шесть, я позавтракал и решил повторить опыт гонки за лидером – похоже, такой метод передвижения куда спокойнее, чем шарахаться ночью от каждого куста с риском влететь в засаду на ровном месте. Благо в «донорах» особой проблемы не было. Не Пиккадилли, разумеется, но раз в час-два кто-нибудь да проходил.

И все бы ничего, но…

Скорость груженного барахлом пешехода – малость не то, на что я рассчитывал свои пищевые запасы. Плюс к этому тяжело скрываться от всех первым. С одной стороны, дело житейское: пару раз при виде меня кто-то успевал прятаться куда быстрее, но с другой – обольщаться не стоит, патрули наверняка подробно расспрашивают легальных путников о подозрительных встречах.

Несмотря на все опасения, десяток километров удалось миновать на удивление спокойно. Ни рек, ни болот, вот только справа стылое море приблизилось чуть ли не вплотную к дороге, резко сужая тем самым свободу маневра, а слева лес постепенно переходил в скальник – сомнительное счастье, случись бежать от патруля.

А затем из-за поворота вынырнула странная конструкция: невысокий столбик, на нем – желтое солнышко диска с черно-белой каймой и желтый фонарь, да уходящий вдаль долгий ряд проволоки, столбиков и роликов.

Я не смог сдержать мата:

– Вот же!.. Не иначе как станция рядом!

Делать нечего, смог только воровато оглядеться да коротким аккуратным скачком запрыгнуть на гранитную глыбу, покрытую тонким слоем скользкого мха, – первую из шального нагромождения, ведущего куда-то наверх.

Хорошего я не ждал, но окаянная реальность карельской природы превзошла все досель испытанное…

Поверх хаоса неохватных каменюк каким-то чудом росли сосны, а между ними – заросли можжевельника и непонятных кустов, через которые приходилось буквально продираться. Для пущей остроты впечатлений то тут, то там открывались гигантские ямы – настоящие ловушки, наполненные талой водой.

Поскупись я когда-то на ботинки с подошвой Vibram*["1795] – скорее всего, история моего побега здесь бы и закончилась. Хвала будущему, высокие технологии двадцать первого века не подвели, я сумел забраться на хребет – необходимо было понять, сколь велика станция, иначе говоря: какого размера петлю вокруг нее мне придется заложить в свой маршрут.

Увиденное обрадовало – под горой, спускавшейся вниз крутым обрывом, расположился тривиальный разъезд, то есть небольшой участок двойной железнодорожной колеи.

Но как же он был оборудован!

С обеих сторон, у стрелок – ладные двухэтажные домики-башенки с широкими окнами. Вдоль стороны, выходящей на море, и промеж путей – отсыпанные песком дорожки, вдоль них – керосиновые фонари на столбах.

А еще – чуть не два десятка бойцов ГПУ, обстоятельно изучающих снизу, сверху и с боков вагоны товарняка.

Отменная бы из меня вышла отбивная, сумей я прошлой ночью забраться в поезд!

Ночевать пришлось среди камней – прыгать по ним в сумерках представлялось особо циничной формой самоубийства.

Укрывшись в расщелине, я рискнул развести костер – с востока, от берега моря дул сильный устойчивый ветер, на западе же простирались насколько хватало глаз скалы и деревья, без малейших признаков присутствия человека.

Запарил в подобранной на железной дороге жестянке сосновой хвои, впервые за три дня попил горячего. Заодно устроил постирушки – ведь уж в чем в чем, а в воде недостатка не ощущалось.

Пока ломал сосновые ветки для оборудования спального места – не удержался, попробовал откусить от мягкой и влажной на вид полоски, тянущейся от слома между корой и собственно древесиной. И не удержался от восклицания:

– Черт возьми, вкусно-то как!

Такое и в старые добрые времена не грех попробовать в охотку, а уж после нескольких полуголодных дней – пойдет за деликатес!*["1796] Сладко и сочно, и плевать, что с изрядной горечью, отдает смолой да вязнет в зубах.

Тут я припомнил нативный карельский хлеб, выменянный в лагере за керосин у вольняшки из местных скорее из интереса, чем из реальной надобности. Тот хлеб подкупил меня непривычно красивой, поджаристой коркой, но стоило его разломить – мякиш натуральным образом высыпался в испуганно подставленную ладонь. Бросать в рот его пришлось отдельно.

На мой недоуменный вопрос: «Что за хрень?!» – пожилой карел ответил как само собой разумеющееся: «Так то от коры, всего-то четвертушку хозяйка кладет». И торопливо зачастил в опасении, что я откажусь от мены: «Не сумлевайся, паря, добрый хлеб. У нас все так едят. Вот на Лехте-озере всю половину корой кладут!»*["1797]

Тогда я подумал о каком-то специальном карельском растении. Теперь же по привкусу сразу разобрался – в карельский хлеб добавляли кору самой обычной сосны.

– Нет чтобы сразу спросить из чего! – ругнулся я вслух. – Хотя… Лучше поздно, чем никогда.

Ободрав от корней до высоты собственного роста молодые окрестные сосенки, я стал обладателем целой кучи весьма недурной еды*["1798]. Насытившись продуктом в оригинальном виде и не представляя процесса превращения коры в муку, решил сварить кашу. Не прогадал. Масса разбухла, стала однородной, а сдобренная кусочком пеммикана – показалась настоящей пищей богов.

Именно в этот момент – с сытым желудком, в тепле и относительной безопасности – я окончательно перестал сомневаться в успехе.

Дойду! Непременно дойду!

Проснулся с рассветом, прекрасно отдохнувший и полный сил. Допил настой, подкрепился остатками каши. И уже час спустя шагал по изрядно надоевшим рельсам вперед, на север.

Скоро попались и очередные путешественники.

По полотну навстречу мне неторопливо двигались двое мужиков, одному лет под пятьдесят, второй помоложе, лет двадцати-двадцати пяти. Оба невысокого роста, одеты в невыразимое буро-серое рванье и лапти, лица заросли давно не стриженными бородами. Весь их багаж состоял из микроскопических узелков.

Скрываться в горах от таких колоритных персонажей мне показалось совсем уж лишним.

Подходя, они дружно, чуть не в один голос поздоровались со мной. Я ответил и на всякий случай широко улыбнулся. Наверное, необычность моей мимики придала старшему решительности. Он остановился и спросил:

– Хозяин, а у тя спичек нетути?

Чего-чего, а этого добра я взял с запасом. Незаметно сбросив в кармане с руки петлю кистеня, вытащил уже початый коробок.

– Держите, уважаемый.

Мужик протянул было руку, но враз конфузливо отдернул:

– Тако бы и табачок имейца? Я ж об спичках токмо так, глянуть, каков ты человек есть.

– Увы… – развел руками я. – Понимаете ли, не курю совсем. – И доверительно добавил, так как давно убедился, что в некурящего парня местные отказываются верить наотрез: – Доктора запретили, сказали, что и года не протяну, если не брошу немедля.

– Вон оно че… – протянул собеседник, явно пытаясь осознать полученную информацию. – Мы ж ден пять как не курили. Тянет тако, не дай господи!

– Погодите чуток. – Я вовремя вспомнил, что в советской стране курят примерно то же самое, чем я собирался отпугивать собак. – Курить-то и правда не курю, а вот приятели иногда балуются.

Сняв рюкзак, залез в боковой карман и выудил заботливо завернутую в промасленную папиросную бумагу пятидесятиграммовую пачку. Отсыпал добрую половину в трясущиеся, покрытые трещинами и мозолями руки.

Мужики мгновенно свертели из куска газеты самокрутки, прикурили и, окутавшись клубами удушливого дыма, уселись прямо на оголовок рельса.

Я пристроился напротив:

– Вы хоть откуда такие будете? Из лагеря, поди, освободились?

– Та нет же ж, по вольному найму мы, лес валили, – охотно отозвался молодой.

Он рассматривал мою некурящую персону с тем же старанием, что появляется у детей на экскурсии в зоопарк при виде фиолетового языка у жирафа. Вроде давно знакомая по картинкам животина, а взяла и удивила на ровном, можно сказать, месте.

– Насилу тока живы вырвались, – мрачно добавил старший.

А младший тут же дополнил с издевкой:

– Заработать собирались! Вот оно и получилось. – Он вытянул ногу в рваном лапте, из которого во все стороны торчали ошметки обмотки. – Весь заработок такой же ж.

– Ох ты господи! – широко перекрестился его напарник. – Нонче вона, люди бают, в лагере-то лучшее, чем на воле. Хлеб, кашу дают. А на воле че? – Он с видимым наслаждением затянулся. – Вот те и вся воля туточки. Здеся куш вербовщики посулили, а хлеба, одежи нету, жить негде, гнус жрет поедом али мороз кусает, до дому начальник не пущает, документу нипочем не дает. Мы ж ево Христом Богом молили, пустите, видите ж, мрем тута. Отощавши еще с дому, сил нету, а баланы пудов пяток тянут, а то и поболе. А их ж по болоту тягать! Ну, пожалел он нас, все ж тако добрый человек, дал документу. Тако идем таперича, тута хлеба просим, тама – еще че. Верстов сто почитай на чугунке проехали, нету боле денег совсем. Не чаем, как до Питера добрести.

– А в Питере че? – зло сплюнул молодой. – Накормят тебя в Питере, как же ж.

– В Ленинграде накормят, – вмешался я в перепалку. – Большой город, не откажут, а лучше к ремеслу пристраивайтесь. – Вспомнив историю, продолжил: – Только не вздумайте на Украину или в Поволжье идти, недавно слышал от ученых друзей – голод там ожидают великий через два или три года.

– Тако будем сызнова христарадничать, – покорно согласился старший, совершенно не обратив внимания на предупреждение.

– Одежу чаял справить. – Удивительно, но молодого парня тоже не заинтересовали слова о грядущем голоде. – А теперь домой голышом придем. Ну, пошли, че ли?

Двое вольных граждан СССР поднялись на ноги. Старший умильно посмотрел на меня:

– Можа, хлебца лишку найдется?

– Хлеба нет точно, – ответил я, поднимаясь вслед за ними. – Но, знаете, я же ученый-биолог! Мне и не нужен хлеб совсем, вот. – Я протянул горсть захваченных пожевать в дороге подсохших кусков подкорья.

– Не, – враз поскучнели мужики. – Благодарствуем, но режка-то*["1799] у нас есть покуда, только ей и пробавляемся. Да только силы с нее нет вовсе!

На том и расстались.

Как ни хотелось мне расспросить о выживании на подножном корму крупнейших в мире специалистов этого дела, русских крестьян, но неуместно. Назвался ученым как-никак, вредно усугублять странности, когда за спиной застава на заставе.

Но странное безразличие, выказанное мужиками по поводу грядущих событий, накрепко врезалось в память. Разгадка пришла лишь много позже: если говорить языком науки, я превысил горизонт планирования, а говоря проще – нельзя напугать грядущими ужасами тех, кто без малейшего преувеличения живет некрасовскими словами «а кабы к утру умереть – так лучше было бы еще»…

Едва уйдя за поворот, я перешел на бег – хотел догнать лидера, старика с козой на веревке. Да еще сзади замаячили какие-то дорожные рабочие, не иначе обходчики. Кто разберет, что у них на уме и какие в их тусовке приняты расценки за бегунков.

Старания не помогли, спокойных километров вышло до обидного мало. Впереди показался невысокий, но длинный мост через реку, аж на двух быках, и я с ходу свернул в лесок – подыскивать наблюдательный пункт.

К моему удивлению, «донора» никто не задержал ни у ближнего конца, ни у дальнего.

Пропыхтел дымом паровоз навстречу, затем реку пересекла группа неплохо одетых мужчин, поболтавшая о чем-то минут пять с догонявшими меня обходчиками, и опять поезд, только уже попутный пассажирский.

Как ни рассматривай сооружение, но нет ни постоянного караула в специальной избушке, как на Кемском, значительно более крупном мосту, ни тайной засады в лесу, как на мелком мостике через Летнюю.

Немалая радость – пробежать километр за пять минут куда лучше, чем тащиться в обход полдня. Заодно можно утолить жажду в реке Поньгоме – оказалось, что даже в таком насыщенном ручьями и болотами краю тяжело выживать без фляги.

Всего-то спуститься по заботливо выкошенному с осени откосу…

Чтобы нос к носу упереться в позевывающего патрульного!

Дрыхли, суки!

Кистень, предусмотрительно зажатый в кулаке правой руки «всегда, когда возможно», вылетел вперед натурально от испуга, то есть быстрее, чем я успел подумать. Есть, однозначно есть польза от тренировок, которыми я баловался несколько последних дней, пережидая длинные вереницы вагонов и некстати бредущих людей.

Главное, попал более чем удачно – голыш смял скулу и висок уже немолодого, скверно бритого бойца в выцветшей гимнастерке и буденовке.

На мгновение я впал в ступор, но мат пополам с яростным рычанием вывернувшегося из-под низкого моста напарника заставил действовать: я что было сил рванулся навстречу к уже прикладывающему винтовку к плечу чекисту, соображая, как бы половчее нанести удар кистенем.

Безуспешно – использовать мозг в таком деле явно вредно.

Пока «долетел», пока замахнулся – противник пригнулся и, пропуская снаряд над головой, даже спустил курок. К счастью, он явно не учел мою скорость, а то и вообще по лагерной привычке рассчитывал стрелять в спину бегущему. Так или иначе, но моей головы – а может, груди, уж не знаю, во что он там целился, – миновало то, что вылетело из лишенного штыка дула*["1800].

Еще доля секунды, и мой откормленный в благословенном двадцать первом веке центнер, успевший ужаться за время пребывания в СССР всего лишь килограммов на пятнадцать, впечатался в заметно более легкое тело, легко снося его в реку.

Винтовку этот гаденыш так и не выпустил, до последнего пытаясь передернуть затвор. Мне пришлось прыгать следом и наваливаться сверху.

Никогда бы не подумал, что смогу кого-нибудь утопить, а вот случилось же!

Вылез из реки, за шкирку вытащил на камни внезапно потяжелевший вражеский организм.

На удивление, и этот боец оказался совсем не молод – минимум лет тридцати пяти, а то и сорока, вдобавок куда больше похож на конторского служащего, чем на бойца. Вместо аккуратного армейского галифе – стеганые ватные штаны, одна штанина снизу порвалась в борьбе, поэтому хорошо видны лаковые кожаные сапоги. Петлицы со знаками различия отсутствуют вообще, хотя звезда на буденовке в наличии.

Узнавание не заставило себя долго ждать.

– Так это ж местные вохры! – воскликнул я.

То есть патрульные из ненавистной лагерной охраны, набираемой из осужденных по разным статьям чекистов. Зря я полагал, что эти сволочи исключительно в лагере службу тянут, они, оказывается, еще и на волю в секреты ходят, да еще с оружием.

От сердца сразу отлегло: одно дело – лишить жизни крестьянского или рабочего паренька, чуть не насильно призванного в ряды «непобедимой и легендарной», совсем другое – пришибить гадину, скорее всего, вчерашнего убийцу, насильника или грабителя, которого принадлежность к партии и ГПУ высоко вознесла над всеми иными кастами заключенных.

Однако рефлектировать некогда, да и после того, что пришлось увидеть и испытать в Кемперпункте…

Короче говоря, блевать и стонать ни капли не тянуло. Куда больше меня волновал тот факт, что после гибели патруля за виновным обязательно устроят грандиозную охоту со всем возможным прилежанием. Или хуже того, объявят награду за голову. Бочку керосина, центнер муки, телегу пряников… Да мало ли в мире всеобщего дефицита ништяков, ради которых местные пейзане примутся охотиться за моим скальпом, как фанаты за новым айфоном?

Оставаться надолго под мостом категорически вредно для здоровья. Но и бросать все как есть глупо, наоборот, нужно тщательно прибраться. Пусть начальники догадываются, сами по себе вертухаи ушли глушить первач в ближайшую деревню или плывут в Белое море на прокорм трески.

Кстати, о зеленом змии, как о черте, только вспомни, и он немедленно объявится. Одного взгляда на засаду хватило, чтобы понять – не спали местные воины-охранители, а спокойненько, с колбаской, с сальцем и соленым огурчиком пользовали самогончик из пузатой, как бы не двухлитровой бутыли зеленого стекла. Лишь изредка для порядка поглядывая, не крадется ли через реку враг, не ползет ли по шпалам моста добрая подательница «млеко, яйки, курка, шнапс»!

Впредь будет вохре наука: не пей на посту!

Не удержался, отпластнул толстый круг полукопченой неопознанного сорта, ломоть хлеба, соорудил бутерброд да полез на насыпь, пока свидетели не пожаловали.

Открывшаяся картина, мягко говоря, не порадовала…

На запад, вверх по течению, наверное, больше чем на километр, простирался прямой как стрела перекат. Течение не казалось особенно сильным, скорее всего, из-за значительной ширины русла, глубина тоже не пугала: где-то – выше колена, где-то – ниже пояса, может, где-то больше или меньше. Дно сплошь усыпано крупными валунами, примерно с голову человека и более, кое-где они громоздились грудами, в других же местах выступали цельные скалы.

На востоке ситуация не сильно лучше: поворот русла заметно ближе, всего пара сотен метров. Вроде бы каменюк поменьше навалено, но, видимо, просто река сужается и становится глубже.

Что пнем об сову, что совой об пень… Тащить трупы по такому месиву на глазах любого путника – больше похоже на самоубийство. Разве что положиться на удачу… Так не три же раза подряд, учитывая барахло и продукты!

Спрятать жмуриков в ближайшем лесу? Не вариант, найдут в два счета по следам.

Притопить под мостом? Мелко, в солнечный день дно сверху видно как на ладони.

Сбросить в реку ниже по течению? Уже получше, но где-нибудь в устье наверняка стоит деревушка, там и выловят.

Тащить до моря? Кто его знает, какой тут берег, если пологий – только ноги зря собью. И не факт, что будет прок, – после переноски тяжести в несколько этапов останется такая тропа, что месяц не зарастет.

Спустился в оборудованный бивак, плеснул в кружку самогона на пару пальцев, выпил – тюрьма давно отучила от брезгливости, – похрустел огурцом…

– Можно персонально для вас соорудить плотик, – с особым цинизмом обратился я к лежащим в нескольких шагах покойникам, – да отправить с вещами по волнам вниз по течению. Авось попадется по пути подходящий глубокий омут. Придется серьезно поработать, но благодаря вашей товарищеской заботе… – Я указал зажатой в руке колбасой в сторону топора, воткнутого в бревно у кострища. – Подобная задача может быть решена уже сегодня к вечеру. Однако! – Я поднял соленый огурец вверх, как жезл. – Не люблю тривиальных решений! Неужели в бандитских сериалах двадцать первого века не сыщется идеи получше? Например, поджечь тайгу? Разобрать рельсы, пустить поезд под откос? А что, неплохо: один герой захлебнулся, второго бревном пришибло. Есть еще вариант имитировать нападение инопланетян, пусть мотают срок вместо меня… В самом деле, не могли же вертухаи просто так взять да и пришибить друг друга?! Или… Эврика!!!

Уже побывавшего в реке чекиста-любителя я затащил обратно в воду, под руку подложил голыш наподобие того, что в кистене, только крупнее и тяжелее. Впрочем, каменюк и без того вокруг хватало… Поперек туловища приспособил винтовку, совсем «как было». Поверх композиции навалил вохровца с разбитой головой так, как будто это он и утопил напарника прямо перед тем, как пал от его вооруженной камнем руки.

По карманам шарить не стал – противно, но в одном не удержался – снял часы. Настоящий «Павелъ Буре» с удобным кожаным браслетом-футляром для наручного ношения, подарочные, с тиснением на задней крышке «За отличную стрельбу из пулемета. 1910 год».

Трофейные припасы для сохранения правдоподобия пришлось раздраконить не более чем наполовину.

Взял пару полукилограммовых*["1801] банок «Петропавловские консервы. Мясо тушеное. 1916» – если не отравились вертухаи, то сгодится и мне. К ним пакет макарон, пшенки, чай, пару вареных яиц, круг колбасы, почти все сало и две булки хлеба.

Из предметов материальной культуры раннего социализма самой ценной находкой оказался бинокль в видавшем виды кожаном кейсе. Кроме него захватил байковое одеяло, подошедшие по размеру сменные сапоги, кусок брезента, крохотную подарочную фляжку со спиртом, а также маленький медный котелок.

Насилу упихал все барахло в рюкзачок.

Полбутыли самогона вылил в реку, ощутимо увеличивая тем самым гипотетическую степень опьянения убитых, раскидал в беспорядке часть вещей, ну и, разумеется, уничтожил все следы своего пребывания, какие нашел. Послуживший верой и правдой кистень закинул подальше на глубину – нечего с собой таскать лишние улики.

Реальные шекспировские страсти вызвал единственный топор. Брать или не брать – вот в чем вопрос. Отказаться не смог, пусть следователи сами придумывают, куда делся столь необходимый инструмент. Утопили в драке или обменяли на алкогольную продукцию местных селян.

Оставалось самое интересное: спрятаться и посмотреть – чем дело кончится, чем сердце успокоится. И при этом качественно оборвать след, ведь если гэпэушникам в картине смертоубийства что-то покажется подозрительным, то они в радиусе пары километров под каждый камушек заглянут!

Что означает – уходить в любом случае придется по реке. Проще, разумеется, вниз по течению. Однако лезть в капкан между морем и железной дорогой глупо, да и ветер… Как бы собачки не учуяли…

Вверх же по течению… Придется изображать мишень минимум полчаса-час, быстрее долину никак не миновать. Дотянуть бы до сумрака ночи, который приходит вместо нормальной темноты…

Нет, ждать позднего северного заката на месте преступления выше моих сил. И так чуть не поседел, пропуская над своей головой товарняк, а за ним – пяток молодых парней, собравшихся, судя по далеко не трезвым крикам, на свадьбу в соседнюю деревеньку.

Путь по дну реки против течения без преувеличения можно было назвать адским.

Скользкие камни на дне, неожиданные ямы, течение сбивало с ног, а пуще всего донимал стылый холод воды, в которую то и дело приходилось падать с головой. В основном случайно, а один раз специально – пришлось нырять за камни, заслышав приближающийся стук колес. Хорошо хоть китайский рюкзачок такие сюрпризы выдержал без особого вреда для содержимого.

Вдобавок нужно постоянно оглядываться, ловить призрачный шанс успеть спрятаться до того, как случайный ходок успеет обратить внимание или того хуже – выстрелит в спину.

Как ни спасали положение жесткие голенища ботинок, цепкий протектор подошв да две специально вырубленные палки наподобие лыжных – все равно до поворота русла не дошел, одолел хорошо если метров триста…

Больше тянуть нельзя, по всем расчетам риск попасться на глаза кому-нибудь любопытному становился совершенно неприемлемым. Приметив удачный выход гранитных плит, похожих на гигантские ступени, я выбрался на берег под защиту молодого сосняка.

Не утерпел, достал бинокль, который оказался неожиданно маленьким и больше походил на театральный, но только тяжелый, из латуни или бронзы, с удобным кожаным покрытием мест, за которые нужно держать. По краю объектива вычурная гравировка на французском «e.s. Tryndin fils Moscou» – очевидно, дореволюционное отечественное производство*["1802]. Приложился, навел резкость… Несколько хуже, чем ожидал, увеличение всего раз в пять, не более, но на таком маленьком расстоянии большего и не требуется. Пошарил по мосту и склонам, выдохнул с облегчением – все спокойно, никто не пялится в мою сторону.

Забрался поглубже в лес, разделся донага – стесняться тут некого, – отжал и развесил сушиться одежду. Сам тщательно растерся спиртом, обновил трофейные сапоги и закутался в одеяло. С накомарником возиться не стал – свежий ветер не утихал ни на секунду, сдувая проклятый гнус. Судя по всему, долина реки работала как труба, доставляющая воздух с Белого моря в глубь тайги.

Гибель наряда обнаружили поздно вечером.

Несколько часов я с величайшим интересом наблюдал за поднявшейся суетой, сперва среди спустившихся набрать воды рабочих, а уже прилично за полночь с севера*["1803] на ручной дрезине-качалке – оказывается, у чекистов все же имеется в хозяйстве столь опасная для бегунков машинерия – прибыла целая делегация с фонарями и факелами.

Последнее меня здорово успокоило – после оттоптавшегося в потемках стада людей правду не найдут ни собаки, ни тем более следователи.

Спать я улегся хоть и без живительного тепла костра и свежего, желанного чая, но зато в превосходнейшем настроении.

Ранним утром, едва продрав глаза, полез с биноклем на свой импровизированный наблюдательный пункт.

Над стелющимся лоскутным одеялом тумана и под отчетливо впечатанными в небо темными от росы бревнами мостовой фермы курился дымок чекистского костра. Рядом мирно клевала носами пара вохровцев.

Сельская идиллия, хоть пиши с натуры полотно «Привал рыбаков у реки». Казалось, что так есть, так было и так будет, а вчерашняя жестокая схватка – всего лишь дурной сон, кошмар, навеянный злой, но совершенно лишенной возможности что-то всерьез поменять силой из иного мира…

Будто услышав мои мысли, один из чекистов заворочался, подошел вплотную к реке, неспешно развязал тесемки штанов и помочился прямо в белесые клубы. Потянулся, сбивая комаров, оправился и вдруг, враз ломая пастораль, поднял бинокль к глазам.

Я с трудом успел нырнуть головой за ветви, пряча от внимательных глаз врага отблески лучей восхода в своих линзах. Кто ж знал, что местный секрет караулит не только железную дорогу, но и реку по обе стороны от нее?

Как хорошо, что я не начал день с маленького костерка для горячего завтрака. А ведь мелькала светлая идея в надежде на ветерок и защиту стены деревьев.

Нет уж, тут не казино, лишний риск не нужен. А настоящий белый хлеб с колбасой безумно хорош в любом виде, даже холодном. Причем как по вкусу, так и для стимуляции мыслительного процесса, в компетенции которого нынче классический вопрос: «Что делать?»

Первоначальный план побега лопнул, как экран упавшего на бетон смартфона.

Если перейти к цифрам, то за четыре дня по трассе Ленинград – Мурманск мне удалось продвинуться всего лишь километров на пятьдесят, иначе говоря, я делал десять-пятнадцать километров в день. Степень риска при этом превысила все разумные лимиты – два раза только везение спасло меня от гибели. Не оправдалась и надежда на спокойную ночь – еще неизвестно, какие засады опаснее. Ко всем прочим неприятностям накатывают белые ночи – небо после заката становится светлее день ото дня.

С другой стороны, к «железке» я сумел более-менее приспособиться – все-таки треть запланированного пути позади. Есть шансы, что дальше от Соловков патрулей поубавится.

Рвать на запад по тайге просто страшно!

Без карты, с кустарным компасом, ограниченным запасом пищи… Хотя после изобретения каши из сосновой коры проблема потеряла остроту, да и река, по поверхности которой то и дело расходились круги кормящейся рыбы, обещала не дать помереть с голоду.

Но какова насыщенность лесных тропок патрулями? Водятся ли тут голодные медведи или волки? Живут ли вообще люди? Не упрусь ли я в непроходимые болота, скалы или огромные озера?

Может, бросить монетку?

Уже полез было в карман, но вместо этого хлопнул ладонью по лбу. Судьба уже сделала выбор за меня! Действительно, надо быть слепым, чтобы не видеть очевидного.

Реки в этих краях – настоящие транспортные артерии для перевозки грузов: летом по ним гоняют на лодках, зимой – на санях.

Так вот, насколько я вижу, Поньгома – плохая, отвратительная дорога! Промеж каменюк тут можно проскочить разве что на пластиковом каяке двадцать первого века*["1804], и то – вниз по течению. Зимой на санях не пролезть, бурлящая лесенка порогов, что виднеется у поворота, гарантированно не замерзнет в лютые морозы.

Значит, меня никто не застигнет врасплох на ночевке или рыбалке, более того, тут неоткуда взяться крупной деревне. При всем том река явно ведет на запад и способна помочь мне миновать болота и скалы.

Не случись битвы с вохрой – я бы наверняка прошел мимо. Глупо рвать по выложенному булыжниками руслу на виду нечаянных путников. Зато теперь, когда сложный и отчаянно опасный участок позади, отступать не просто глупо – преступно!

Пройдя с километр вдоль берега до поворота, я обернулся взглянуть в последний раз на уже далекую трассу Ленинград – Мурманск…

Через мост катились зеленые коробочки вагонов, и ни один из пассажиров не мог даже в дурном сне себе представить, какой девятый вал репрессий захлестнет страну менее чем через десяток лет. Как мало ленинградцев переживет ужасы блокады. Как много русских, украинцев, белорусов, всех советских людей погибнет в дьявольской мясорубке безумной войны.

Предотвратить происходящее могу только я!

Страшный, невыполнимый долг, однако я должен его выполнить.

Нет, не так!

Я просто обязан его выполнить! Любой ценой! Не только ради себя, но – как ни пафосно это звучит – ради них, этих самых людей.

И первый мой шаг на этом бесконечном пути – добраться до Финляндии.

– Ву-у-у!!! – уже в спину мне подтвердил задачу протяжный гудок далекого паровоза.

К вечеру я окончательно уверовал в судьбу. Река настойчиво вела меня на запад и не думала превращаться ни в заболоченный ручей, ни, наоборот, в проходимую на деревянной лодке водную дорогу.

Сперва я опасался засад, несколько раз влезал на деревья, пытаясь рассмотреть дальнейший путь, избегал оставлять следы и без особой нужды не выходил на прогалины. Однако за весь день мне не удалось заметить ни малейших признаков присутствия людей. Наоборот, несколько раз я натыкался на целые поляны, выстланные ковром нетронутой прошлогодней брусники, перезимовавшей под снегом и очень вкусной.

Передвижение нельзя было назвать простым, но все же худшие опасения не подтвердились: непроходимых болот не встретилось, скал не попалось. Обычное поросшее сосной косогорье, местами – бурелом и кусты, и много, слишком много мелкого и крупного скальника.

Часто выручали звериные тропы, но иногда приходилось торить свой путь, все же ботиночная логика заметно отличается от лапо-копытной.

Самым же неприятным сюрпризом оказались заливаемые в половодье долинки, заросшие березняком и кустами. Вроде не особенно глубоко и не топко, но провалиться глубже чем по колено легко, даже с шестом-посохом.

Пришлось приспособить для форсирования подобных преград калоши и всегда мокрые обмотки. То есть неприятно, но жить можно, и расстояние – насколько я считал шаги – удалось покрыть приличное, не менее двадцати километров.

Хотя надо учитывать, что со всеми извивами русла к желанной границе я приблизился в лучшем случае километров на пятнадцать, в худшем – на десять.

На рыбалку я не останавливался: к чему терять время, когда плечи оттягивают продукты короткого срока хранения. Тем более удалось неплохо разнообразить меню на ходу – полдюжины крупных лягушек в перевязанном тряпкой котелке сулили неплохую добавку к ужину. Причем это только то, что само шло в руки.

Единственное, что мне не нравилось, так это погода. Баловавшее все прошлые дни солнце ушло за тучи, температура заметно упала, время от времени накрапывал мелкий противный дождик.

Впрочем, непромокаемая одежда, большой вечерний костер, экраны из трофейного брезента и традиционного лапника, горячий чай да сосновая каша с хлебом и колбасой позволили смотреть на происходящее с немалым оптимизмом. А отдельно приготовленный шашлычок из ошпаренных и лишенных кожи лягушачьих лапок так вообще вызывал ностальгию по иным, куда более благоприятным для жизни временам.

«Пусть пройден десяток километров… – лениво рассуждал я, засыпая. – Осталось каких-то жалких двадцать дней в пути. Пустяк, сущий пустяк!»

Утро второго дня мира «У Великой реки» принесло сюрприз.

Для начала моя путеводная артерия раздвоилась*["1805], но кустарный компас и солнце позволили не мучиться с выбором пути более пары минут.

А потом…

Я неожиданно вышел к мосту.

Инстинкт сработал отлично: только спустя пяток минут – издалека и в бинокль – разобрал, что сооружение разрушено до полной непроходимости. Пересекающая мой путь дорога оказалась заброшенной – ни одного человеческого следа как минимум с осени, и вообще, едва ли ее использовали последние пять, а то и десять лет.

Можно предположить, что тут немало ходили и ездили до строительства «железки», однако после ее запуска переключились на более удобный путь.

Из чистого любопытства да надежды – не повернет ли старый торный путь на запад – пробежал с полкилометра в сторону. Увы, дорога явно вела куда не надо, зато на глаза попался полуобрушенный, заросший молодыми березками дом.

Зайти побоялся, да и зачем время терять, а вот мимо остатков поваленных ворот пройти не смог. Особо привлекли мое внимание старые петли – длинные, чуть не полуметровые полосы металла с шарниром на конце, приколоченные библейскими коваными гвоздями к поперечинам из какого-то приличного, поэтому почти не сгнившего дерева.

Подошел, поставил сверху ногу, пытаясь понять, что же они мне так напоминают…

Гафы!*["1806]

Сколько раз за последнее время мне отчаянно хотелось залезть на удобно стоящую сосну или березу, да только подняться по гладкому стволу на первые пять метров до ветвей было явно выше моих сил. Поэтому приходилось разыскивать более удачное место, терять время, силы, ежеминутно рискуя.

Мысленно повертев в голове конструкцию устройства, я достал топор и быстро вырубил железяки из остатков ворот. Прикинув в руке немалый вес, хмыкнул:

– Пару дней не помешают, а там посмотрим…

На ужин, в дополнение к каше, хорошо пошла парочка гадюк, а может, ужей, не разобрал в точности – длиной чуть меньше метра, чешуйки темно-серые, почти черные, с плохо различимым светлым узором на спине. Зря они решили на моем пути переплетаться в драке или приступе весенней страсти. Мяса под легко слезшей после ошпаривания шкурой оказалось до обидного мало, но хоть какой-то навар в бульоне.

Ближе к ночи резко похолодало, поднялся сильный ветер, затем пошел сильный снег с дождем. Вот никак не ожидал такой подлости от первых чисел июня, но поди ж ты…

Дневная усталость уговаривала меня разбить обычный бивак, зато паранойя заставила вспомнить опыт турпоходов и срочно строить убежище.

Для начала выбрал две сосны-опоры на расстоянии метров четырех-пяти друг от друга. Затем между ними на высоте своего роста устроил конек одностороннего ската-шалаша, приперев горизонтальную жердь к деревьям парой рогулек. Ровно по величине планируемой крыши и на ее месте топором вырезал в лесной травяной подстилке полосы и, зацепив со стороны конька вместе с корнями и почвой, закатал симпатичные рулоны. На освободившемся месте устроил из тонких сосенок односкатную крышу-экран и раскатал на него обратно дернину, разом обеспечив непродуваемую и практически непромокаемую кровлю.

Дальше все как обычно: длинный костер из пары толстых стволов, вдоль него приподнятая на полметра лежанка. Часа три потерял, зато ночью не замерз.

Днем только порадовался за паранойю, благодаря которой я не поддался на соблазн упрощенной конструкции. Снег валил не переставая на ни минуту, частью – таял, частью – сбивался в маленькие сугробики.

Идти по такому покрову – сущее безумие: ведь лес – не шоссе, под белой склизкой кашей не видны камни, ямы и острые сучья. А еще остаются ясные следы, по которым найти меня не составит проблемы даже ребенку.

Одно счастье – комары передохли… Вот только надолго ли?

Лежать без дела не хотелось. Аккуратно подобрался к реке, попробовал рыбачить – увы, без малейшего успеха. Рыба как сквозь воду провалилась. Не желала есть ни червяка в глубине уютной ямы, ни пучок личинок короедов на поверхности.

Поневоле пришлось приступить к изготовлению гафов. Вроде бы не слишком сложно на первый взгляд – всего-то загнуть полосу металла толщиной миллиметра три в Г-образную кочергу. Но, имея только набор камней, трещины в скалах и топор, провозился до вечера.

Второй и третий дни скучного снежного плена ушли на ремни упряжи и качественное обвязывание загнутых в отверстии гвоздей конским волосом так, чтобы они превратились во что-то похожее на длинные шпоры, торчащие наружу вниз под углом градусов в шестьдесят, чуть выше угла «кочерги». То есть если поставить ногу на короткую сторону устройства, то длинная сторона пойдет вдоль лодыжки и икры почти до колена, а шпоры будут между ног. Пришлось изрядно помучиться с крепежом к ботинку, потом – к самой ноге, изобретать аккуратную прокладку из куска одеяла и длинную шнуровку, добавить страховочный ремень на пояс…

Ушла практически вся веревка, жаль, однако дело того явно стоило: пробный подъем на самую верхушку сосны, как и маневрирование среди ветвей, не составил особого труда.

Погода как будто ждала окончания работ – ближе к вечеру ветер резко повернул на юг, снег прекратился и сразу же начал таять, хотя, признаюсь, окончание этого процесса я благополучно проспал…

На следующий день встал ближе к полудню. Против всяких ожиданий, земля успела подсохнуть, а сквозь поредевшие тучи проглядывало солнце. Температура скакнула градусам к двадцати тепла.

За время вынужденного отдыха колбаса и сало успели закончиться, пришлось добавить к уже надоевшей сосновке треть банки «царской» тушенки. Последняя, впрочем, оказалась отменного качества: нежное, тонко нарезанное мясо, аккуратно переложенное салом, перцем и лавровым листом.

После такой еды тысячи шагов маршрута отсчитывались чуть не сами собой, без труда и проблем.

Вечером меня ждало нерадостное открытие: путеводная река закончилась озером*["1807].

Уже в сгущающихся сумерках я испытал гафы в боевых условиях – влез на сосну, стоящую на берегу вновь открытого водоема, и не торопясь, с биноклем исследовал дальнейший путь.

Выводов получилось два.

Первый и чрезвычайно обнадеживающий: на дальнем конце водной глади, всего-то километрах в двух, виднелось что-то весьма похожее на устье новой речки или, что было бы куда приятнее, продолжение все той же приносящей удачу Поньгомы.

Второй – руководство к действию: левый берег озера фактически отсутствовал, вернее сказать, представлял собой заросшее кустами и камышом болото, соваться в которое не было ни малейшего желания. Зато правый казался вполне проходимым, хотя и требовал обхода в несколько километров.

Привычный паек без приварка из хлеба и колбасы показался нестерпимо скудным, даже с учетом набранной на подвернувшемся по дороге болотце прошлогодней, но все равно отчаянно кислой клюквы.

Отсыревший после снегопада хворост больше дымил, чем горел, не желая дать жара, достаточного для спокойного сна. С болота доносилось кряканье диких уток, глухо шумели сосны, ухала какая-то лесная нечисть. Ближе к полуночи на мое мокрое становище надвинулся туман, окутал ватной пеленой ближайшие сосны…

Казалось, что я безнадежно и безвылазно затерян в безлюдье таежной глуши и обречен идти так день за днем, месяц за месяцем, год за годом и не выйти никогда из лабиринта зыбких берегов и призрачного леса.

Невыспавшийся и злой встал поздно, только после того, как взошедшее солнце разогнало туман и пока еще немногочисленных комаров. Окончательно пришел в себя после изрядной порции последнего, обжигающе-горячего чая.

Дорога по краю озера оказалась не смертельной, но тяжелой – сплошной скальник. Все время то вверх – через бурелом и заросли кустов на гребень, то вниз – опять сквозь мешанину упавших за последние двести лет деревьев в узенькую долину между березок и кочек. До ручейка метра в полтора-два шириной с черным от упавшей хвои дном, абсолютно прозрачной водой и невысокими, поросшими ольшаником берегами, после недолгой переправы – опять вверх…

И так – пять раз на несчастных пяти километрах!

Наконец с верхушки сосны открылся узкий перешеек между двумя озерами, через который, собственно, и протискивалась река, чтобы чуть позже уйти на столь желанный запад.

– Точно, Поньгома, – обрадовался я. – Не потерялась путеводная моя речечка!

Однако видеть и дойти – разные вещи.

Около часа мне пришлось чавкать по бурой жиже в густых и высоких, метра под три, зарослях камыша, прежде чем я выбрался к темно-коричневой, почти неподвижной воде.

Попробовал прощупать брод предусмотрительно захваченным шестом, но он легко уходил на три метра с гаком у берега. Лишь в самом конце чувствовалось что-то мерзкое и топкое.

От осознания того факта, что подо мной не земля в привычном понимании, а плавающий слой мертвого камыша, перепутанных корней, давно перегнившей травы – то есть зачаток будущего торфяного болота, – я поежился. Воображение услужливо подсказало образ чудищ, которые могут скрываться в обманчивой тиши подобных вод.

Делать нечего, наломал небольшой стог прошлогоднего камыша, туго перевязал, погрузил все вещи и, раздевшись на радость камрадам комарам донага, пустился в плавание, едва сдерживая поднимающуюся панику.

Чумазый и злой, я выкарабкался на противоположный берег, и он «порадовал» – полным отсутствием твердого сухого места!

Болото, непроглядная стена камыша, наполненные водой ямы тянулись, казалось, без конца. Кое-где попадались провалы – узкие окна в бездонную торфяную жижу – и призрачные, сгнившие в труху остатки березовых стволов, лопавшиеся в грязь при касании.

Идти нельзя – под ногами все колышется, дышит, прогибается и булькает, того и гляди полетишь в трясину.

Стоять, впрочем, тоже получается так себе – холодно и гнус.

Так что пришлось надеть куртку, штаны, трофейные сапоги и натурально ползти на четвереньках с шестом-спасителем наперевес, чуть не подвывая от ужаса, на недалекий шум речного переката, положившись скорее на интуицию и удачу, чем на разум.

Выход к Поньгоме в месте впадения в нее с юга небольшого ручейка-притока показался праздником.

Отдых и очищающее купание под лучами солнца – более ни о чем я не мог думать.

А после того как увидел здоровенных рыбин, стоящих на перекате в ожидании пищи, в список неотложных мероприятий добавилась рыбалка. На сей раз – вполне удачная: часа вполне хватило, чтобы вытащить на лягушачью лапку двух полукилограммовых красавцев в белой блестящей чешуе и с высокими, как флаг, спинными плавниками*["1808].

Пиршество удалось на славу.

К сожалению, от воспетой в южноевропейской культуре послеобеденной сиесты пришлось отказаться. Пройденный десяток километров выглядел по меньшей мере несерьезно.

Поэтому как ни хотелось завалиться в дрему с полным желудком, но через силу, с трудом и скрипом я заставил себя двигаться дальше – как обычно, на запад, вдоль реки.

Идиллия закончилась километров через пять, когда я выскочил на вырубку. Пусть не свежую, а прошлогоднюю, но сам факт!

Вернувшись чуть назад, я выбрал подходящую сосну и полез наверх.

Утешительного выяснилось мало: впереди меня ждут лоскутики полей или лугов, где разгуливают бараны, а чуть поодаль, по дороге с юга на север – как немыслимый признак цивилизации – пылит и переваливается на ухабах похожий на черную ванну рыдван, непонятно каким чудом занесенный в карельскую глухомань*["1809]. И уж совсем у горизонта, над стеной леса, язвами подгнившего теса торчит шпиль деревянной церквушки. Я бы ее и вовсе не заметил, если бы не крест, развернутый ко мне лицевой стороной.

К гадалке не ходить: на мосту через речку – действующая застава.

А выше по течению неизбежно встретится село – никто не поставит церковь посередине «нигде».

Так что придется обходить, и – много…

Хорошо, что чуть левее – между полями и болотами – есть выдающийся далеко на юго-запад язык леса. Вот по нему мне и идти…

«На рассвете», – решил я после недолгих колебаний.

Хотелось хотя бы еще одну ночь провести с комфортом, в тепле у костра, а для этого никак нельзя выходить в обитаемые места.

На всякий случай я отошел чуть назад, за холмик, но все равно костер разводил с большой опаской. Небольшой, между двух выворотней, да вместо привычного воткнутого в землю лапника пустил на изготовление фронтального – дальнего от лежанки – теплового экрана подвешенное на веревке одеяло. Пусть оно промокнет от утренней росы и придется тащить потяжелевший рюкзак, зато через него гарантированно не будут видны проблески пламени. Спальный, традиционно брезентовый экран-навес я сделал повыше и дополнительно замаскировал свежесрубленными сосенками…

Заснул рано в расчете на ранний же подъем, но на рассвете случился фальстарт: густо упавшая на высокую траву роса, которую я поневоле стряхивал на каждом шагу, делала мой путь заметным даже с Луны.

Пришлось ждать, пока солнце высушит с травинок и листочков предательский белесый налет.

Узкий, лишь местами отсыпанный песком тракт я перешел со всем возможным тщанием, не поленился для этого натянуть сапоги, чтобы не оставлять в пыли и грязи рубчатых оттисков двадцать первого века. Бросил на след немного махорки с керосином, хотя уверен, что это – излишняя предосторожность, пешеходов тут хватает.

Между тем местность нравилась мне все меньше и меньше.

Сосновый лес, добрый, надежный и ставший родным за минувшую неделю, постепенно сменился на какие-то странные закоулки из лужков, заболоченных рощиц, островков кустов и небольших пологих холмов, между которыми прятались микроскопические озерца, скорее – большие лужи.

Из-за неудобства кустарного компаса и без нормальных ориентиров я быстро сбился с пути, вернее сказать, перебегал от укрытия к укрытию, грубо ориентируясь на солнце.

Неожиданно откуда-то с юга донесся странный звонкий стук. Казалось, его источник совсем не близко, но вдруг в нескольких десятках шагов из-за невысокого гребня прямо на меня выползло огромное стадо карельских коров. Как оказалось, местные хозяева не разоряются на металл и привязывают на шеи животных настоящие деревянные колокола размером с крупный арбуз.

Отвернув к ближайшему овражку, я резко взвинтил темп бега и уже скрылся из виду, когда сзади раздался резкий крик пастуха. Вот только никак не разобрать – мне или коровам он давал «ценные указания».

Расстроиться всерьез не успел, потому что за очередным холмиком открылся долгожданный лес. А уж когда я добрался до нормальных деревьев и услышал знакомый шум текущей по камням воды, то инцидент с коровами вообще вылетел из головы. Мало ли какие бегающие черти привидятся пастуху с похмелья? Да и домой он хорошо если к вечеру вернется.

Куда более интересным представлялся вопрос рыбалки и обеда, тем более что всего километрах в четырех попалось исключительно приятное, продуваемое от комарья местечко.

К истоку Поньгомы из очередного озера*["1810] я выбрался около шести часов пополудни. И тут же похвалил себя за верно выбранное направление обхода: на полого сбегающем вниз склоне противоположного берега – чуть дальше по направлению моего движения – вольготно раскинулось крупное, дворов в тридцать, село*["1811].

Водная гладь, разумеется, защита так себе, тем более при расстоянии всего лишь километра в полтора, но это куда лучше, чем ничего.

Для выбора дальнейшего пути пришлось подвязывать гафы и лезть на сосну из тех, что повыше да покрепче.

С верхотуры я десяток минут пытался нащупать при помощи бинокля конфигурацию берегов и дальний, западный край озера, но густо перемешанная с островами и полуостровами гладь воды теряла разборчивость где-то ближе к горизонту.

И тут, на самом интересном месте, откуда-то сзади порыв ветра донес собачий лай!

Я быстро развернулся на дереве, вгляделся в просветы между ветвей и…

– [Нецензурно]! – Что еще можно сказать при виде людей, то и дело мелькающих в прогалинах к востоку*["1812] от меня?!

Спускался я под залихватское гавкание целой своры, то есть чуть ли не кубарем.

С одной стороны, звук радовал – гэпэушные ищейки не лают, вертухайские звери преследуют своих жертв бесшумно. Но – черт побери! – охваченным инстинктом охоты деревенским активистам не нужно иметь особый нюх, ведь мой путь между озером и редколесьем с болотами абсолютно предсказуем!

Ни смысла, ни времени на ухищрения с махоркой и сдваиванием следа – остается лишь бежать как можно быстрее вдоль берега, надеясь, что река-судьба не подведет в трудную минуту своего неосторожного адепта.

Следующие несколько часов слились в непрерывный, рвущий силы бег.

Случись подобная погоня сразу после Кемперпункта – еще неизвестно, как бы повернулось дело. Но за две недели путешествия я успел набрать приличную спортивную форму, кроме того, приобрел богатейший опыт преодоления естественных препятствий. Так что взятый мной темп оказался не под силу преследователям, лай за спиной постепенно затихал.

Я уже искал подходящую возможность запутать в опускающихся сумерках след, уйти в сторону и отлежаться в каком-нибудь тихом уголке, когда впереди…

Да черт бы побрал этих дворовых шавок и их хозяев! Зажали! И как только сумели, неужели обошли на автомобиле?*["1813] Не пройдет и часа, как они будут тут!

Решение созрело мгновенно: уж лучше попробовать проскользнуть на север мимо села, чем играть в прятки с собаками в темноте на пересеченной местности.

– Ну, выручай, Поньгомушка, – прошептал я, разворачиваясь к берегу.

Нужно было соорудить из нескольких обломков жерди небольшой плотик, привязать к нему снизу как раму и балласт гафы, а сверху рюкзачок, раздеться до черного маскировочного термобелья – и вперед! Через комаров, по тошнотворно склизкому дну в дьявольски холодную воду, с которой лед-то окончательно сошел, быть может, меньше недели назад!

Утешало только одно: где-то впереди, метрах в двухстах, виднеются выпирающие чуть ли не прямо из воды деревья. Так что веревку от плавсредства в зубы, и тихонько, без плеска, метр за метром – но дальше от погони!

Сложно ли проплыть подобное расстояние в бассейне? Дел на пять минут! Бывало, я отмахивал в десять раз больше, а потом еще шел на вечеринку к друзьям. Но в одиночку, в холодном озере, подтягивая упирающийся плотик, да еще ожидая выстрелов в спину?

Впервые за все время путешествия ко мне закралось сомнение. Мозг настойчиво сверлила мысль: сидел бы сейчас в Кемской пересылке, а даже и на Соловках… Пусть лагерь, но тепло, кормят, три года перетерпеть можно. После сошлют, разумеется, но екатеринбуржцу ли бояться Сибири?

Или еще лучше – обосновался бы где-нибудь во Владивостоке, устроился электриком на торговую посудину – при большевистском кадровом голоде дело нехитрое! – глядишь, лет через пять на хорошем счету, партбилет в кармане, а там и до загранки недалеко. Встретил бы кошмары тридцать седьмого года в солнечном Фриско…

Сбил дурацкие мысли лай, который приблизился вплотную к берегу. Потом бахнул выстрел, второй, и я инстинктивно нырнул, пытаясь уйти от смерти. Но пальба и крики не прекращались, казалось, на берегу разразилась ожесточенная среднекарельская война.

«Да они же там друг с другом сражаются!» – после минутного замешательства догадался я.

И зло пожелал вслух, оглянувшись к уже далекому берегу:

– На правое дело не жалейте патронов, товарищи! Вернее прицел, тверже рука – и победа будет за вами!

Ответом мне стал предсмертный собачий вой – судя по всему, одна из пуль нашла цель.

Тем временем перед глазами вырос невысокий, сложенный из каменных глыб островок.

С первого взгляда мне стала очевидна тщетность любой попытки спрятаться на крохотном клочке суши, покрытом редким ежиком хилых сосенок.

Жалкий сумрак белой ночи не спасет – как только собаки найдут уходящий в воду след, охотники отрядят пацанов домой за лодками и подмогой, на этом и закончится моя карельская одиссея. Нужно плыть дальше, на противоположный берег, к прекрасно различимым на фоне приполярного неба темным громадам деревьев.

На преодоление второго пролива времени ушло больше, зато моральных метаний доставило не в пример меньше – минута слабости ушла без следа. Наоборот, волной накатила бесшабашная ярость, вспомнив о травле, которой «милые пейзане» подвергли мою персону, я с удовольствием и в красках прикидывал, как половчее запалить избу-другую с наветренной стороны, чтобы обеспечить местных товарищей достойной заботой до утра. А если повезет с погодой – так и до осени.

К разочарованию моей мстительности и одновременно к немалой радости инстинкта самосохранения, кровожадному плану не дано было осуществиться.

Спорадическая стрельба на покинутом берегу затихла лишь ближе к полуночи. Хорошо, что не раньше – после второго заплыва я совершенно потерялся в кучке островков и ориентировался исключительно на звук. То есть попросту старался держать выстрелы за спиной до тех пор, пока, миновав примерно десяток узких проливов, не добрался до такого куска земли, на котором сумел углубиться в лес на более-менее безопасные полкилометра.

Только после этого я решился сбросить с горба надоевший плотик, растереться остатками спирта и по-настоящему переодеться.

Помогло не очень: как ни тепла июньская ночь, но длительное переохлаждение в воде требовало кардинальных мер. Мне пришлось развести в яме малюсенький костер и несколько часов отпаивать организм обжигающим брусничным чаем.

На сон осталось часа четыре, не больше – разбудил меня далекий лай чертовых псов.

Так что вместо завтрака я полез на сосну, знакомиться с последними событиями «политической и культурной жизни» карельской глубинки.

Для начала с досадой признал навигационную ошибку: вместо более-менее короткого пути к деревне поперек озера в потемках я взял западнее и пересек добрую его половину вдоль. Выходит, не зря ночью удивлялся непомерной дистанции.

Второй факт не удивил, а расстроил: погоня не прекратилась – местное население, огорченное пустым расходом боеприпасов, категорически не поверило в мое утопление.

С покинутого ночью берега в небо тянулись сизые космы дыма. Несколько лодок, хорошо хоть исключительно весельных, бороздили озеро, вооруженные до зубов граждане обыскивали ближайшие островки.

– Кашу варите, гады, – сглотнул я слюну. – Ох, жаль, не добрался я до ваших хибар ночью! Надолго бы запомнили, как собаками людей травить!

Напрасно ждать от почуявших пот и кровь сельчан прекращения охоты. Непосредственной угрозы они пока не представляют, но в этой фразе самое важное слово «пока». Позавтракают, найдут следы моего пребывания на островках, сделают выводы да перебросят активистов на лодках в мою сторону. Или того хуже: позовут на помощь чекистов – мне хватит и одного наряда с ищейкой.

С тревогой я обернулся на закат – как ни велик теперешний остров, досидеть на нем до ночи будет непросто. Да и нет в июне нормальной темноты – видимость одна. Конечно, издалека да на фоне леса или камней скрыться можно, а вот на открытой воде все видно почти как в пасмурный день, ну или в лучшем случае – вечер. Выставят реденький заслон на двух-трех лодках, не прошмыгнуть.

Плыть не пришлось – удача не подвела.

На север к материку тянулся широкий перешеек. А еще километром далее озеро заканчивалось вовсе. И там можно было без всякого бинокля разглядеть устье реки!

– Вот и моя разлюбезная Поньгома нашлась!*["1814] – не смог я сдержать радостного шепота. – Иду к тебе, о спасительница!

К моему огромному сожалению, уже от самого озера река изрядно сузилась со времени нашей прошлой встречи и напоминала скорее крупный ручей. Хотя если верить намагниченной стрелке и солнцу – по-прежнему вела меня на запад по местам, не слишком обезображенным присутствием человека.

Только ближе к вечеру, чуть живой от усталости, я убедился, что на свете нет ничего вечного. После более чем двадцатикилометрового марш-броска Поньгома закончилась крохотным, всего метров сто в диаметре, но невероятно прекрасным озерком. Гигантской голубой слезой оно лежало между невысоких, покрытых мхом и мелколесьем скал, как бы говоря мне: «Прости и не забывай!»

Как ни гнал вперед страх погони, расстаться с путеводной нитью оказалось выше моих сил. А еще меня задержал прощальный подарок: совсем рядом со стоянкой вода подмыла корни камыша*["1815] так, что эти толстые и упругие палки толщиной с большой палец буквально просились в руки.

Пришлось выломать, очистить, откусить… И еще раз, и еще! Невероятно, но новое блюдо оказалось куда вкуснее надоевшей за две недели сосновой коры!

Немедленно организовал массовую заготовку продукта, заодно попробовал сварить кашу и запечь. Первый способ дал никчемную безвкусную субстанцию. Зато второй…

Настоящая печеная картошка! Да с жареной рыбой! Карельский аллклюзив, хоть отель открывай! Если б не проклятая погоня – остался бы тут недели на две, не меньше!

Ночевал я на краю невесть откуда взявшейся песчаной отмели, под тихое, едва слышное журчание воды, утекающей вниз, к далекому Белому морю…

Проснулся от странных звуков и, открыв глаза, увидел славную рыжую белочку в паре метров над моей головой. Ее забавная острая мордочка, резкие уверенные движения, блестящие глазки, пушистый хвостик, комичная смесь любопытства и боязливости заставили меня неожиданно для самого себя весело рассмеяться.

Испуганная зверюшка с тревожным чоканьем мгновенно взвилась кверху и там, на безопасной, по ее мнению, вершине, поблескивая на солнышке своей рыжей шерсткой, перепрыгивала с ветки на ветку, недовольно ворча и наблюдая за незваным гостем.

Вроде бы мелочь, пустячок, однако напряженность прошлых дней как рукой сняло. Сама по себе возможность свободного существования совершенно беззащитного животного помогла мне ощутить себя не загнанной и затравленной тварью, а молодым, полным жизни диким зверем, наслаждающимся игрой в родном лесу.

От неожиданного прилива бодрости я одним прыжком вскочил на ноги и подобно древней обезьяне из мультика не таясь забарабанил кулаками по груди, громко смеясь над глупыми охотниками.

Уже через час, после шикарного завтрака я выбрался на высокий гранитный гребень и, привалившись к корявой сосне, чтобы не светить силуэт на фоне неба, попробовал разобраться, какой еще сюрприз подкинула жизнь.

Всего в какой-то паре километров – очередное крупное озеро*["1816]. На его южном берегу в трех-четырех километрах виднеется деревня*["1817], для разнообразия – без церкви. В бинокль можно без особого труда рассмотреть детей и пару крестьянок, суетящихся по хозяйству. Зато северный край водоема выглядит вполне проходимым, и на его дальнем конце можно разглядеть неширокую протоку в сторону заката.

– Так вот он какой, бонусный левел имени экономической контрреволюции в Донбассе*["1818], – припомнил я одну из последних передовиц, прочитанных в Кемперпункте. – Жаль, тут засейвиться нельзя…

Берег нового озера оказался обжитым, не в пример дикой природе на пути вдоль реки удачи. Прежде следы присутствия человека попадались пару-тройку раз за день, и то полустертые прошедшими годами. Тут же на каждом шагу – кострища, мусор, обгоревшие жестянки, пни от срубленных деревьев, на прибрежных камнях или песке – полосы выволоченных с сетью водорослей. Тропы плотно утоптаны сапогами и лаптями, да еще не в один ряд.

Парой километров к северу я вообще нашел – и счел за лучшее сразу потерять – лесное шоссе, то есть широкую тропу, проходимую лошадью с телегой. Да еще и не один раз в день, судя по отпечаткам копыт, сапог и комьям навоза.

Таким образом, я в любой момент мог наткнуться на кого-нибудь из деревенских. Хорошо хоть для охоты, грибов и ягод время не пришло, да и вообще – в разгар лета положено с землей возиться, а не по лесу шататься.

Помня, что нет правил без исключения, как мог подготовился, прожег в топорище отверстие да продел туда петлю из конского волоса, как на настоящем боевом оружии. А еще – вырубил посох потолще и покрепче прежнего. Хотя основная надежда все равно на ноги…

Пока увидевший меня пейзанин доберется до деревни да скличет мужиков – глядишь, пара часиков и пролетит. А для меня, если поднажать по тропе, чуть не десять километров получится.

Замучаетесь пыль глотать!

До вечера я без особой спешки – то переходя на медленный бег, то, наоборот, останавливаясь, чтобы прислушаться или влезть на дерево, – успел обойти озеро и по длинному как язык полуострову забрался между двумя широкими то ли заливами, то ли протоками.

Заночевал сразу после переправы через узенький пролив, заодно, как в вечерней ванне, смыл пыль и пот.

Ужинал холодным, благо поньгомских запеченных корней камыша и рыбы я запас дня на два, если не три. Это не считая НЗ из трех килограммов пеммикана.

Следующий день мало отличался от предыдущего.

Опять новое озеро*["1819] на западе – только не круглое, а сплюснутое в сторону заката, опять деревенька на противоположном берегу, совсем маленькая, дворов на пять. Снова длинный, поросший соснами мыс, тяжелым каменным клинком вонзившийся в свинцовую рябь воды…

Перед переправой полез на сосну и чуть не скатился с нее кубарем: прямо напротив, менее чем в километре – село, да не маленькое*["1820]. И ветер от меня!

Рванул знакомой дорогой на километр назад, пока не почуяли «друзья человека».

С утра начал игру в Рембо: нанес на лицо асимметричные полосы из лучшей болотной тины с кусочками экологически чистых водорослей, подвязал на спину несколько веток и отправился в обход, на север.

Через дороги, тропинки, вырубки я крался вперед, пригибаясь к земле, скользя от дерева к дереву и притаиваясь у кустов. Как мелькнет впереди человеческая фигура, услышу говор или шум шагов – замираю, сдерживая дыхание, отступаю или пережидаю. Когда бегом, когда ползком – но вперед. Рюкзак на спине, горячее солнце печет и сияет, пот заливает глаза, рой комаров гудит у лица, перчатки в грязи по локоть, но азарт такой, что все это незаметно. Благо деревня – не город, опасный участок дороги, зажатый между берегом и голыми скалами, всего километра два в длину.

Да и то сказать, полдня прошло, пока выбрался на оперативный простор по краю очередного, уже не знаю какого по счету озера*["1821]…

Чтобы спустя пару часов оказаться на краю целого океана!

Дальний берег я не мог рассмотреть даже в бинокль*["1822], только в ближайших, более-менее доступных взгляду окрестностях темный от времени тес на крышах изб и церквушек выдавал наличие как минимум нескольких сел, одно из которых вполне могло оказаться небольшим городком. К данному набору проблем можно добавить яростно коптящий небо кораблик, примерно с паровоз размером и такого же цвета, да целую уйму сливающихся с горизонтом лодок поменьше.

Только традиционного древнерусского камня на распутье не хватает, с надписью в стиле «направо пойдешь – коня пропьешь, налево – жену найдешь».

Понятно без расчетов, что обход хозяйственно-промышленного района с севера означает крюк, такой огромный, что его нет никакого смысла рассматривать всерьез. Уж лучше по знакомой дороге отмотать день-полтора назад да перебраться на западную сторону заранее.

Вполне разумное решение, но, черт побери, как не спортивно!

Альтернативный же путь только один – переправа.

Снова приложившись к окулярам, я прикинул варианты.

Можно откатиться с облюбованного для наблюдений холма чуток ближе к окраинам села: там пролив-протока не сильно широк – километра полтора-два.

Рискнуть вплавь? Вода, конечно, успела немного прогреться – не сравнить с обжигающим льдом, которым она казалась в первые дни побега из Кеми. Но все равно, учитывая буксируемый плотик, снижающий скорость чуть не вдвое, заплыв займет часа полтора.

– Плавали, знаем… – пробормотал я, заранее ежась от холода. – Науке известны куда менее мучительные способы самоубийства!

Проще пройти по краю собственно озера, который, как по заказу, усыпан цепочкой больших и малых островов. Но выйдет заметно дальше.

Что-то похожее на берег виднеется на самой линии горизонта, то есть расстояние близко к десятку километров. С другой стороны, островов по пути я насчитал аж дюжину, и широких проливов между ними не заметно*["1823].

Авантюра? Безусловно! Но на то и игра!

С острова на остров, аккуратно, по два-три заплыва за ночь, потому что хоть как-то темнеет тут лишь после двенадцати и всего часа на два. Если сильно замерзну – разведу костер, никого он здесь не удивит. А если уж совсем припрет – поверну назад, потеря одного-двух дней для меня ничего не значит.

Поел, подремал часика три и, как только ушедшее с неба солнце превратило ясный день в сумрачный, пустился в путь.

Добраться до ближайшего крупного острова не составило труда – сотня метров в воде, да еще под удачным прикрытием пары более мелких островков от любопытного взгляда. Затем разогревающий двухкилометровый марш на противоположный берег, выбор подходящего сухостоя под новый плотик – старый тащить через покрытые мхом камни и лес дураков нет, – и вот я опять в воде.

Не успел отплыть и ста метров, как в ушах подозрительно знакомо застучала кровь, но лишь через четверть минуты я сумел припомнить из будущего чуть скребущий, но при этом упругий шум винтов. Выматерился от души и, развернувшись в воде аккуратным кувырком – почти как у стенки бассейна, – погреб назад, проклиная идиота, которого какой-то черт понес на ночь глядя по озеру.

И тут где-то вдали, за соседним островком мелькнул свет.

«Прожектор!» – пронеслось в голове.

Адреналин хлынул в кровь, ведь совсем рядом не спешащий под бок к жене рыбак, а настоящий патруль!

Наплевав на маскировку, я рванул назад кролем, сильно подпорченным паникой и отсутствием очков для плавания. Мелькнула мысль бросить плотик, однако ее пришлось сразу отбросить: если найдут – мне на острове не отсидеться.

Между тем стук мотора становился все слышнее, а затем – когда катер вывалился из-за мыса – резко ударил в уши. Но и берег совсем рядом…

Пользуясь тенью деревьев, я одним движением навалил на плотик здоровенный валун, а сам нырнул рядом – буквально за секунды до того, как по воде надо мной пробежало яркое световое пятно.

Через минуту, осторожно выставив из воды верхнюю часть лица, я с облегчением наблюдал, как из мокрого сумрака в удаляющемся луче носового прожектора возникают упавшие в воду стволы деревьев, камыш, каменные осыпи берега, тогда как кормовой огонь без остановки обшаривает гладь воды – скорее по привычке, чем по реальной надобности, потому как белая карельская ночь вполне позволяет обойтись без его мерцающей помощи.

Столкнуть каменюку с плотика удалось только при помощи специально принесенной жерди-рычага.

К утру я уже знал, что дежурство в этой части озера несут два катера. Не так и много с учетом огромной акватории, так что второй раз до моего островка патруль добрался лишь перед рассветом.

Уж не знаю, умудрился кто-то из пейзан меня увидеть, пастухи-разведчики нашли следы или в приграничных районах*["1824] просто заведен подобный порядок. Важно другое: несложный расчет показал, что услышать охотников можно минут за десять до их появления в поле зрения.

Если меня, уставшего и замерзшего, застанут посередине широкого пролива, надеяться придется только на слепоту чекистов или вмешательство инопланетян. Проплыть с плотиком на буксире две с лишним сотни метров за такое короткое время я не способен.

Вопрос «что делать?» снова встал в полный рост. Возвращаться?

Или… Ситуацию поправит лодка или плот.

С обработкой большого бревна, как я хорошо помнил из фильма о Робинзоне Крузо, в обозримые сроки мне не справиться, но…

Воображение мгновенно нарисовало связку жердей в размер байдарки и мою персону верхом с веслом-лопатой в руках.

Ведь может получиться! Подобную конструкцию реально разогнать до скорости пешехода, а большего мне и не требуется.

Днем выспался.

Затем убедился, что хищные силуэты патрульных катеров особо глаза не мозолят, но и исчезать из окрестностей не собираются. Разглядел в бинокль выведенное на борту одного из них «оригинальное» название «Чекист-IV».

Расстроился от безысходности, да приступил к реализации задуманного.

Выбрал самые лучшие образчики сухостоя, свалил и укоротил до «подъемной» четырехметровой длины, ошкурил от коры, дополнительно подсушил и обжег до черноты на костре, благо ветер дул в сторону открытой воды, на которой в этот момент никого не наблюдалось.

Вырубил два весла – основное и запасное, все равно времени хоть отбавляй.

Потренировался в скоростном связывании-развязывании максимального количества дерева в минимальном объеме.

Отыскал и стапель – наклонную плиту гранита, плавно спускающуюся в воду, оставлять следы на песке или в камышах мне категорически не хотелось.

В сумерках начал испытания.

Усаживаясь верхом с веслом наперевес на узенькую конструкцию, я представлял себя настоящим туземцем. Красивый гребок с одной стороны, с другой…

Бултых!

Причем без малейших шансов забраться обратно.

В отчаянии я чуть не прозевал патруль, едва успел закинуть жерди в лес.

Зато мысль о хитроумных детях природы – коричневых, толстогубых и широконосых, разгуливающих по джунглям в нелепой одежде из татуировок, – оказалась на удивление плодотворной. Именно она потянула за тоненькую цепочку ассоциаций и таки выволокла звено за звеном пирогу с балансиром из загашников моей памяти.

Карельский опыт импортозамещения удался попытки с пятой.

То балансир не обладал нужным запасом плавучести, то поперечины не удавалось привязать жестко, то продольный баланс был нарушен и не давал нормально грести. Но к темноте – если так можно назвать чуть сгустившийся сумрак – изготовленное по контрафактной технологии плавсредство устойчиво держалось на воде, даже если я стоял на нем в полный рост.

Примостился на корягу-насест, попробовал помахать веслом… В принципе удобно, особенно для неспешной рыбалки, а вот грести в полную силу – не очень, не хватает упора.

На помощь пришло воспоминание о репортаже с олимпийских гонок на каноэ. Соорудил из брезента и мха подушечку, упер в нее правое колено, левую ногу вынес вперед. Зацепил веслом воду, с бурлением провел мимо борта, стараясь по максимуму задействовать спину…

Ведь хорошо, однозначно хорошо!

Мускулы работают качественно, и, что куда важнее, задница абсолютно сухая.

Стартовал сильно за полночь.

Сперва – медленно, привыкая, в постоянной готовности развернуться на своем насесте и быстро грести в противоположную сторону. Потом – вошел во вкус, разогнался, оглянуться не успел, как долетел до соседнего островка. Десяти минут не прошло.

Мигом пересмотрел план. Думал, придется разбирать каяк и перетаскивать на противоположную сторону островка частями по суше, пусть медленно, но относительно безопасно. Теперь стало ясно – остановки вредны, проще и быстрее гнать мимо, в готовности поворачивать к берегу при появлении на горизонте патруля.

Через два самых широких, центральных пролива перебрался, прислушиваясь и приглядываясь каждую секунду, но вполне благополучно. Лишь один раз пережидал под берегом мерцание прожекторов далеко впереди.

Уже предвкушал скорый отдых, когда на гладь воды упал густой туман, мгновенно скрывший все ориентиры. Пришлось чуть не каждый десяток гребков отвлекаться от весла и сверяться с компасом, на всякий случай забирая немного южнее. Где-нибудь там я все равно упрусь в землю, тогда как севернее – открытая безбрежная гладь, и оказаться в середине ее на рассвете подобно смерти.

Как ни старался, но пробарахтался долго: часа два, а то и больше.

Несколько раз натыкался на сушу, почти в прямом смысле, радовался, выбирался на разведку и быстро возвращался. Мало того что островки, так еще и маленькие, толком не спрятаться.

По всем расчетам выходило, что желанный берег остался далеко «за кормой», однако отливающая ржавой желтизной вода не думала заканчиваться, и я, с трудом сдерживая панику, смотрел сквозь молоко тумана на светлый, как днем, небосвод, отчаянно жалея, что не остался на последнем из островов. Зарылся бы там в камни и хвою с головой да как-нибудь протянул день до темноты.

Наконец белесые лохмотья разорвал порыв ветра. Через просветы я обнаружил себя в глубоком заливе, прямо напротив небольшой, невесть откуда вылезшей деревеньки. Откуда только взялись силы на спурт – я греб, будто надеялся выйти на глиссирование!

Вслед мне неслось переливчатое, многоголосое пение петухов.

За ближайшим мысом залив не закончился, а перешел в узкую губу с низкими, заболоченными берегами. Лишь километрах в двух-трех впереди виднелось устье приличной реки*["1825], сулившее комфортное укрытие.

Добрался я до него, практически ничего не соображая от усталости, двигая веслом как сомнамбула, скорее на одной силе воли и злости.

Однако на этом гонка не кончилась.

Слишком уж обжитое место мне попалось: вымощенный десятком привозных валунов причал на склоне крутого холма и лесная дорога, уходящая вдоль берега на юг. К этому благолепию – старое кострище с бревнами-скамейками, подобие стола под навесом и даже оборудованное жердью-седалищем отхожее место в близлежащем овраге. Все кричало о практически ежедневном посещении. Хорошо, что еще никого не застал – похоже, на этой стоянке люди обедали и отдыхали, но не ночевали.

Закинул в рот пятую за перегон плитку пеммикана из НЗ и прилег чуток отдышаться да подумать…

Путь на юг, по натоптанной местными жителями стезе, очевидно, не для меня. Однако уходить на запад, прямо в лес, не хочется. Далеко не факт, что мой вояж не был замечен какой-нибудь страдающей от бессонницы дояркой, а значит, оставлять следы вблизи устья крайне нежелательно.

– Охохонюшки! – прокряхтел я в стариковском стиле, вновь принимая вертикальное положение.

С трудом преодолевая боль в натруженных мышцах, я взгромоздился на плавсредство да понемногу погнал его вперед в поисках удобного выхода: чтобы и отпечатков подошв не оставить, и заросли невдалеке – жерди схоронить.

Галечная отмель не понравилась, высадка в осоку не прельстила, а там до меня наконец-то дошло – пока нет сильного течения, можно просто плыть вперед, не оставляя шансов ищейкам. Тем более что река, фривольно вильнув изгибом, повернула мой затылок к успевшему вылезти из-за горизонта солнцу.

Идиллии хватило всего на час: обидный вираж обратно на юг и шум приближающегося переката поставили окончательную точку в моей недолгой карьере гребца. А там и неплохой приток-ручеек на запад нашелся. Не сказать, что сильно полноводный, но и не перешагнешь, разве что перепрыгнуть, и то с разбега.

Отполз вдоль него километра на три до небольшого озерка да завалился спать в шикарном ельнике…

К моменту пробуждения солнце ощутимо клонилось к горизонту. Зверски хотелось есть, поэтому, еще раз убедившись в отсутствии двуногих прямоходящих, я развел небольшой костер для углей, поставил кипятиться воду и отправился на рыбалку.

Следующие несколько дней не привнесли заметного разнообразия в распорядок дня.

В пище я особого недостатка не испытывал, усталость не убивала. После подъема – два часа рваного бега, завтрак сосновой кашей с плиткой пеммикана, горячий брусничный чай. Затем – ориентирование с высокого дерева, и снова в путь быстрым шагом, в удобных местах переходящим на бег. Привал на холодный обед с жалкими остатками вчерашней рыбалки, здоровый полуденный сон-час, и снова движение до тех пор, пока река не выведет к очередному озеру.

То есть ломишься вперед днем, ломишься вперед ночью, но всегда перед глазами практически одно и то же: комары, болото с одной стороны, тайга – с другой, а впереди – здоровенная лужа, перевернутые вверх дном лодки, развешенные для просушки сети да россыпь старых изб, и еще хорошо, если на противоположном берегу.

Окончательно втянувшись в лесную жизнь, я не сомневался – догнать меня ни местные пейзане, ни бойцы РККА не смогут. Физические кондиции у них не те, да и вообще, попробуй побегай по камням в сапогах на скользких подошвах, в долгополой, волглой от дождя и сырости шинели. Да еще с опаской: не прилетит ли из кустов пуля или хотя бы каменюка.

Собака страшнее будет, и то исключительно по свежему следу, если загонит в тупик.

Главное, чтоб еще предколлективизационных, довольных советской властью крестьянушек не подняли в массе да не собрали с ними большую облаву навстречу. Тут спасение одно – скорость, скорость и еще раз скорость.

На четвертый день однообразие загнало меня в смертельный капкан.

Я двигался в привычном ритме, когда впереди развернулось широкое и длинное болото. Покрытое высокими кочками, оно не казалось мрачнее и опаснее попадавшихся ранее, скорее наоборот – яркая зеленая трава празднично искрилась в лучах позднего закатного солнца миллионами разноцветных капель, обещая поддержку и опору.

Возвращаться не хотелось, переобувшись и вооружившись посохом подлиннее и покрепче, я нацелился на торчащий метрах в трехстах впереди форпост леса, стараясь выбрать по цвету травы более прочные места.

Не менее половины пути мне удалось одолеть без особых сложностей, и я уже задумывался, удастся ли найти ручей на другой стороне болота или он тут заканчивается, но…

Внезапно моя левая нога, прорвав верхнюю растительную пленку болота, ухнула под воду выше колена. Я пошатнулся, и – о ужас! – другая нога тоже стала уходить в глубину, не встречая никакого сопротивления.

На мгновение меня обдало смертельным холодом, я с отчаянной тоской представил, как сияющее солнце и далекие сосны будут равнодушно наблюдать за моим медленным погружением в трясину сперва по пояс, потом по грудь и наконец за последними пузырями, которые торжествующе булькнут на том месте, где только что была моя голова.

Почему-то не так страшно, как безмерно обидно стало при мысли о такой бессмысленной смерти.

Тем временем лишенные контроля мозга ноги бессильно подогнулись, и вместо тщетных попыток вызволить ноги из трясины я как стоял, так и шлепнулся навзничь.

Плеснувшая в лицо вода оказалась прекрасным лекарством от идиотских фантазий. Осознав, что чем отчаяннее будут рывки и движения, тем ближе гибель, я раскинул руки в стороны, затем медленно и постепенно, анализируя каждый трепет и колебание спасительной корочки травы, отделявшей мое тело от жадной болотной массы, стал выкручивать ноги из капкана. Сантиметр за сантиметром, осторожно и плавно, и минут через десять, показавшихся мне столетием, я смог наконец распластать их широко, как и руки. Из ямки, проделанной ногами в поверхности болота, широкой струей, с противным фырканьем и пузырьками выливалась на зеленую траву коричневая жижа, словно трясина старалась не выпустить меня из своей власти.

Отплевавшись от залившей лицо бурой гадости, пополз обратно, не решаясь сразу встать на ноги.

Лишь удалившись метров на двадцать, поднялся, отдышался и быстро пошел по своим старым следам обратно, с замиранием сердца воспринимая каждое колебание почвы.

Уверен, что на второе спасение мне не хватило бы ни сил, ни удачи.

Добравшись до ручья, я постирал вещи и помылся – сил не было терпеть болотную грязь, чуть было не отправившую меня за грань реальности.

Заодно – уже в который раз! – отвесил нижайший поклон безвестным мастерам Поднебесной, сшившим рюкзачок, благодаря которому у меня сохранились годная еда и комплект сухой одежды.

Хотя все равно не обошлось без потерь: бинокль пережил купание только наполовину – жидкость проникла в левый монокуляр, заметно подпортив картину увеличенного отражения реальности. А еще одна из гаф умудрилась отвязаться и сейчас, вероятно, медленно дрейфует через толстый слой ила к центру Земли.

Усталые, надорванные стрессом мускулы просили привала минуток на шестьсот – семьсот, но чувство самосохранения яростно крутило пальцем у виска при самой мысли о ночевке перед тупиком. Разум без длительных совещаний внял последнему, лишь отметил: еще неделька в тайге – и недалеко до «эффекта Голлума», то есть раздвоения сознания и поедания сырой рыбы.

Выбираться пришлось на север, в противоположную сторону болото приобретало какие-то неимоверные, уходящие за горизонт размеры.

Вставший на моем пути микрососняк с частым вкраплением микроболот оказался настоящим квестом, движение получалось исключительно по принципу: два шага вперед, один назад.

Промучившись в природном лабиринте добрых полдня, я неожиданно услышал невдалеке смутно знакомую, но все ж непривычную разухабистую песню под гармонь:

Источник обнаружился быстро: по открывшейся за кустами лесной дороге, немилосердно скрипя и подпрыгивая на камнях, шустро катились аж целых три повозки, густо обсаженные со всех сторон красноармейцами.

Нелепые, выцветшие чуть не добела картузы-фуражки с мягкими матерчатыми козырьками проблескивают, как маячками, малиновой эмалью звездочек, мешковатые гимнастерки прячут далекие от упитанности животы, а тяжелые, измазанные в грязи ботинки видали лучшие виды. Однако на лицах – самозабвенные улыбки, аж завидно, и глотки дерут так, что шишки сыплются с ветвей.

Обольщаться общим весельем не следует. Винтовки не сложены в телеги, они – в руках бойцов, пусть не у всех, но у большинства. Еще и штыки примкнуты*["1827], в закатном сумраке виден тяжелый серый цвет грубо откованного металла. Или командиры и политруки успели вколотить в головы вчерашних крестьян любовь к оружию, или, что куда вероятнее, опасаются неведомого врага, причем явно не того, что ходит по лесу без обувки, ведь за все время похода я не встретил ни одного отпечатка медвежьей лапы*["1828].

Пропустив мимо себя густое облако махорочного дыма, следующего за бойцами РККА в качестве авиационного прикрытия, я уже было решил забиться обратно, поглубже в чащу, как в голову стукнулась шальная мысль: «Не будут же они с песней переть мимо патруля или засады? Ведь наверняка остановятся перекинуться парой слов? И со встречными не разъедутся! А мне всего-то надо несколько километров отбить, из проклятущего болота вылезти!»

Выждав, когда кавалькада скроется за поворотом, я обул трофейные сапоги – не дело пятнать торное место ребристыми подошвами двадцать первого века, – аккуратно просочился на дорогу и, зажав на всякий случай в руках боевой топор, пустился неторопливой трусцой вслед удаляющемуся краснознаменному хору.

Как ни приятно чувствовать под ногами относительно ровную, утрамбованную землю, но все равно удовольствия мало: нервы напряжены до предела, глаза ловят любую качнувшуюся ветку и странный кустик, мозг заранее выбирает укрытия, за которыми можно спрятаться. Но самое главное – слух, ведь каждый новый куплет, по сути, означает лишние двадцать – тридцать шагов вперед. Не бездельничает и паранойя, она без продыху грызет душу вопросами типа: «А ну как кому-нибудь из бойцов приспичит так, что и темный лес не напугает?.. А вдруг у замыкающей телеги отвалится колесо?»

Хватило меня лишь на полчаса – именно столько длилось непрерывное выступление бойцов. Жизнеутверждающий мотив очередной красной баллады прервался на самом романтическом месте:

Выяснять причину заминки я не стал и немедленно свалил на запад – уж лучше пять километров по нетронутой тайге, чем один, но эдакой нервотрепки!..

Лес встретил меня как давнего друга.

Для начала я в буквальном смысле упал в приличную кладку какой-то птицы, раздавив всего пару из дюжины крупных, почти куриных по размеру, но только бурых в темно-коричневую крапинку яиц*["1830]. Маскировка у гнезда – восьмидесятого левела, можно найти только на ощупь.

Страшным самогипнотическим усилием удержался, чтобы не выпить все яйца сразу – уже после четырех штучек жизнь заиграла совсем иными красками.

Наконец-то я заметил чудесные, горящие как настоящие оранжевые факелы кончики сосен, подсвеченные с севера вроде бы давно ушедшим за горизонт солнцем.

А затем судьба подкинула новую путеводную речушку*["1831], не широкую, но и не ручей, способный потеряться в болоте. Хотя надо признать, что данный подарок оказался на любителя.

Нетронутая природа радовала шикарной рыбалкой, спокойным отдыхом, даже ночевкой у теплого костра… Вот только жалкие пятнадцать километров я продирался – другого слово не найти – аж двое суток!

Основная причина задержек – скалы и каменные сыпухи, через которые приходилось искать проходы или устраивать настоящие альпинистские восхождения, причем обычно к ним прилагались опасные, зажатые в теснине пороги, не дающие ни малейшего шанса пройти по реке вброд или вплавь. Однажды – видимо, для разнообразия – в единственном проходе попался ельник, да такой густой, что я не смог протиснуться между ветвей и дорогу пришлось буквально прорубать.

Утром третьего дня я не выдержал. Забрался на скалу повыше, прилег в ложбинку на вершине, что покрыта лишь серо-зеленым узором чахлого карельского мха, да прикинул дорогу напрямую туда, где в нескольких километрах западнее маячили набившие оскомину озера. Хорошо хоть относительно небольшие и без явных признаков жилья по берегам.

Обольщаться последним я, к счастью, не стал.

На поверку местность вокруг очередного скопления озер*["1832] оказалась плотно изрезана многочисленными просеками, нахоженными тропинками, дорогами, вдобавок попалось рукотворное чудо: первая за все время линия телеграфных столбов.

Темп пришлось снизить, осторожность удвоить, а чуть позже – утроить.

Однажды на берегу, внезапно открывшемся за очередным поворотом тропы, обнаружились трое бойцов, с увлечением давно не кормленных котов наблюдавших за полудюжиной мужиков, тягающих сети в озере. Едва ли они были в состоянии заметить меня, даже выскочи я на них бегом, но будь при них песик… Не хочется на своей шкуре выяснять качество обоняния и слуха немецкой овчарки.

Кроме следов, которые я при первой же возможности топил в попадавшихся на пути речушках, особую опасность представляли лысые верхушки холмов и скал. В отсутствие леса силуэт каждого, кто оказывался на гребне, становился четко виден на фоне неба чуть более чем со всей округи.

Уверен, что чекисты и красноармейцы, на следы которых я начал постоянно наталкиваться, прекрасно изучили эту особенность рельефа и пользовались ею для ловли бегунков. Поэтому мне постоянно приходилось искать проходы, кусты или переползать опасные места, укрывшись травой и ветвями.

Однако новые опасности не смущали, наоборот, они привели меня в восторг!

Еще бы, без малого месяц скитаний по лесам, выдерживая направление на два лаптя правее солнца, подсчитывая пройденное расстояние с точностью плюс-минус сотня километров… Страшная, выматывающая неизвестность.

А тут – надежнейшее свидетельство о приближении к советской, самой охраняемой в мире границе!

Мою радость не смогла омрачить ни вынужденная дневка в ожидании ухода патруля на практически голом скальнике под толстым одеялом маскировочного мха и лишайника, ни большой, осложненный переправой обход оборудованной заставы, крайне неудачно втиснутой промеж двух крупных озер.

Не смутил меня и голод – рыбачить и жечь костер в насыщенной патрулями местности мог лишь безумец, так что запасенная рыба и корневища камыша кончились через два дня. А еще через день в ход пошла последняя плитка пеммикана.

Следовать вдоль русла*["1833] реки – кстати сказать, очень удобной – я не решился, опасаясь засады. Поэтому пер напрямик, без троп, по компасу, но все равно один раз умудрился подставиться под патруль.

Солнце клонится к закату, пронизывая игрой отдельных лучиков гущу высокого леса, до которого осталось пройти совсем чуть-чуть через широкую и длинную, малость заболоченную долину.

Капюшон моей куртки вырван с мясом неудачно подвернувшимся сучком, накомарник проще связать новый, чем починить. Проклятые насекомые роем вьются около опухшего от укусов лица, заглушая звуки, как огромная подушка. Спасительные, купленные в интернет-магазине двадцать первого века ботинки пару часов назад утоплены в болоте, они до последнего берегли мои ноги от увечий, но даже у капроновых ниток и синтетического клея есть предел прочности. Ноги, обутые в уродские трофейные сапоги, тяжело переступают в густой траве. Мокрые штаны – когда-то водонепроницаемые и удобные, а сейчас протертые на камнях, изодранные ветками и прожженные искрами от костра – неприятно сковывают ноги.

И вдруг сзади раздался мальчишеский крик:

– Эй, ты! Стой! Стрелять буду!

Уж не знаю, на какую реакцию рассчитывал юный боец, но я, как подстегнутый мощным электрическим разрядом, длинным косым прыжком рванул вперед.

– А ну, стоять! – вторил парню кто-то взрослый.

Томительные мгновения – и вот первый выстрел прорезал тишину.

Гул еще катился по долине, когда я нырнул в сумрак тайги.

Следом прозвучал целый залп, не иначе стволов из пяти, совсем рядом щелкнул по сосне горячий свинец.

Понимая, что винтовка пробивает любое дерево навылет, а для здоровья шальная пуля ничуть не полезнее обычной, я, не сбавляя скорости, рухнул на четвереньки, пытаясь по-мартышечьи уйти из-под бешеного, но уже неприцельного обстрела. Бегом, на одном дыхании одолел полкилометра, перебрался через противную порожистую речку, чуть отдышался и опять волчьим скоком вперед, на запад.

В крови адреналин и азарт, ведь мне опять повезло!

Попадись на таком смешном расстоянии вместо красноармейцев настоящие пограничники с собакой – не уйти.

Теперь же – попробуйте для начала догнать!..

Часа через три, со всей осторожностью пересекая очередную просеку, я заметил в траве кусок рыжей бумаги. Поднял…

Кулек! Двойной кулек из крепкой проклеенной бумаги.

А внутри крошки настоящего белого хлеба, какого я не видел со времен двадцать первого века!

Мог ли советский пограничник затрофеить буржуйский товар? Безусловно, но…

Я стал внимательнее приглядываться к деталям ландшафта.

Вот через болотце прокопаны осушительные канавки. Раньше подобная агротехника на глаза мне не попадалась, но, кто знает, может быть, именно тут разместился образцовый совхоз ГПУ?

На тропинке – обрывок газеты, язык похож на финский, на котором я не понимаю ни слова. Однако с равным успехом подобную газету могли издать в Петрозаводске для местных карел.

Чуть подальше коробка от чего-то табачного с финской маркой… В которой осталась нетронутой лопнувшая папироса.

Последнее показалось мне убойным аргументом – я перешел на обычный походный шаг, а чуть позже, наткнувшись на очередную торную дорогу, не стал пересекать ее со всей осторожностью и скоростью, а расположился на отдых неподалеку, впрочем, с западной стороны и в удобном для дальнейшего бегства месте.

Ждать пришлось долго.

Раздеваться для просушки одежды и заворачиваться в одеяло и брезент от комаров, как обычно на привалах, я опасался. Спать – тем более. Разве что сменить портянки, подремать да попробовать пришить наконец капюшон, не забывая отмахиваться от полчищ озверевших летающих крокодилов.

Наконец часа через четыре, когда я уже совсем было собрался продолжить поход, на дороге показалась пара пешеходов с винтовками за спиной.

Я лихорадочно схватился за бинокль и с трудом сдержал вопль радости – дошел!

На солдатах красовались кепи, прямо над козырьком блестели одна над другой пара пуговиц, а еще выше – эмблема в виде двойного белого круга.

Остатки здравого смысла подсказали, что долговязый, грязный и оборванный, да еще заросший месячной бородой детина ни грамма не похож на розовощекую девочку в белом передничке и красной шапочке. То есть доверия своим видом не вызовет.

Да и про финнов в СССР поговаривали всякое: и что пять тысяч русских расстреляли в Выборге в восемнадцатом*["1834], и что в двадцать первом проклятые шюцкоровцы*["1835] как раз в этих краях войной пошли против «молодой Советской республики»*["1836], а успокоились, только вдосталь умывшись кровью.

Поэтому вылезал я из леса не торопясь, избегая делать резкие движения и, как часто показывали в американских боевиках, с широкой улыбкой и заранее поднятыми руками.

Увы, ни немецкого, ни русского, ни английского или французского языков бравые финские вояки не понимали. Но после отдельных международных слов, жестов и энергичной пантомимы о долгом пути с Соловков – данный топоним им оказался хорошо знаком – ребята реально прониклись. Даже не обыскали, лишь угостили сказочно вкусным сэндвичем с черничным вареньем и показали жестами, куда двигаться.

Пара часов ходьбы до небольшой деревушки при пограничной заставе – и вот в моем распоряжении настоящая баня!

С наслаждением – впервые за два последних года! – я отмылся горячей водой с белым мылом. С немалыми мучениями и порезами, но все же уничтожил бороду и усы одолженным ретростанком Gillette со сменными пластинками-лезвиями – оказывается, тут это совсем не редкость в отличие от Советского Союза. Выстирал белье и в виде отдаленно похожем на человеческий стал ждать развития событий.

Скоро в предбанник вошел какой-то благодушный финн в ярко-желтых кожаных сапогах, потрепал меня по плечу, весело улыбнулся и пригласил жестом за собой.

«Небось отведут в местную КПЗ… – мелькнуло у меня в голове. – Только почему без вещей?»

Между тем на заставе дело явно шло к ужину.

Невдалеке, на веранде уютного домика начальника охраны, стоял укрытый полотняной скатертью стол, в центре которого исходил паром огромный открытый пирог из мелкой рыбы. Рядом под расшитым вручную полотенцем томилась кастрюля с каким-то варевом, на деревянной тарелке высилась стопка блинов или больших лепешек. С краю притулилась пара кувшинов с молоком и какие-то мелочи.

Простенько по меркам двадцать первого века, но, черт возьми, после трех последних дней, которые пришлось провести в буквальном смысле на подножном корме, я был бы рад любому сухарю. Увы, пока мне оставалось лишь отвернуться, чтобы не травить лишний раз душу.

К моему несказанному удивлению, меня провели именно к этому столу и любезно пригласили сесть. Наверное, хозяева догадывались, как опасно оставлять человека из леса рядом с едой, поэтому буквально через несколько минут за трапезой собралась вся застава, то есть полтора десятка мужчин, женщин и детей.

Все улыбались мне, пожимали руку, говорили по большей части непонятные, но явно доброжелательные слова, и никто не намекнул ни интонацией, ни движением, что я – зэка, неизвестный подозрительный беглец, может быть – преступник*["1837].

Признаться, ровно до сей поры у меня в голове гнездился страх, что продержат денек-другой, дождутся злой директивы от начальства да погонят под прицелом обратно к границе – сбагрить мою ни разу не ценную персону советским коллегам на расправу. Если не проще – бездонных болот в Карелии хватает и по эту сторону границы. Даже прикидывал чрезвычайный план объяснения или сопротивления.

Но тут за столом я окончательно и бесповоротно понял – не выдадут!

Наверное, мне следовало преисполниться радостью, толкнуть полную пафоса речь, вытереть скупую мужскую слезу с уголка глаза или сделать еще что-нибудь киношное…

Вместо этого в сознании отложилась некая пустота. Как у художника, который успешно и в срок завершил тяжелую и даже опасную роспись купола огромного храма. Позади этап длинной работы. Вот только стены… Они все еще стыдливо белеют обнаженной штукатуркой. И каждую предстоит превратить в такое же сложное и законченное творение души и разума.

Получится ли? По силам ли задача? Смогу ли я отдать свой долг?!

Тем временем хозяйка успела налить каждому в тарелку густого рыбного супа со сливками.

«Обо всем этом я подумаю завтра! – Вооружаясь ложкой и укрепив силу воли для поддержания человеческой скорости потребления пищи, я отбросил прочь все сомнения ради страшно простого и в то же время куда более актуального вопроса: – Интересно, как тут насчет добавки?»