Достаточно хоть раз побывать на море, и никакой холод московской зимы не заставит забыть бескрайнюю сверкающую под солнцем синеву, открывающуюся с высокого крымского берега, крепкий напор теплого ветра с непонятным, чуждым жителю большого города привкусом. А какое блаженство снова, как год назад, вбежать по отсыпанному поверх гальки и камней золотистому песку в мягкий, чуть солоноватый прибой. Несколькими большими прыжками преодолеть мелководье, рухнуть в невысокую волну. Резкими гребками отплыть на десяток метров и уже оттуда, с безопасной глубины, весело смеяться над осторожными, неуклюжими шагами еще не загоревшей супруги по жалящим ноги камешкам. До тех пор, пока она не доплывет со страшной местью – щекоткой и щипками.
Первые дни в Крыму всегда великолепны. Можно бездумно лежать рядом с женой на удобном плетеном кресле из ротанга, благо поощряемый генсеком Внешторг за последние полгода забил подобной мебелью не только госдачи, но и обычные магазины. Рядом на столике целая куча фруктов, от уже подсохшей клубники до первого винограда. И разумеется, в ведерке с неторопливо тающим льдом едва початая бутылка белого вина. Кислятина, в сущности, но пить пиво супруга запрещает наотрез. Если настаивать – больно тычет кулачком в начавший предательски выдаваться пивной животик.
В общем, жизнь прекрасна! Но ближе к концу недели Александр Николаевич откровенно заскучал. Из развлечений в основном книги да разговоры. Хрущев в таких случаях частенько брал надувной матрас и прямо на нем заплывал на обычный городской пляж. Охрана бессильно наблюдала с катера, как лидер огромной страны с удовольствием общается с народом по-простому, не стесняясь лысины, изрядного живота и простых сатиновых трусов. Косыгин, наоборот, любит одиночество и пешеходные прогулки, хотя Семичастный говорил, что последнее время премьера не раз замечали на окрестных тропах в компании с Микояном. Леонид Ильич вообще предпочитает охоту и рыбалку, поэтому все чаще проводит отпуск на Кавказе.
Даже хорошее надоедает. Уже не тянет в объятия теплого моря, не бодрят соленые брызги при гонке на катере, без дела висит на ножке пляжного зонта шикарная итальянская маска. Нечего особо разглядывать в глубине Черного моря. Осталось только загорать да лениво просматривать газеты и отчеты цекашных аналитиков. Пора, уже пора в Москву, в свой прохладный кабинет, к кучам неотложных дел. Но…
– Саш, ну чего ты все шуршишь газетами да листочками? Опять ящик макулатуры на пляж притащил. – Вера Борисовна помахала заломленным посередине томиком «Гроссмейстерского бала» Штемлера[689]. – Возьми книжку, расслабься, вылези наконец из-под зонтика. Загори по-человечески, живот же белый совсем.
– Ох, надоело мне отдыхать. – Шелепин недовольно откинулся на спинку кресла. – Может, пораньше домой рванем, а?
– Ты серьезно?! – Жена чуть не выронила книгу из рук. – Что-то случилось в ЦК?!
– Успокойся, Веруся, что ты! – успокоил Александр Николаевич. – Все нормально. Просто де Голль у меня из головы не выходит.
– Уходи, противный старикашка! – Вера Борисовна шутливо замахала рукой, как будто и правда кого-то отгоняла. – Ты же говорил, что визит прошел хорошо?
– В том-то и дело… – Шелепин прикрыл глаза, вспоминая. – Вот представь, сидим мы за длинным столом в Екатерининском зале, разговариваем. Много народу, наверное, человек сорок собралось. Шарль весь страшный такой, ну ты сама видела, но улыбается добродушно, по-дружески. И мельком в разговоре – ра-а-аз! Называет ГДР «советской марионеткой»[690].
– Ему возразили?
– Разумеется, как иначе. Подробно разъяснили, что для нас ГДР независимое и суверенное государство.
– А он что?
– Только кивнул, совершенно не смутившись, будто сказал: «Да пожалуйста, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало». И дальше улыбается как ни в чем не бывало.
– То есть… – Вера Борисовна внимательно посмотрела на мужа, спустив темные очки на нос. – Ему просто безразлично или он нам настолько не верит?!
– Я никак не могу понять, что это означает. – Александр Николаевич почесал нос, с которого облезала отвыкшая от солнца кожа. – С одной стороны, может быть, это просто дань имперскому прошлому, ведь, что ни говори, в глубине души он мыслит категориями довоенного времени и наверняка мечтает вернуть те дни. Ну там колонии, негры всякие, они же сами совсем недавно из Северной Африки ушли да Индокитай забыть не успели. ГДР, конечно, не Алжир, но де Голль немцев едва терпит.
Вера Борисовна внимательно посмотрела на мужа. Практически не разбираясь в политике, она между тем давно научилась понимать многое по выражению его лица.
– Саша, ты ведь сам не веришь в такое простое объяснение. Думаешь, есть скрытый смысл?
– Да, черт возьми! Вернее сказать, нет именно в этих словах никакого глубокого подтекста, просто они хорошо показывают, что мы все время упускаем нечто важное в отношениях с Францией. Вот смотри. – Шелепин протянул жене подвернувшийся под руку номер France Soir[691] – Крупный заголовок, пара фотографий, абзац про Байконур, дальше Андрей Громыко и Морис Кув де Мюрвиль подписывают соглашение о сотрудничестве. Еще немного красивых слов, и на этом все!!! – Шелепин зло зашвырнул газету обратно в кучу бумаг. – Хорошо хоть на первой странице, а не на четвертой, рядом с футболом.
– Ты говорил, что Президиум ЦК рассчитывает на серьезный прорыв в отношениях, чуть ли не две недели генерала со свитой по всему Советскому Союзу таскали.
– Именно! Но получили только никчемную бумажку с писанными вилами по воде общими соглашениями да прямую телефонную линию до Елисейского дворца. Ну и кучу улыбок, разумеется. – Шелепин машинально потянулся к бутылке.
«Мускат Осипенко»[692] мягкой искрящейся струйкой практически бесшумно потек в бокалы. Вера Борисовна предпочитала тяжелые марочные сладкие вина, почти ликеры. Но пить выдержанное вино под палящим августовским солнцем Александр Николаевич отказался наотрез. Выбранное персоналом Чаира яркое, свежее полусухое оказалось удачным компромиссом.
– Держи. – Шелепин подал жене фужер. – Тут совсем недавно попала в подборке материалов статейка, надо будет поблагодарить за нее ребят из Международного отдела ЦК. Не поверишь, писали попы, ну в смысле иезуитская организация, «Руссиком» называется. Ее возглавляет князь Сергей Оболенский.
– Настоящий?!
– Пробу ставить некуда, племянник Льва Толстого. В тридцатые уехал прямо из Ясной Поляны, не успели в расход пустить. Впрочем, он к СССР очень хорошо относится.
– Ты меня прямо заинтриговал!
– Так вот, там считают коммунизм не идеологией, а новой гражданской религией. И мне почему-то кажется, де Голль вполне разделяет эту точку зрения.
– Вот как?! Совсем сбрендил «его сиятельство»! – Вера Борисовна не удержала улыбки. – Хотя некое сходство есть. – Она лукаво посмотрела на мужа. – Ты будешь ваше высокопреосвященство?[693]
– Я протестую! Им жениться нельзя! – отшутился Шелепин. – И вообще, у меня ничего общего с Ришелье или там Мазарини. Даже бородки нет! И усов!
– Но, Саш, как это связано с отношениями между Францией и СССР?
– Если я правильно понял этого типа из Ватикана, они попросту ждут, когда у нас перемрут истинные религиозные фанатики. – Шелепин скептически посмотрел на свой незагоревший живот и добавил: – То есть товарищи типа меня. Последователи перебесятся и займутся нормальным делом на благо родины.
– Безумие какое! Да наша партия и так делает для Советского Союза все, что возможно!
– Это тебе так кажется. Похоже, что мы для них недостаточно прагматичны и последовательны. Вот почему де Голль так ничего определенного и не сказал про совместные предприятия, даже в космической отрасли, за которую они бьются сейчас[694].
– Да просто завидно старому козлу! Хочет все заслуги себе преписать!
– О! Даже не думай! – Шелепин остановил возмущающуюся жену. – Он прекрасный дипломат, умеет обходить острые углы. Смотришь, вроде согласился, а потом… Прямо в лоб получаешь: «В советско-французских отношениях все возможно».
– Это так называемый вежливый отказ?
– Немного лучше. Но, в общем, ты правильно поняла.
Шелепин выбрал из фруктовницы вьетнамскую новинку, карамболу[695], посмотрел на солнце через пятиконечную звезду отрезанного ломтика и с удовольствием отправил фрукт в рот. Продолжил, чуть похрустывая сочными гранями:
– Как будто мы для него нечто временное. Можно улыбаться, обмениваться подарками, через силу покупать-продавать, но при этом никаких долгосрочных проектов! При этом генерал здравый человек, он явно понимает, что Коммунистическую партию сейчас не сдвинуть никакой силой.
– Как будто мы недостойны чего-то, – задумчиво протянула Вера Борисовна. – Чем СССР так обидел Францию?!
– О! Как ты точно подметила! Вот только, наоборот, де Голль сам нам здорово обязан, после войны Сталин его буквально из задницы вытащил!
Шелепин долил вина в бокалы и после крупного глотка продолжил:
– Эх, послать бы его подальше. Петух чертов!
– Так в чем проблема? – удивилась жена. – Проживем без французов, пусть дальше своих лягушек едят.
– Не получится, и тому есть две причины. – Александр Николаевич сделал еще один жадный глоток. – Во-первых, многие могут посчитать это моей личной ошибкой, отступать будет поздно. Во-вторых, без прочных, многоплановых связей с Францией нет ни единого шанса на распад блока НАТО. Помнишь, Петр описал, чем это кончится в будущем?
– Ах вот оно что… Слушай, Саш, а может, его лично кто-то из русских обидел? Еще при царе? Или его родителей? – Вера Борисовна быстро прикинула возраст, загибая пальцы. – Ему же в нашу революцию двадцать семь лет было. Вот он сейчас и мечется, как змея в муравейнике, навстречу идти не хочет, а после помощи Сталина обидеть совесть не позволяет? В сорок четвертом-то де Голль свою шкуру спасал, не до высокой морали было.
– Хм! – Александр Николаевич отставил бокал и задумчиво посмотрел на жену. – Что-то в этом есть, у него, к сожалению, прекрасная память. Шарль между делом не постеснялся напомнить мне о долгах еще царской России. Вскользь, ненавязчиво… Похоже, что это в его сознании как-то связано… Даже больше!
Шелепин вдруг резко вскочил с лежака и, надевая на ходу шлепанцы, метнулся к лестнице, ведущей с пляжа на дачу.
– Ты куда?!
– Сейчас, минуту! – крикнул муж уже на бегу.
Вернулся он минут через сорок, жадно хватая воздух после полусотни ступеней быстрого спуска. Начал еще издали:
– Надо лифт поставить! Говорят, Брежнев уже себе заказал. Но это чепуха. Кажется, я нашел ключик к Франции!
– Да неужели?! А бегать-то зачем?
– Царские долги! Уверен, Франция с нами не будет иметь серьезных дел, пока мы не договоримся по вопросу обязательств Российской империи. Да что там, де Голля его же избиратели не поймут, порвут на лоскутки! – Александр Николаевич тяжело плюхнулся в кресло. – Я дозвонился до Громыко, узнал, спрашивал ли его де Голль про эти деньги во время визита.
– И что? – поторопила жена.
– Оказывается, это вообще старый и хорошо известный в узких кругах камень преткновения советско-французских отношений. Я тут что-то придумываю, голову ломаю, а все просто. Похоже, в МИДе реально хотели меня подставить, поэтому забыли проинформировать. Ничего, пороюсь в громыковских конюшнях, видать, кому-то там сильно захотелось поехать послом в Чад или Дагомею[696].
Шелепин приподнял бутылку, в ход пошли остатки вина. Разлив, он продолжил:
– В общем, на прошлой неделе Шарль этот вопрос вполне официально поднимал перед Микояном, за него как раз Андрею пришлось отдуваться. Потом еще Брежневу намекал, но тому повезло, удачно отшутился. Ну и меня он тоже пытал, причем прямо на байконурском банкете.
– Выходит, это для него было очень важно. Большая сумма?
– В том-то и дело, что невообразимо огромная![697] Не поверишь, что-то под десять тысяч тонн золота, миллиарды долларов. Сейчас СССР в год чуть более двухсот тонн этого металла добывает, так что смотри сама на масштаб проблемы.
– Ничего себе! – Вера Борисовна машинально взяла протянутый бокал. – Но мы же никогда не сможем все это отдать!
– Кроме того, я дозвонился по ВЧ до Петра Воронова, – перебил жену Александр Николаевич. – Он, чуть подумав, подтвердил, что в его будущем вопрос французских займов урегулировали в конце девяностых. Самая лучшая новость – отдали им очень мало, буквально несколько процентов от первоначальной суммы[698]. Еще наш пришелец сильно извинялся, что забыл про это сразу упомянуть в своих записках.
– Хорошо все же, что ты его в психушку не закатал. Я что-то слышала про «царские долги», но думала, что проблема давно решена и забыта. – Вера Борисовна задумчиво разломила очередной абрикос, вытряхнула косточку и продолжила: – Но погоди, ты же сам недавно рассказывал о крупном прорыве в торговле с Великобританией. С США вроде неплохо получается. И в Италии собрались завод покупать…
– Англичане необыкновенно циничны. У них кризис, вот и продают нужные нам станки[699]. Кривятся и презирают, но советское золото берут. И даже кредиты дают, хотя с трудом. Еще при Хрущеве насилу с какого-то их банка получили двадцать четыре миллиона фунтов в рассрочку на пятнадцать лет. Это всего-то полсотни тонн золота[700], и то Никита сие преподнес на Президиуме как крупное достижение дипломатии.
– Так, может быть, только у де Голля такие тараканы?
– Разумеется! – Шелепин рассмеялся. – Мне Громыко кратко рассказал, но история до крайности запутанная. Еще Ленин, когда капиталисты потребовали признания долгов, выставил ответный счет за интервенцию, вдвое больше. Также совершенно непонятно, кто, у кого и какую собственность реквизировал и от каких контрибуций отказался. Разобраться нереально, ну или точность будет «до тысячи тонн золота».
– А с другими странами что?
– Значительно лучше. С Германией, вернее, Веймарской республикой договорились еще в Рапалло[701], в двадцать втором, но там и особых проблем не было. По Англии и США в середине двадцатых тоже как-то утрясли[702]. А французы больше всех царских облигаций купили, причем не само государство, а миллионы частных лиц, вот их правительство и уперлось рогом.
– Что теперь делать?
– Лучше всего было бы, конечно, обойти де Голля десятой дорогой. Даже не знаю, допустил ли похожую ошибку Брежнев в истории пришельца из будущего. Хотя точно известно – решить проблему у них получилось лишь спустя три десятилетия.
Шелепин задумчиво повертел в руках пустую бутылку. Посмотрел на лестницу, на высоту обрыва, и принялся неторопливо обдергивать ягоды с грозди винограда. Молчание затянулось, лишь через несколько минут Вера Борисовна не удержалась и задала вопрос:
– Как можно вернуть такую кучу золота? Да еще с процентами?
– Хор-р-роший вопрос! Хотя благодаря Петру мы знаем, что договориться можно, и на вполне терпимых условиях. Так что еще не поздно! Может быть, даже без золота обойдемся, например, будем следующие десять лет бесплатно возить французов на орбиту. Раза по два за год.
– Думаешь, согласятся?
– Почему бы и нет? В марте НАСА как раз заявило своему конгрессу, что стоимость программы «Аполлон» составит более двадцати миллиардов долларов. Если в золоте, то выйдет раза в два больше царского долга. Орбита, конечно, не Луна. Но суммы получаются сравнимыми, а перспективы для де Голля очень заманчивые.
Беседу прервало неожиданное появление официантки, за беседой незаметно пришло время идти на обед. Подавали пойманную Шелепиным черноморскую акулу, или катрана. Самая немудрящая снасть, спиннинг, миллиметровая леска, стальной поводок и кованый крючок… Но сколько андреналина, когда полчаса тянешь из голубой бездны в полсотни метров эту крупную и сильную рыбу!
Конечно, катран не считается деликатесом, его мясо жестко и не слишком приятно пахнет. Капитан катера даже посоветовал сразу отрубить хвост и выпустить богатую аммиаком кровь за борт. Но что может сравниться с собственноручно пойманной добычей? Первобытные инстинкты заставят съесть и не такое… Впрочем, повар ничуть не расстроился из-за желания Председателя Президиума Верховного Совета и обещал приготовить что-то невероятное. И, надо сказать, не обманул! Миниатюрные пельмени из катрана оказались намного вкуснее традиционных. А полное отсутствие костей не мешало сполна насладиться вкусом белого и сочного мяса.
Шелепин даже поинтересовался у повара, почему такая вкусная «акулятина» не продается в магазинах, тогда как акул в море хватает, а их лов не запрещен для всех желающих. Оказалось, приготовление еды «умеет много гитик», и если поступить с катраном подобно большинству домохозяек – порезать и пожарить на сковороде, – получится нечто малосъедобное.
После обеда Александр Николаевич опять занялся чтением переводов зарубежной прессы. Но расстраивать супругу рассказами не стал, хотя и было чем. Коммунистическая партия пыталась показать всему миру реальные достижения советского народа, которому, черт возьми, было чем гордиться! Однако за границей заметили только «страшное» – тяжелые межконтинентальные ракеты и атомные боеприпасы. Причем большинство газетчиков попросту не верило, что советское предложение по разрядке и совместному контролю за вооружениями серьезно и осуществимо.
К примеру, какая-то заштатная Los Angeles Times[703] вообще умудрилась дополнить речь «бывшего Председателя КГБ товарища Шелепина» на Байконуре словами Сталина «а потом, как сил накопите, – нож ему в спину!»[704]. От таких заявлений в душе поднимались злость и гнев на проклятых империалистов. В очередной раз возникали сомнения, а не зря ли решили ограничить десятью тысячами количество боеголовок.
Доверия к СССР в мире не было, и это являлось серьезной проблемой. Обыватели Запада отчаянно боялись Советского Союза, но совершенно не уважали. Тем более что буржуазная пресса кормила своих читателей сущими небылицами, представляя русских чуть ли не захватчиками с Марса. Впрочем, это понимал даже Хрущев, не зря развивал «народную дипломатию». В смысле таскал за собой по миру свиту из десятков артистов, художников, слесарей и доярок. Где-то, к примеру в США, это неплохо помогало. Там люди простые, могли сами, если что, корове хвост закрутить в нужную сторону. Зато в чопорной Великобритании Никиту из-за этого принимали за настоящего клоуна.
Увы, СССР значил в мире намного меньше, чем казалось до этого. Но только после недельного изучения зарубежных газет и журналов для Шелепина стала очевидна сложившаяся ситуация. Пока на столах всяких бюргеров, реднеков и прочих буржуа не появятся советские хлеб, мясо, телевизор, радиоприемник, на их заводе не «поставят» изготовленные в СССР ЭВМ и станок с ЧПУ, на электростанции не придут трубы с самотлорским газом – проблему общения «на равных» не решить.
Стоило ли на этом фоне делать де Голлю предложение выступить посредником и инициатором решения германского вопроса? Захочет ли он найти подходы к федеральному канцлеру ФРГ Людвигу Эрхарду? Конечно, генерал ратовал за уменьшение влияния США[705] на вопросы европейской политики. Он даже обещал выступить с критикой вторжения в Индокитай. Но рвать экономические связи с Америкой по меньшей мере не был готов… Товарищ Шелепин сам не заметил, как заснул.
Осенью тысяча девятьсот шестьдесят пятого года в тихом историческом центре Цюриха, по адресу Schtzengasse, 1, что между реками Лиммат и Зиль, был открыт «Wozkhod Handelsbank»[706], входящий в структуру Внешторгбанка. Это был далеко не первый загранбанк СССР, поэтому его появление прошло практически незамеченным. Да и функция данного учреждения была весьма очевидной – продажа части добываемого в Советском Союзе золота. Не ждал особых неожиданностей назначенный директором молодой и амбициозный Юрий Карнаух.
Но недолго ему пришлось осваиваться в новой должности. Сразу после наступления нового, тысяча девятьсот шестьдесят шестого года последовал вызов в Москву. И там начались настоящие чудеса. Для начала состоялся неожиданный разговор с товарищем Косыгиным. Председатель Совета Министров живо интересовался обстановкой в Швейцарии, новыми знакомствами среди банкиров и даже слухами. А потом последовало предложение, от которого было сложно отказаться…
…В картине будущего, которую Петр Воронов обрисовал товарищу Шелепину, значился факт отказа США от привязки доллара к золоту. Причем не в какой-то отдаленной перспективе, а, наоборот, в самом начале стремительно надвигающихся семидесятых. Для советских экономистов, с которыми Александр Николаевич провел осторожные консультации, идея разрыва незыблемых Бреттон-Вудских соглашений[707] казалась немыслимой, противоестественной, да и вообще невозможной. Часто ответ звучал в стиле еврейского анекдота, вопросом на вопрос: «Да они что, самоубийцы, свою экономику разрушать?»
Однако специальное «расследование» по линии КГБ выявило очень интересную картину. Более года после основания в тысяча девятьсот шестьдесят первом году «Золотой пул»[708], специально созданный для стабилизации рыночной цены золота на уровне договоренностей Бреттон-Вудса, покупал и продавал примерно одинаковое количество золота и легко сводил баланс «в ноль». Более того, в тысяча девятьсот шестьдесят втором – тысяча девятьсот шестьдесят третьем годах желтый металл пришлось скупать с рынка, причем виноват в этом был сам СССР, который «выкинул» на торги ни много ни мало, тысячу двести сорок четыре тонны за два года. Примерно столько же продавалось до этого во всем мире. Но в дальнейшем даже постоянные поставки Советского Союза и сбыт растущей добычи из ЮАР не могли удовлетворить быстрорастущие потребности рынка. «Золотой пул», скрипя зубами, понемногу распродавал свои резервы и с нетерпением ожидал очередного массированного «вброса» золота из СССР. Без этого свести концы с концами оказалось затруднительно.
Более того, во многих странах в условиях дефицита и ограничений появились свои подпольные рынки золота. Контрабандой не брезговали ни арабские шейхи, влюбленные в желтый металл до самозабвения, ни обладающие одной из лучших в мире ювелирных промышленностей итальянцы. Конечно, на государственном уровне обычно до такого не опускались, но и бороться с идущим «мимо долларов» оборотом драгоценного металла не торопились.
Записка в Президиум ЦК, в которой описывалось создавшееся положение, прозвучала как гром среди ясного неба. Получалось, что Советский Союз буквально спасает своих врагов![709] И это при том, что уничтожить империализм, да еще не считаясь со средствами, искренне мечтал каждый член ЦК. Ведь неизбежность краха капиталистической системы в целом не просто декларировалась на любом партсобрании страны. Большинство коммунистов в него действительно верили.
На внеочередном заседании Президиума быстро нашли крайнего – Никиту Сергеевича. С конструктивными идеями было хуже, лишь ближе к вечеру Шелепин, достаточно наслушавшийся «волшебных» предложений соратников, взял слово:
– Если предложить хорошую цену, капиталисты продадут и саму веревку, на которой их же и повесят, – начал он словами великого Ленина. – Но эта веревка должна быть золотой!
И предложил план, который позже, после детальной проработки, получил название «Прыжок в солнце»[710].
…Возвратившись в Цюрих, Юрий Карнаух развил лихорадочную деятельность. После тяжелых, дорогих, но плодотворных переговоров со швейцарскими банкирами поставки золота из СССР были перенесены из лондонского «Моснарбанка» (где оно продавалось по фиксированным ценам) в «Восход Хандельсбанк». Причем перевозка производилась в обычных советских пассажирских самолетах, семь тонн за рейс. Стандартные слитки по двенадцать с половиной килограмм равномерно раскладывали под пассажирскими сиденьями[711]. Люди летали из Москвы в Цюрих и не знали, что в прямом смысле слова сидят на золоте.
Однако в продажу драгоценный металл не поступал. Под его залог получали кредиты. Координируемые из «Восхода» и аккуратно подстраховываемые КГБ представители СССР очень торопились. Они легко шли на невыгодные проценты, не чурались подкупа и откатов. Работали по всему миру, соглашались на доллары, марки, фунты, лиры, шиллинги и гульдены. Нельзя сказать, что деньги доставались легко. Но хранилища швейцарских банков буквально ломились от советского «залогового» золота, и особых причин отказывать настырным коммунистам не возникало. Тем более что все знали – Советский Союз часто и охотно покупает целые заводы.
Естественно, банки не спешили делиться информацией с конкурентами, поэтому каждый случай казался уникальным, а отдельно взятый советский фукционер – глуповатым и падким на дешевые сувениры балбесом. Впрочем, сильно изменить условия в свою пользу не получалось, договор был стандартным и проходил согласование в Москве. Он не содержал ничего необычного, разве что в нем излишне подробно были прописаны ситуации резких скачков валютных курсов. На это не обращали внимания – мало ли что придумают в глубине заснеженной окраины мира.
Однако все кредитные деньги «Восход Хандельсбанк» тратил на золото. Через швейцарских партнеров он упорно покупал драгоценный металл, не чураясь даже идеологически враждебной продукции из ЮАР. И опять занимал под него деньги. Поначалу над этими потугами швейцарцы попросту смеялись, дескать, коммунисты решили вычерпать океан. Однако many a true word is spoken in jest – в шутках часто говорят правду. Никто не мог поверить, что эдакую авантюру доселе сверхосторожные представители СССР придумали без серьезной причины. Зато в способности КГБ раскопать что-то реально важное никто особо не сомневался.
Постепенно слухи переросли в уверенность и просочились за пределы Цюриха. Продавцы начали придерживать свои слитки, залихорадило черный рынок. Паника не заставила себя долго ждать, другое дело, что первое время она проходила лишь в тиши кабинетов. Но этого было более чем достаточно. «Золотой пул» пошатнулся, он оказался куда менее устойчив, чем предполагали сами организаторы. Первой сдалась Франция[712], уже перед самым визитом в СССР де Голль отказался от участия в стабилизационной игре.
Частный спрос на золото возрос, и «бремя» стабилизации курса легло на оставшиеся семь стран. За несколько недель им пришлось продать на свободном рынке более двух тысяч тонн драгоценного металла. Такого удара экономика находящейся в кризисе Великобритании не выдержала. Девальвация фунта стерлингов на пятнадцать процентов в ноябре тысяча девятьсот шестьдесят шестого только увеличила недоверие к бумажным деньгам[713]. В схожих пропорциях вниз покатились остальные валюты, в Европе устоял только французский и швейцарский франк.
В конце осени шестьдесят шестого удерживать ситуацию под контролем стало невозможно, над принципом «dollar is as good as gold» – доллар так же хорош, как золото, – начали откровенно смеяться. Население стало правдами и неправдами запасаться золотом, которое подорожало чуть ли не вдвое. Причем даже по высокой цене сделать это было не слишком просто. Времена золотых монет остались в пасторальном монархическом прошлом, прямо конвертировать металл в купюры имели право только центробанки. Напуганные слухами люди начали сметать с витрин ювелирные украшения, сувениры, подняла голову контрабанда.
Особенно серьезные проблемы намечались в США. Владеть золотом частным лицам там было запрещено еще со времен Великой конфискации тысяча девятьсот тридцать третьего года, причем за нарушение грозила кара в виде десяти лет лишения свободы[714]. Тридцать лет назад из карманов «отцов» инфляция и правительство уже «достали» около половины накоплений, и теперь многие «сыновья» с недоумением смотрели, как снова обесцениваются листики серо-зеленой резаной бумаги на фоне иностранных золотых монет и самородков[715].
В сочетании с не слишком успешной войной в Индокитае получилась по-настоящему гремучая смесь. Проклятия лавиной посыпались на администрацию и лично президента Джонсона. В студенческих корпусах и на улицах, на каждом углу городов, на пуговицах одежды молодых людей появились надписи: «Кастрируйте Линдона Джонсона – лишите его грязных детей», «Король Линдон Первый», «Ли Харвей Освальд, где ты – ты нам нужен» или же: «Как быть еврейским президентом» и другие. Ни один президент США в истории страны не подвергался подобной дискредитации[716]. В президентов стреляли, подчас убивали, но такого унижения еще не испытывал никто.
В это время золотая пирамида СССР испытывала только одну проблему. Бреттон-Вудская система начала рассыпаться слишком быстро, и получать в дальнейшем не привязанные к «металлу» кредиты стало невозможно. При первоначальных «инвестициях» в три сотни тонн хранилища партнеров «Восход Хандельсбанк» пополнились всего лишь пятьюстами тоннами вместо плановой тысячи. Учитывая «рухнувший» курс большинства валют, операция уже многократно окупилась, но вошедшее во вкус спекуляций правительство СССР не собиралось останавливаться на достигнутом.
Зимой тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года в Москве была выпущена серия из пяти типов сувенирных золотых десятирублевок весом в восемь целых шестьдесят сотых грамма девятисотой пробы, посвященная победе над фашизмом[717]. Стоили эти нумизматические редкости почти вдвое дороже своей цены в металле. Однако спрос на подобные «рубли» в маленькой Швейцарии оказался феноменальным. Через несколько месяцев в Советском Союзе был выпущен дополнительный, чудовищный по объему тираж монет. На аверсе был изображен Георгий Победоносец с «исторического» герба Москвы, на реверсе – эмблема Ленинградского монетного двора.
Такой странный дизайн был вынужденной мерой. Дело в том, что арабские шейхи, одни из основных покупателей драгоценного металла, имели стойкую аллергию на коммунистические символы в общем и серп с молотом в частности. Похожие проблемы испытывали покупатели в ФРГ и даже Франции. Со слитками все было просто – швейцарцы стирали советские и ставили свои клейма. Но понятно, что с монетами такую операцию проделать невозможно. Поэтому почитаемый среди христиан и мусульман «святой Георгий» был удачным компромиссом. Однако лишь безусловная поддержка Косыгина и Шелепина позволила Юрию Карнауху «пробить» выпуск «неидеологической» монеты в многочисленных кабинетах Старой площади[718].
Результат того стоил. Уже к концу года в среде контрабандистов слово «Георгий» стало нарицательным, в США за монету давали не менее $20[719]. А Юрий Карнаух получил орден Трудового Красного Знамени.
Между тем экономический кризис даже не думал стихать. СССР вполне обеспечивал выплату кредитов и свои оперативные потребности в валюте «Георгиями», и продавать слитки, как бывало ранее, не собирался. Южноафриканские конкуренты полностью прекратить реализацию золота не смогли, однако подобно СССР перевели сбыт в Швейцарию и до предела сократили его объем. Для покрытия платежного дефицита сторонники политики апартеида[720] воспользовались примером своих непримиримых врагов[721]. А именно, наладили выпуск своих золотых монет «Крюгеррандов».
К середине тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года в хранилище Федерального банка США все еще оставалось более десяти тысяч тонн золота. Ни одна страна не стояла даже близко к Штатам по этому показателю. Но… идти против тренда не может даже первая экономика мира.
Биржевая паника, вызванная арабо-израильской войной, оказалась последней соломинкой на спине верблюда мировой экономики. Семнадцатого июля тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года «Золотой пул» рухнул, попытки стабилизации курса доллара при помощи продажи драгоценного металла из запасов были прекращены. Рынок разделился[722]. Банки США, Великобритании, ФРГ, Бельгии и Нидерландов, сохранившие привязку к доллару, обязались не продавать и не покупать золото у прочих государств, в том числе непосредственно у стран-производителей. За это они сохраняли формальное право получать золото по прежней цене тридцать пять долларов за унцию у США. Остальные страны начали определять цену на желтый металл в соответствии со спросом и предложением.
Еще несколько лет назад предпринятая мера оказалась бы эффективным способом «игры на понижение», а то и «воспитания» строптивых. Главные производители золота, ЮАР и СССР, были бы просто вынуждены пойти на реализацию своих немалых объемов в лучшем случае по «твердому курсу», а то и ниже, с бонусом посреднику. Ведь непросто найти оптового покупателя, обладающего нужными суммами. Однако паника частных тезавраторов[723] и отлаженная столетиями логистика швейцарских банков сделали свое дело. Более того, презрев разницу идеологий социализма и апартеида, банкиры легко нашли общий язык и начали координировать свои действия[724]. Цена желтого металла на свободном рынке уверенно пошла вверх. Уже в начале тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года тройская унция «пробила» критический уровень в сорок долларов и останавливаться на достигнутом не собиралась[725].
Осенью тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года не выдержали нервы у финансистов ФРГ. Западная Германия неожиданно для всего мира проявила тевтонскую напористость и вышла из «официального» круга поддержки США[726]. Причем устанавливать «твердый курс» марки по отношению к доллару там не стали, отдали этот процесс стихии рынка. К удивлению многих, это дало блестящий результат – курс немецкой валюты заметно вырос.
Спекуляции набирали обороты, золотой запас США таял, как снег под мартовским солнцем. Весь банковский мир, не исключая крайне заинтересованный Президиум ЦК КПСС, начал считать дни до окончательного краха остатков Бреттон-Вудских договоренностей. Действительно, при такой колоссальной разнице сдержать фиксированную планку в тридцать пять долларов за унцию было невозможно. Более того, перекошенная финансовая система с переоцененным долларом начала давить на реальное производство и торговлю. Особенно обижались арабы. Шейхов мало интересовали зеленые бумажки, да и вообще любая европейская валюта. Им был нужен исключительно драгоценный металл, и цена на нефть начала быстро догонять показатели свободного рынка[727], бросив еще несколько соломинок на хребет верблюда американской и британской экономики.
Собственно, за океаном и без того хватало проблем. В апреле тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года был застрелен Мартин Лютер Кинг. Беспорядки охватили не только негриятнские кварталы, в Вашингтоне дома горели в шести кварталах от Белого дома, а на балконах Капитолия и лужайках вокруг Белого дома разместились пулеметчики. По всей стране сотни человек были убиты, многие тысячи ранены, а на подавление беспорядков бросили сотни тысяч солдат. Только ближе к лету основной накал борьбы удалось сбить, но о полном восстановлении правопорядка говорить не приходилось[728].
Непонятная и не слишком успешная война во Вьетнаме каждый день забирала жизни джи-ай. Легкодоступные наркотики подрывали здоровье. Многие чернокожие солдаты и матросы находились на грани бунта, дошло до того, что в некоторые отсеки авианосцев офицеры боялись заходить без вооруженной охраны. Активные боевые действия свернули, но даже так контроль над ситуацией буквально висел на волоске привычки и дисциплины.
На этом негативном фоне Америка оказалась практически беззащитной перед европейской долларовой атакой. Золотой запас страны упал до пяти тысяч тонн. Правительство было вынуждено публично признать, что в США имеется пятьдесят два миллиарда долларов, а в остальном мире – аж сто тридцать два миллиарда. И физически поменять на золото невозможно даже десятую часть этой колоссальной суммы.
Каждый день уносил из хранилищ Форт Нокса все новые и новые тонны желтого металла через «золотое окно» курсовой разницы. Необычайная острота момента даже не позволяла спокойно дождаться инаугурации недавно избранного тридцать седьмого президента США. В конце тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года, перед самым Рождеством, уходящий президент Линдон Джонсон был вынужден изменить традиции – не принимать важных шагов после избрания преемника.
Свое прощальное телеобращение к нации он начал с хороших новостей. Пообещал десятипроцентный кредит на станки и оборудование для создания новых рабочих мест, аннулировал семипроцентный налог на автомобили. Не обошлось и без привычных посулов вроде снижения безработицы и сокращения федеральных расходов почти на пять миллиардов долларов. А затем призвал к «решительным действиям, которые разорвут порочную спираль инфляции».
Потом посетовал на кризисы, призвал народ США добровольно заморозить на девяносто дней зарплаты и дивиденды, но после красочной похвальбы силой американской экономики и здравым смыслом народа продолжил:
«Кому были на руку эти кризисы? Не рабочему человеку, не инвестору, не реальному производителю капитала. Победителями оказались международные валютные спекулянты. Так как они наживаются на кризисах, они помогают их создавать.
В последние недели спекулянты вели тотальную войну против американского доллара. Стабильность государственной валюты основана на стабильности экономики этой страны, а американская экономика на данный момент – самая сильная в мире.
В соответствии с этим я поручил министру финансов Бару[729] временно приостановить конвертируемость американского доллара, за исключением сумм и обстоятельств, обусловленных интересами финансовой стабильности и с максимальным учетом интересов Соединенных Штатов».
Бреттон-Вудские соглашения были разорваны в клочья. Но к удивлению многих, их «отец» Марринер Экклс[730] воспринял происходящее относительно спокойно. Лишь пожимал плечами, говорил что-то вроде «The economy is fueled by debt» – экономика подпитывается долгом. И кивал в сторону Международного валютного фонда, который как раз в сентябре на ежегодном собрании управляющих в Рио-де-Жанейро принял специальный финансовый инструмент SDR[731], призванный стать новыми деньгами или активом международного валютного резерва.
Однако первое время глобальные идеи Экклса оставались непонятыми. Между тем оказалось, что жители США при отказе от золотого эквивалента пострадали меньше всех, инфляция до них добралась далеко не сразу. Зато зарубежные обладатели тех самых ста тридцати двух миллиардов долларов очень быстро потеряли минимум двадцать процентов. В новом, тысяча девятьсот шестьдесят девятом году золотые слитки начали стоить пятьдесят долларов за унцию[732]. Вот только свободного металла на рынке почти не было, а «Георгии» и «Крюгерранды» прекрасно расходились из учета восемьдесят долларов за унцию. Над мировой экономикой нависла тень кризиса. Психологическая ступенька, которую нужно было одолеть для сохранения доверия к доллару, оказалась слишком высокой, переход в новое состояние – оглушающе внезапным. Но особого выбора у участников глобального рынка не было, по сути, все они оказались в заложниках необеспеченной валюты США и были крайне заинтересованы в ее стабильности.
Против были золотодобывающие страны, прежде всего ЮАР. Кроме того, за процессом наблюдали в Австралии и Канаде, заброшенные золотые прииски которых внезапно стали высокорентабельными предприятиями. Отдельно стояла Франция де Голля, у которой, в отличие от соседей-конкурентов, практически не осталось долларовых запасов. И лишь в СССР к коммерческим интересам добавилась идеология. С подачи ЦК КПСС, в странах третьего мира развернулась широкая информационная программа под простым лозунгом – «не верьте доллару, он дешевеет, требуйте оплату за свои ресурсы в золоте». И надо сказать, это предложение не прошло незамеченным. Даже в полуколониях США серо-зеленые бумажки с портретами мертвых президентов перестали казаться «вечной ценностью». Над мировой экономикой нависла доселе незнакомая, но опасная проблема утраты доверия.