Александр Николаевич скучал под доклад маршала Малиновского. Если бы можно было спать на заседании Президиума ЦК КПСС – он бы обязательно прикорнул прямо за огромным, затянутым зеленым сукном столом, до сих пор хранившим воспоминания о Сталине. Главный кабинет Советского Союза уже давно не щекотал нервы, и тихие шаги за спиной ассоциировались с помощником или референтом, а никак не с призраком прошлого. Товарищи в расширенном составе уже пятый час мусолили курс внешней политики СССР. В который раз – и все с тем же неутешительным результатом. Одного за другим выдергивали из приемной генералов, главных и не очень конструкторов, завотделами ЦК, сотрудников Министерства иностранных дел. Увы, в хитросплетениях зарубежной дипломатии толком не разбирался никто. Даже Громыко[623] за время работы со Сталиным и Хрущевым научился лишь толково выполнять инструкции вождей и ничего нового предложить не мог или не хотел.

Послезнание, полученное от пришельца из будущего, стало для Шелепина суровым испытанием. Это была жесткая ломка незыблемого, очевидного и понятного, всего багажа опыта, накопленного без малого за полвека жизни. Наверное, похожие чувства должен был испытывать истовый архимандрит, внезапно убедившийся в полном отсутствии Бога. Теперь с этим приходилось не только жить, но и работать. Не столько ради себя, хотя такая подленькая мыслишка не раз заползала в сознание, но, отбросив лишний пафос, ради великой страны, построенной немыслимым напряжением сил всего народа.

Однако советские партаппаратчики подобной «прививки» не имели. Всего чуть больше десятка лет назад великий Сталин и его соратники пребывали в абсолютной и неколебимой уверенности в неизбежности Третьей мировой войны, которая должна была открыть дорогу новым революциям и привести к «неизбежному развалу всей капиталистической системы». Собственно, этому догмату не изменил и Хрущев, несмотря на вынужденное признание доктрины «мирного сосуществования» в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году[624]. Даже перед очевидной мощью ядерного оружия он не дрогнул и остался настоящим романтиком, искренне верящим в победу коммунизма во всем мире.

Коммунистическая теория попала в опасную ловушку. С одной стороны, нельзя было отказываться от утверждения, что «водородная бомба в руках Советского Союза – средство сдерживания агрессоров и борьбы за мир». С другой – только новая мировая война давала реальный шанс на победу «единственного верного учения» в Европе. Пытаясь найти выход из логического тупика, Хрущев надеялся получить преимущество при балансировке на грани войны. Но лишь бездарно разбазарил дипломатические возможности, да еще вплотную подвел дело к той стадии, когда ружья начинают стрелять сами по себе.

Еще хуже обстояло дело в армии. Известно, что генералы всегда готовятся к прошлой войне. Так и на этот раз, ставка делалась на массированный бронетанковый кулак, способный проломить дорогу до Ла-Манша сквозь огонь атомных взрывов. Нельзя сказать, что это было неверно в настоящий момент. Просто подобная стратегия становилась невозможной буквально через пятилетку, максимум две, и оставляла за собой горы дорогостоящего, но уже безнадежно устаревшего вооружения.

Мысли вернулись к словам разгорячившегося от доклада маршала:

– …Даже в термоядерной войне необходимо добивать остатки войск противника и закрепляться на занятой территории![625]

– Родион Яковлевич, зачем нам закрепляться в радиоктивной пустыне? – прервал докладчика Шелепин. Невежливо, конечно. Но…«Заколебал, старый дурак!» – про себя обосновал решение Председатель Президиума Верховного Совета СССР.

– Армия легко обойдет очаги поражения…

– Весь десяток тысяч? – ехидно уточнил Шелепин, с интересом рассматривая сильно сдавшего последнее время маршала.

– У нас нет такого количества атомных бомб! – оторопел Малиновский.

Александр Николаевич неожиданно даже для самого себя встал из-за стола и подошел к докладчику. Подхватил красный карандаш, прямо поверх листа закрепленного ватмана, показывающего рост ударной мощи СССР, резко продолжил линию «вправо». Небрежными штрихами обозначил оси и подписал – «Тысяча девятьсот семьдесят пять».

– Сколько боеголовок будет у нас к тысяча девятьсот семьдесят пятому году? – Он обвел глазами Президиум и, не дожидаясь ответа побледневшего маршала, продолжил: – Около двадцати пяти тысяч. Что это значит?!

– Мы наконец-то достигнем паритета с Америкой! – с пафосом заявил Малиновский. Он так и не смог понять, к чему ведет Шелепин.

– Площадь стран НАТО в Европе – полтора миллиона квадратных километров, – с кривоватой усмешкой продолжил Александр Николаевич. – Родион Яковлевич, на каком расстоянии от эпицентра мегатонная боеголовка дает эту, как ее, зону сплошных разрушений?

– Километров шесть-семь[626]… – автоматически ответил маршал. – Но личный состав в боевой технике и бомбоубежищах почти не пострадает уже в трех-четырех километрах!

– Пи-эр-квадрат… Площадь поражения – сто пятьдесят квадратных километров. Вы понимаете?! – Шелепин медленно обвел взглядом Президиум. – Менее чем через десять лет половины наших боеголовок хватит, чтобы в Европе не осталось ничего вообще, кроме пустыни и солдат в танках. Живых мертвецов, которым за пределами бронированной коробки не найти ни еды, ни воды, ни даже годного для дыхания воздуха.

– Территория СССР и США намного больше, – нервно заметил Кириленко[627], качнув редким ежиком волос. – И потом, есть противовоздушная оборона, она перехватит значительную часть вражеских сил.

Шелепин молча написал на закрепленном листе поверх всех диаграмм «35 000:350 = 100». Затем повернулся к столу и продолжил:

– Вот это, – он показал на левую цифру, – количество боеголовок в США. Они недавно в печати сами хвастались. – А это, – он перевел руку правее, – количество городов с населением более пятидесяти тысяч человек[628]. Наших городов! Там люди живут, понимаете?!

По сто боеголовок на каждый город. Конечно, первоначальные цифры были известны каждому из присутствующих. Но вот чтобы в таком неожиданном разрезе… Такое невольно заставляло задуматься. Однако Александр Николаевич и не думал останавливаться.

– Володя, – обратился он к Председателю КГБ, – что ты говорил про особо мощные американские ракетоносители?

– На сегодня в трех позиционных районах на боевом дежурстве шестьдесят Титанов-два[629], – четко доложил Семичастный. – Боеголовка на девять мегатонн, площадь сплошного поражения под тысячу квадратных километров. – Он ощутимо поежился. – Кстати, Пентагон этого особо не скрывает.

– Может, врут? – недоверчиво возразил Мазуров.

– Информацию подтверждают фотографии со спутников. Кроме того, США давно делают подобные авиабомбы, поставить заряд на ракету не слишком сложно.

– Но ведь мы найдем чем ответить! – тихо звякнул медалями Малиновский. – Почти две сотни Р-16[630] на боевом дежурстве, из них треть по шесть мегатонн.

– Десять лет до паритета еще прожить надо! – в свою очередь не сдавался Мазуров. – Уже забыли сорок первый год? Без страха атомного ответа нас давно бы уже раскатали!

– Товарищи! – Шелепин небрежно бросил карандаш в жестяной лоток под стендом и встал за кафедру, оттеснив от нее Малиновского. – Согласитесь, что доводить до абсурда запасы атомного оружия бессмысленно, а планы на середину семидесятых нужно закладывать уже сегодня?

– Насколько я знаю, США опираются сейчас на концепцию «ограниченной ядерной войны», – продолжил аккуратно гнуть свою линию Кириленко. И, заглянув в свои листочки, продолжил: – Они рассматривают стратегии эскалационного контроля или доминирования…

– Эта фигня имеет смысл, пока ракет с гулькин нос, – зло и громко прервал Воронов. – Типа, пока мы вам по городам не врезали, вы наши не бомбите. Лажа это, случайно звезданет не туда, и конец всей доктрине, а следом миру.

Геннадий Иванович хорошо запомнил записки правнука, в которых политики СССР и США представлялись кем-то вроде пацанов в переулке, отчаянно надувающих перед друг другом щеки и угрожающие кричащих: «Щас как дам!» – «А я тебе!» Только у этих драчунов в кармане имелось по бомбе, которой можно разнести весь мир. При этом пришелец из будущего был уверен, что «партия и советский народ всегда выступали за мир во всем мире и разрядку международной напряженности». И искренне не понимал, зачем конфронтация была доведена до такого абсурдного и опасного уровня.

Да что там, ему в голову не могло прийти, что основным рабочим тезисом ЦК КПСС до сих пор являлось сталинское чеканное: «Пока существует империализм, новую мировую войну можно лишь отстрочить, но не предотвратить». Оставалось только радоваться, что до учебников потомков не дошли, к примеру, слова маршала Жукова по поводу программы «открытое небо»[631]: «Нам выгодно принять предложение американцев, нужно разведать их объекты, чтобы нанести удар». Да и сам лидер страны, товарищ Хрущев, не раз пугал с трибуны весь мир стомегатонной термоядерной бомбой: «Пусть это изделие висит над капиталистами как дамоклов меч».

Однако Шелепин не ушел за общий стол, а, привычно оперев руки на трибуну, с пафосом продолжил свою речь:

– Вы готовы «по случайности» уничтожить три четверти людей? Наших граждан, черт возьми?! А если у кого-то нервы не выдержат?! Или произойдет техническая ошибка и ракета «уйдет» в США? Невозможно? А-ха-ха-ха! – искусственно и противно рассмеялся Александр Николаевич. – Будто мало было уже этих ошибок. А тут каждая может вызвать страшный ответный удар!

– У нас такая надежность, что при загрузке ракеты в шахту начальнику караула отдается приказ: при самопроизвольном пуске двигателей первым делом расстреливать ракету из пулемета. – Устинов поправил очки и продолжил: – Вы думаете, зря командиры полков РВСН назначаются напрямую Военным отделом ЦК?

Члены Президиума молчали. Практики с немалым опытом руководства, они прекрасно понимали, как в реальности выполняются приказы и постановления. И какой невообразимый бардак можно обнаружить в самой идеальной военной части.

Шелепин повернулся к Малиновскому:

– Родион Яковлевич, извините. Спасибо, но на сегодня все.

– Вы в Америку войска отправьте! – обидно и подло добавил Полянский[632] вслед поникшему маршалу.

– Дима, ну хватит уже про это! – Устинов примиряюще покачал головой. – Ведь старая история!

– Еще ваш Каманин[633] хорош! Все пороги обил, предлагает вывести ядерное оружие в космос! – парировал Дмитрий Степанович уже в сторону куратора оборонной промышленности СССР. – И не надо мне намеков!

– Да какая разница? Сколько раз можно уничтожить один мир? – прервал начинающуюся перепалку Шелепин, устроившись наконец на своем привычном месте. – И вообще, давайте перерыв на ужин сделаем.

– Пусть сюда несут, только что-то понятно стало. – Микоян окликнул выходящего из зала Малиновского: – Родион, будь другом, скажи там заодно, пусть принесут чаю!

Обычай пить чай на заседаниях новый Генеральный секретарь ввел всего месяц назад. Но он уже крепко прижился, так как напиток неплохо сбивал накал страстей, да и вообще, перекус оказался кстати уже совсем немолодым товарищам.

Впрочем, начавший «заводиться» Устинов даже не стал обращать внимания на суету официантов вокруг стола заседаний, продолжил жестко и категорично:

– Трусы в штатах ощущают угрозу только от наших ракет. Нам США танками не заутюжить. Даже лимонники за своим каналом отсидятся. Надеюсь, все уже поняли, что у нас выбор между капитуляцией и самоубийством? – Он обвел взглядом собравшихся за столом товарищей. Не дождавшись возражений, продолжил: – Их союзники, марионетки НАТО в Европе, только заложники и база для размещения атомного оружия. Они с нами даже разговаривать не смеют, боятся окрика из-за океана! Какая тут дипломатия-фигоматия.

– Увы, угрозой вторжения СССР в Западной Европе пугают постоянно и небезуспешно, – вставил Семичастный, пока Устинов переводил дух. – По нашим данным, до трети жителей Италии и Франции этого опасаются. А в ФРГ почти каждый.

– Дела в Европе запущены в задницу, – продолжил Дмитрий Федорович. – Никита сунулся мордой в тупик, да. И занялся, турист, Ближним Востоком да прочей Азией… Нам еще крупно повезло, что США приняли его суету всерьез и сейчас по уши увязли во Вьетнаме. Но судьба мирового коммунизма все равно решается в Европе!

– Но там действительно тупик! – не удержался Брежнев. – Зато на Ближнем Востоке очень обнадеживающие результаты.

– Это все здорово, но не слишком важно! – Шелепин осторожно отпил небольшой глоток из поставленной официантом чашки. – Пока мы обнимались с Насером[634], франко-немецкий «Союз угля и стали»[635] показал прекрасные перспективы, его не зря в прошлом году слили с ЕЭС и Евроатомом. Практически уверен, что через десять – двадцать лет границы в Европе станут номинальными – без таможенных или административных барьеров для любых товаров.

– Вероятность такого развития весьма велика. – Косыгин поспешил подтвердить своим авторитетом правильность заявления Шелепина, весьма спорного для не посвященных в историю будущего. – Со всем этим надо срочно что-то делать.

Еще бы, «записки попаданца» расписывали этот процесс хоть и не слишком подробно, но весьма красочно. Общее экономическое пространство, полностью открытые границы… Да что говорить, если евро, единую валюту Евросоюза будущего, Алексей Николаевич держал в своих руках? Не без проблем в Европе две тысячи десятого года люди будут жить, но далеко не бедствуя. По крайней мере, из России туда станут уезжать часто и помногу. А вот обратного потока иммигрантов никто не замечал.

Особенно впечатлил Председателя Совета Министров СССР рассказ Петра Воронова про греков будущего. Рабочий день в лучшем случае с девяти до двух, дальше сиеста под навесами кафешек и ресторанов, неспешное потягивание кофе-фраппе. В теории должно было бы быть еще два-три рабочих часа после пяти, но в реальности для большинства «трудящихся» день плавно перетекает в ужин, развлечения, сон. При этом уровень жизни страны вполне на уровне, получше российского. Долги, правда, растут, но это в будущем настолько привычно, что никого особенно не волнует.

Однако глубоко уйти в свои мысли Косыгину не удалось.

– Чепуха! – не выдержал Суслов. – Да в жизни империалисты не договорятся, все равно раздерутся до смерти из-за прибыли.

– Михаил! Именно это я говорил в тысяча девятьсот шестьдесят четвертом, помнишь? – опять перехватил инициативу Шелепин. – Первым возражал, да еще как! Но теперь вынужден констатировать: – Нет, не раздерутся. И хочешь знать почему? – Он обвел взглядом Президиум. – Совершенно правильно Дмитрий сказал только что. Они стремительно теряют самостоятельность! Западная Европа становится сателлитом заокеанских банкиров. НАТО – один из основных инструментов этой политики, нерешенный вопрос ФРГ – останется таковым, потому что это чрезвычайно выгодно США!

– Так и будем с ними договариваться напрямую, как и раньше, – проворчал Брежнев. – Даже у Никиты получалось неплохо с Эйзенхауэром, пока не подорвался со своими бестолковыми авантюрами.

– Возможности договориться с США у нас нет! – отрезал Александр Николаевич. – Они рвутся к мировой гегемонии. Никита страшно ошибался, пытаясь встать с ними на один уровень.

– Саш, я не понял, ты же сам себе противоречишь! – поднял брови «домиком» Брежнев. – И вообще, ты неправ. Не надо принижать роль СССР в мире!

– Ничуть. Америка очень, очень сильна. Но даже они не могут доминировать сами по себе, во всем и всегда. Кишка тонка! Поэтому им нужны союзники. Прежде всего Европа, ведь пройдут десятилетия, пока страны типа Бразилии, Индии или Аргентины смогут играть заметную роль в политике и экономике. Тем более Африка.

– И ты предлагаешь… – опять подыграл опытный Косыгин.

– Сейчас мы своими действиями сбиваем их в кучу, усиливаем лагерь наших врагов. – Шелепин заглянул в свои записки. – Вы думаете, немцы забыли Дрезден? Или французы – расстрел флота в Мерс-эль-Кебир? А японцы – атомные бомбардировки их городов, причем не в военных целях, а для нашего устрашения?!

– Давно пора вбить между империалистами клин! – с воодушевлением подхватил доселе молчавший Машеров. – Саша, неужели ты видишь выход из этого тупика?

– Не совсем. – Александр Николаевич кинул это слово небрежно, почти как решение о награждении какого-нибудь узбекского колхоза орденом Ленина. – Давайте подумаем вместе.

Собственно, к решающему заседанию «комсомольцы» уже давно готовились. Не сказать, что это проходило в глубокой тайне, но, когда из дюжины участников четверо прошли ломку «послезнанием», – это должно было наложить сильный отпечаток на уровень спора. Соперники в Президиуме оказались попросту не готовы к нечестной игре, в которой сторонники Шелепина выступили сплоченной командой.

Однако сбрасывать консерваторов в ЦК со счетов было по-прежнему нельзя. Большинство еще долго останется на стороне сталинской школы. Поэтому столь необходимой оказалась искренняя поддержка остальных членов Президиума.

– Мы давно говорим, что под видом защиты США постепенно, ненавязчиво увеличивают свое влияние… – задумчиво протянул Егорычев. – Но не думал, что это так серьезно.

– Кто на съезде с трибуны распинался про «звериную, хищническую колониальную сущность?» – Воронов в упор посмотрел на Брежнева.

– А еще звучало: «агрессивность и бешеная подготовка к войне»[636]. – Аккуратно и бесстрастно добавил Косыгин.

– Так что делать-то будем? – попытался вернуть товарищей к конструктиву Микоян.

Присутствующие за столом вершители судеб одной шестой части суши притихли. Одно дело критиковать, и совсем другое – предлагать принципиальные идеи, наверняка весьма далекие от привычного курса партии. Ошибка могла стоить слишком много, неизвестно, когда соратники припомнят сказанное. Впрочем, молчание не затянулось.

– А хватит думать-то, – рубанул сплеча давно точивший зубы на военных Полянский. – Наладим нормальные отношения со всеми странами Европы. Прямые, без участия США. И вообще, роль Америки следует последовательно принижать. Вот скажите, почему гордая Бельгия хуже их?!

– Большая задача… – задумчиво протянул Мазуров. – Но это может дать результат.

– Это полностью противоречит нашим прежним принципам! – возмутился Суслов. – Ведь Сталин принципиально имел дело только с первыми политиками мира, именно так он вывел СССР на один уровень с ними!

– Скажи спасибо Никите! – буркнул Косыгин и, отодвинув подальше пустую чашку, продолжил: – Он постарался так, что теперь никто с нами разговаривать не хочет. Нам что теперь, спокойно смотреть, как Джонсон своих должников заглатывать будет?

– Товарищи! – обратил внимание на себя Шелепин. – Думаю, нам придется вернуть времена многополярного мира. Давайте смотреть на вещи реально и не лгать себе, хотя бы за этим столом. Догнать и перегнать США мы не сможем. Но мы просто обязаны оторвать у США союзников в Европе, а лучше во всем мире.

– Многополярный… – Микоян с легким акцентом покатал слово на языке. – А что, мне нравится! Но, Саша, мы не сможем стать в нем лидером!

– Единственным лидером не станем, это факт. – Александр Николаевич откинулся на спинку стула и устало продолжил, глядя поверх голов: – Но сегодня мы обязаны решить иную задачу. А именно не допустить безоговорочного доминирования США. Пусть даже сложатся третий, четвертый, десятый полюс силы. У нас тогда будет хотя бы возможность маневра. Не глухая стена, как сейчас.

– Саша, мне кажется, что ты упускаешь из виду революционные процессы в развивающихся странах, – начал критику Брежнев со своей привычной полуулыбкой. – На Кубе Кастро очень хорошо начал, вьетнамские товарищи дали достойный отпор империалистам. Вот-вот загорится весь Индокитай, еще хорошие перспективы по Конго и Боливии. Даже на Филиппинах близка победа коммунистов.

– Так прекрасно! – развел руками Шелепин. – Мы постараемся им помогать даже больше, чем сейчас! Но ты же понимаешь, что полностью они смогут укрепиться хорошо если только лет через десять. За это время Европа окончательно превратится в неприступную крепость американского империализма.

– Помогать?! – Леонид Ильич даже не стал скрывать недоумение. – Я опять тебя совсем не понимаю.

Вообще говоря, Брежнев не понимал гораздо больше, чем казалось окружающим. Сторонник компромиссов и мирного урегулирования[637], он всегда боялся увидеть в лице Шелепина и Устинова с Вороновым последовательных и опасных сторонников «классового подхода» к внешней политике, способных довести дело до большой войны ради возвышенных идеалов братской помощи какому-нибудь Вьетнаму или Китаю. Даже свою речь на съезде Леонид Ильич сделал чересчур агрессивной в расчете на одобрение молчаливым большинством бывших сталинских выдвиженцев. А в итоге из него делали чуть ли не «ястреба»!

Первый секретарь не понимал, как известные всему ЦК сторонники «твердой руки и жесткой линии» умудрились сменить свои убеждения на прямо противоположные. Сначала он подозревал тактический ход в предсъездовской борьбе. Потом – хитрость, временное отступление в международной политике. Но чем дольше, тем дальше заходили тектонические сдвиги в работе Президиума. Брежнев кожей ощущал тяжелый груз тайны, вязким пологом окутавшей происходящие события, но не мог даже представить ее смысл. В конце концов, Леонид Ильич попросту запутался в выводах и решил «плыть по течению».

Тем временем Александр Николаевич продолжал:

– Может ли упрекнуть нас капиталист, если мы продадим оружие партизанам? Или поменяем его на бананы? – Переждав дружный смех, Шелепин продолжил: – Но тут нам надо быть последовательными и говорить: «Хотите купить? Да пожалуйста, сколько угодно». И так всем желающим. Кстати, бананы свои тоже жестко требовать сполна, а то нас уважать не будут.

– Я уже вплотную занимаюсь возвратом кредитов, – вставил Микоян. – Надо сказать, Никита раздал слишком много, так что все получить будет проблематично.

– Считаю, что нужно требовать выполнения договоров даже ценой разрыва отношений, – подтвердил Косыгин. – У нас полки магазинов пустые, а Насер с феллахами на наши деньги заигрывает. Но даже колхозов при этом не создал!

– А если переметнется к Штатам? – спросил Демичев.

– Будем точно знать, что продажная сволочь, – как всегда, припечатал Воронов. Послезнание не позволяло строить особых иллюзий о перспективах арабского мира. – Или вы собираетесь гниду кормить, пока не сдохнет?

– Это Хо Ши Мина не купить. За Кастро уже не поручусь. А Насер продастся, нет, подрядится в аренду к тому, кто больше даст. – Алексей Николаевич не скрывал раздражения. – В то время как политика неоколониализма уже принесла США огромные, непомерные деньги. Посмотрите, как они начали подчинять силой доллара чужие экономики, дальше будет только хуже.

– Вообще, за каким рожном мы три миллиарда в Египет вбухали? – подлил масла в огонь Егорычев. – Лучше бы из этих ракетных установок еще один пояс ПРО вокруг Москвы отстроили[638].

– Николай, ты не горячись, – чуть осадил своего соратника Шелепин. – Получим мы с них все обратно.

– Но на одной только дипломатической игре нам все равно не удержаться. – Микоян был уже озабочен будущим. Среди присутствующих именно у него имелся самый большой опыт международного общения, и Анастас Иванович не сомневался, что именно ему придется вести переговоры. – Капитализм циничен. Надо понимать, с нами будут разговаривать не на языке ультиматумов и угроз только в том случае, если мы сможем предложить что-то необходимое. Опять, как в тридцатых, погоним лес и целлюлозу эшелонами за границу?

– У нас нет выхода. – Косыгин поднял руку, прося нетерпеливых подождать с возражениями. – Как бы это ни было обидно, но мы стоим перед необходимостью срочного перевооружения промышленности, по сути второй индустриализации. Так что либо мы используем для этого недавно открытые, огромные, можно сказать, несметные месторождения нефти и газа, либо нас постепенно задвинут в угол и раздавят.

– Погодите, а секретность? – внезапно спохватился Семичастный. – Если продадим оружие хоть кому, рано или поздно образцы окажутся в США.

– Да много ли у нас оружия, которое действительно интересно Пентагону? – махнул рукой Устинов. И сам удивился сказанному.

Не раз Дмитрию Федоровичу приходилось сурово карать подчиненных за нарушение строжайшего режима секретности. Поддерживать введение новых, все более драконовских мер маскировки и охраны стратегических объектов. Да что там, год назад за высказывание подобных взглядов на Президиуме недолго было вылететь на ответственную дипломатическую работу куда-нибудь в независимый Камерун. И он сам первый проголосовал бы за подобное решение!

Но теперь над Устиновым висела мысль о скорейшем перевооружении с использованием электроники. Игрушки из будущего завораживали, они сулили возможности создания военной техники, рядом с которой существующее вооружение покажется никчемным хламом. Воображение уже рисовало бортовые ЭВМ самолетов и кораблей весом в пару килограмм, спутниковую систему наблюдения в реальном времени, боевых роботов и прочие чудеса. Поэтому охранять надо будет секреты новых заводов по производству электроники, а не оголовки ракетных шахт, прикрытые стопятидесятитонными плитами. Проекты мобильных пусковых РВСН оказались куда реальнее, чем коммунизм Никиты Сергеевича.

Да и вообще, с подобным оружием можно всерьез думать о стратегической противоракетной и противовоздушной обороне. В космосе и на земле. Даже Александр Николаевич намекал, что создание подобной системы вполне возможно. Стоит лишь надежно защититься от атомной угрозы, и… Победа будет за нами!!! Можно будет снова думать о мировой войне как локомотиве мирового революционного движения! А значит, в который раз подтвердится теория товарища Сталина. Нужно только подождать[639]. Впрочем, об этом можно подумать потом, на Президиуме не стоит упускать обсуждения.

– Еще лучше помогать не вождям, а агентам влияния. – Шелепин ввел очередной термин из лексикона пришельца из будущего. – Посмотрите, сколько вреда приносят бестолковые писаки и маратели холста? Они даже денег не просят от врагов, за идею, гады, стараются. Вот уверен, есть подобные недовольные и на Западе, им копейку подбросишь, а пользы как от ракетного дивизиона.

– Прекрасная идея, кстати. – Тут Председатель КГБ ничуть не лукавил, поддерживая друга. – Вот взять, к примеру, хиппи, пацифистов или хаббардистов. Надо им помочь аккуратно, главное, чтобы у нас эта зараза сильно не разгулялась.

– Да вы в своем уме вообще?! – Суслов чувствовал, что земля буквально уходит из-под ног. – Это категорически противоречит всем нашим принципам! Нельзя ими поступаться!

– Михаил! – Шелепин обернулся к главному идеологу партии. – А при чем тут принципы? Это оружие! И принципы не мешали Сталину делить с Гитлером Польшу или продавать ему сливочное масло.

– И чем это кончилось для него? – огрызнулся Михаил Андреевич. – Повторить хочешь?

– Только что ведь говорили, что с появлением ядерного оружия мир изменился. – Егорычев был преисполнен энтузиазма. – Война по сценарию сорок первого года невозможна. Да и основной противник сейчас за океаном.

– Товарищи, уже девятый час! – напомнил председательствующий Микоян. – Может быть, отложим на завтра?

– Можно я тогда завершу? – обратился к нему Шелепин. – Зафиксировать результат необходимо, зря, что ли, спорили весь день?

Не особо церемонясь, он все же дождался разрешающего кивка, встал, постучал ручкой по краю чашки, привлекая внимание, и произнес:

– Думаю, сегодня мы все в деталях не решим. Поэтому прошу голосовать в общем. Кто за начало новой «большой игры»?[640] Или СССР будет дальше жить изгоем на краю мировой политики? – Оглядев Президиум, Александр Николаевич продолжил тихо, едва слышно: – Еще не поздно это сделать без больших жертв!

Однако последние слова были услышаны, решение «прошло». В последнюю очередь свои руки подняли до крайности недовольные и даже обиженные Суслов и Кириленко. Но эскалировать разногласия до пленума они все же не стали. Полезное правило соглашаться с мнением большинства слишком глубоко впиталось в регламент заседаний Президиума ЦК КПСС[641].

…Спустя месяц мировая пресса начала взахлеб описывать подробности необычайно длительного и плодотворного визита президента Франции де Голля в СССР.

…У первого секретаря ЦК коммунистической партии Словакии Александра Дубчека была небольшая слабость. Он любил по утрам пить крепкий и в то же время сладкий кофе со сливками. Такой не делали в партийных буфетах, повара берегли здоровье руководителей Чехословакии. Но что может быть лучше большой кружки ароматного напитка под несколько вчерашних кренделей со сливой? Остатки сна уходят с каждым глотком, голова начинает работать четче и быстрее. Сегодня она снова понадобится, в партии неопределенность, раздрай и шатания.

Полгода назад казалось, что дни Антонина Новотного[642] на посту первого секретаря сочтены. Друг Хрущева вызвал резкую антипатию у нового лидера СССР и, по сути, стал «хромой уткой». Соратники мигом припомнили ему все, начиная от участия в репрессиях пятидесятых и заканчивая деятельностью сына Новотного в общенациональной фирме «Артия», которая специализировалась на торговле предметами искусства. Да так, что девяносто девять процентов бюджета уходило на чехов-художников, оставляя их словацких коллег без средств к существованию.

Но уже весной сам Брежнев явно перестал контролировать ситуацию, хоть и сохранил номинальный пост. Чего ждать от нового Генерального секретаря Микояна, за спиной которого маячит парадоксальная фигура Шелепина? Возвращения к страшным временам Готвальда[643] или наоборот, есть надежда на дальнейшие реформы? Централизации или федерализма? Слухи доходили до крайности противоречивые, они же служили великолепным питательным бульоном для интриг и подковерных битв за лидерство в стране.

Дубчек еще раз постарался припомнить детали дружеской беседы с новым президентом СССР, которая состоялась на торжественном банкете по завершении XXIII съезда КПСС. Дело тогда было уже к ночи, выпили изрядно. Говорили много, о разном, было весело и легко. И потянул же черт за язык, сказать о «социализме с человеческим лицом». Однако Шелепин от темы не ушел, наоборот, начал задавать удивительно конкретные вопросы по возможностям децентрализации планирования, хозрасчету и даже небольшим частным предприятиям. Неожиданно оказалось, что Александр Николаевич понимает проблемы реформ куда глубже гостя из Чехословакии!

Ох, как неудобно было отговариваться общими словами. Пришлось сделать вид, что перебрал водки, и перейти на более «застольные» темы. Но нельзя забыть, как странно посмотрел тогда президент СССР прямо в глаза, будто все взвесил и принял какое-то решение… И вот теперь остается только гадать, прошел ли «товарищ Дубчек» проверку. Хотя была ли она на самом деле? Вспомнил ли о своих вопросах наутро Шелепин, который к ночи едва стоял на ногах от выпитого?

Александр с сожалением отставил в сторону опустевшую кружку. Ближе к обеду придет домработница, приберется, заодно и помоет посуду. Увы, огромная, заполненная дорогой мебелью стометровая квартира, по сути, пустовала. Анна и трое сыновей пока не могли окончательно расстаться с еще довоенным домом по улице Misikova, что в тихой Братиславе, на покрытом садами холме Славин. Но последнее время Дубчеку все чаще приходилось жить в Праге, ситуация была такова, что ее страшно становилось «отпустить» даже на час, не то что на день или на неделю.

Перекинув через руку пиджак, Александр быстрым шагом вышел в прихожую. Мелькнула мысль – это не по малометражке ходить, от столовой до дверей добрый десяток метров. Он на секунду замешкался перед массивной вешалкой темного дерева, даже продекламировал вслух, отчаянно перевирая оригинал:

– Брать шляпу иль не брать, вот в чем вопрос.

Привычка к жизни в консервативном СССР[644] подталкивала руку к мягкой темно-бежевой плетенке с узкими полями, но западноевропейская мода настаивала – без головного убора современнее и моложе. Это не последний аргумент в сорок пять лет, и шляпа осталась висеть на своем месте. Тем более, пешком ходить не придется – у подъезда уже наверняка стоит служебная «Татра Т603», водитель с непонятно зачем приставленным охранником неспешно травят последние анекдоты…

Дверь закрылась с мягким, тяжелым лязгом стали. Неведомый довоенный хозяин квартиры явно знал толк в безопасности, новая власть тут сменила только секретку замка. Впрочем, это понятно. Дом не из простых, а этот подъезд вообще наособицу, всего по две квартиры на этаже, да в дополнение к парадной лестнице пристроен узкий черный ход, впрочем, давно и прочно заколоченный. Пора поторопиться, через полчаса в Чернинском дворце[645] будет ждать Степа Червоненко, не зря же вчера этот переведенный из Китая балбес прозрачно намекал на существенные перемены в курсе КПСС.

Слегка придерживаясь рукой за роскошный широкий поручень, Александр бодро застучал каблуками вдоль художественной ковки ограждения. Однако хорошего настроения хватило ненадолго. По чуть стершимся ступеням между первым и вторым этажом едва ли не на весь пролет расплылось огромное пятно масла. Легкий запах жженых семечек не оставлял сомнений в его происхождении.

– Чертовы домработницы! – непроизвольно вырвалось у Дубчека. – Совсем обленились, нет чтобы убрать сразу!

Поднимавшийся навстречу солидный господин в темном старомодном костюме лишь потыкал в расплывшееся по стертым ступеням пятно концом трости и укоризненно покачал головой. Затем, здороваясь, приподнял не по погоде тяжелую шляпу. Александр ответил легким кивком и посторонился, не оттирать же от перил пожилого человека. Тем более не хотелось пачкать обувь в масле. Встречный господин, увидев, что занимает проход, поспешил подняться по чистому краю лестницы, тяжело дыша и налегая на перила. Достигнув площадки, он вежливо отошел на шаг и остановился передохнуть, отирая пот со лба огромным носовым платком.

Но едва Александр решил сделать шаг вперед, на чистое место возле ограждения, как сильный удар снизу, под колени, выбил ступеньку из-под ног. В попытке задержать падение гладкие подошвы туфель бессильно скользнули по маслу, а рывок за плечи довершил дело. Дубчек с криком полетел спиною вниз на лестницу. Сильнейший удар вышиб дух, заставил неуклюже барахтаться на скользких бетонных ребрах.

Ничего больше сделать он просто не успел. Сильные руки обхватили сзади голову первого секретаря ЦК КПС, вздернули ее высоко вверх, затем, с силой упершись в плечи, загнали затылок в край ступени. Так, что кость ответила глухим хрустом. Резко побелели глубокие залысины с острым хохолком оставшихся волос посередине…

Внезапно помолодевший господин быстро приложил руку к шее бьющейся в агонии жертвы, проверяя пульс. Но ничего разобрать не успел: снизу хлопнула дверь, привлеченная криком консьержка спешила на помощь. Мешкать было нельзя, поэтому киллер скинул измазанные в масле ботинки на ребристой каучуковой подошве и сунул их в вытащенный из кармана пластиковый пакет. Затем мягко, в одних носках, побежал наверх, так и не замеченный спешившей на помощь женщиной. Под ее громкие вопли убийца отработанным движением просочился через заваленный хламом выход на чердак, спокойно потратив при этом десяток минут на возвращение проходу давно заброшенного и засыпанного пылью вида.

Через полчаса он уже нервно избавлялся от следов масла на обуви и костюме в заблаговременно снятой квартире в одном из соседних подъездов. Окончательно киллер успокоился после сообщения по радио о том, что Александр Дубчек скончался в машине «скорой помощи», так и не придя в сознание.

Поздно вечером престижный дом по улице Мостецкой покинул молодой человек с легким дерматиновым чемоданчиком в руках. Перед уходом он любезно распрощался с консьержкой, выслушал от нее весьма отдаленную от реальности версию «ужасных, кошмарных событий», с улыбкой посочувствовал «бедной Марте, которая чуть не потеряла сознание, когда увидела несчастного пана Дубчека, еще живого, всего в крови». Более никаких воспоминаний убийца о себе не оставил.

Нелепая смерть первого секретаря Словацкой компартии вызвала немалый переполох в тихой и местами провинциальной Праге. Расследование было длительным, тщательным, но не слишком профессиональным. Сказывалось отсутствие практики. Приглашенные из ГДР и СССР эксперты не добавили ясности. Мнения расходились, даже прорисовка трассы падения не давала однозначного результата, так как о положении тела после падения оставалось только догадываться по противоречивым свидетельским показаниям. Объяснить повреждения головы Александра Дубчека в теории можно было естественными причинами, но и версия профессионального убийства оставалась более чем вероятной.

Больше надежных улик не обнаружили. По месту преступления потопталась изрядная толпа жильцов и врачей. Консьержка и водитель с охранником не видели, чтобы кто-то посторонний выходил или заходил в подъезд. Лестница черного хода была покрыта толстым слоем пыли. По теории было возможно проникновение через чердак, но и там ничего особенного не нашли, кроме высоких куч старого хлама и голубиного помета да многочисленных следов непрофессионалов из пражской полиции. Подробный и вдумчивый опрос всех возможных и невозможных свидетелей в ближайшей округе выявил не менее трех десятков потенциальных подозреваемых, из них двоих найти так и не смогли.

Параллельно сыщики начали перетряхивать всех жителей и посетителей, пытаясь выяснить, кто разлил масло. Но тут оказалось, что журнал учета велся консьержкой крайне небрежно, и установить по нему «прошедших» по лестнице можно было лишь очень приблизительно. Показания путались, а использовать жесткие методы допроса проживающих в таком доме товарищей посчитали не слишком разумным даже по столь экстраординарному поводу. Для порядка арестовали (а позже посадили на пару лет) консьержку, которая, вместо того чтобы убрать масляное пятно своими силами, спокойно дожидалась прихода уборщицы. В конце концов на зашедших в тупик следователей надавили сверху, и смерть Дубчека признали несчастным случаем. Так было намного удобнее практически для всех. На этом официальное расследование завершилось.

Напротив, среди политиков и журналистов нашлось множество желающих оспорить выводы специалистов. Словаки обвиняли чехов, консерваторы реформаторов, акулы пера искали любовниц и даже коммерческий интерес. Не остались без внимания западные спецслужбы. Кто-то приводил в пример разработанное в ЦРУ десяток лет назад покушение на Чжоу Эньлая[646]. Другие припоминали покрытый туманом нестыковок выстрел в Далласе. Третьи многозначительно кивали на Степана Бандеру. Однако про вездесущий КГБ вспоминали обычно в контексте «не уследили, позволили врагу расправиться в убежденным коммунистом и верным союзником».

Действительно, после оглушительно конфуза с убийством Степана Бандеры молодым чекистом Богданом Сташинским[647], которого наградил в Москве орденом Красного Знамени лично Шелепин, Президиум ЦК КПСС наверняка не санкционировал бы даже явно целесообразную акцию. Поэтому Семичастному пришлось вместо пистолетов и сложных ядов использовать деньги и строжайшую конспирацию. Причем таиться от своих пуще, чем от чужих. Впрочем, даже жизнь первого секретаря ЦК стоит не слишком дорого, если удастся выйти на настоящего профессионала своего дела.

Почти полгода ушло у нового начальника Службы «А» первого Главного управления генерал-майора Музыкина на установление необходимых контактов. Более того, договаривался с исполнителем он лично, для чего пришлось провести почти месяц в Риме. Но работа не оказалась напрасной. Свой первый орден Ленина товарищ Музыкин получил только зимой, без всякой помпы и торжественности. Никому не пришло в голову связать это награждение с уже подзабытой смертью Александра Дубчека[648].

Тем временем официальная политическая жизнь следовала древнему принципу «король умер, да здравствует король». Вскорости первым секретарем ЦК КПС был избран Василь Биляк[649], занимавший активную «антиновотновскую» позицию. Однако конфликт в ЦК не успел толком разгореться. Приехавший на похороны Дубчека Александр Николаевич Шелепин приватно, но настоятельно посоветовал первому секретарю ЦК КПЧ и президенту ЧССР Антонину Новотному «в память о выдающемся соратнике» принять наиболее важные требования «братской республики», включая «федеральное» разделение КПЧ и КПС.

Однако ни о какой отмене цензуры печати и телерадиопередач не могло быть даже речи. Рекомендованный курс был простым – больше экономической свободы при сохранении жесткой идеологической линии.

Практически все следующее десятилетие партийная элита Чехословакии была занята разделением полномочий и отладкой взаимодействия между сельскохозяйственным востоком и промышленным западом, причем все это под недреманным оком «старшего брата» – КПСС. На большее сил попросту не хватало.

После почти одновременной смерти в тысяча девятьсот семьдесят пятом году первого секретаря Антонина Новотного и президента Людвига Свободы, взлетевшего на этот пост с подачи Хрущева, к власти в Чехословакии пришел тихий, но весьма эффективный реформатор Олдржих Черник[650]. Уже через несколько лет КПЧ стала лишь одной из многих партий… Закончилось это все вполне прогнозируемо – почти незаметным распадом на два независимых государства, Чехию и Словакию[651]. Президентом последней стал один из соратников Александра Дубчека – Густав Гусак[652], который, заручившись поддержкой Москвы, умудрился оттеснить в сторону друга Биляка.

…Поначалу у посвященных в тайну будущего в головах не укладывалось, как «наш Саша» мог предать, да еще настолько опасно. Но не доверять словам Петра Воронова смысла не было. Этот момент своей истории он помнил четко, в деталях, хотя и излагал по откровенно антикоммунистическим книгам типа «Аквариума» и «Освободителя» какого-то Резуна-Суворова. Последнего даже удалось отыскать в Киевском командном училище, теперь для него путь в «органы» был закрыт навсегда. Пусть служит в танковых войсках, глядишь, к пенсии вырастет до хорошего полковника.

Окажись во главе Пражской весны кто-нибудь типа Смрковского или Кригеля[653], это можно было бы понять и как-то изменить грядущее без экстраординарных мер. Но Александру Дубчеку циничного предательства простить не могли и не хотели, поистине, худшие враги – бывшие друзья. А уж после съезда, когда «наш Саша» сполна продемонстрировал Шелепину свое непонимание складывающейся ситуации, последние надежды «может, ошибка, одумается» растаяли как дым. Председатель КГБ со спокойной совестью начал раскручивать механизм смерти. Да и как можно иначе бороться с безграмотным изменником, которого все в СССР искренне считали верным другом? Ведь на раскачку, проверку и сбор доказательств времени не было, уже зимой шестьдесят шестого спасать Новотного кадровыми перестановками окажется поздно. Со стихией улицы бороться можно только танками.

К сожалению, пришелец из будущего слишком плохо учил историю. Он попросту не знал, что именно Брежнев фактически поставил «нашего Сашу» первым секретарем на январском пленуме ЦК КПЧ тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года[654]. И безжалостно убитый Александр Дубчек расплатился жизнью за личную кадровую ошибку Леонида Ильича в ином мире. Трагическая и бессмысленная случайность, помноженная на обычную для сталинских выдвиженцев неразборчивость в средствах. Не первая и, увы, не последняя.