Альма с первого взгляда узнала Пуссена. Накануне они уже встречались глазами среди ветвей бульвара Тампля.

И вот они идут впятером по пустынной улице.

Фонарь Альмы освещает лицо плотника. Он дышит ровнее, но не решается взглянуть на неё. Она явно добралась до Парижа вместе с Жозефом Мартом. Не может быть, чтобы он случайно встретил обоих в одном месте. К тому же два года назад они одновременно пропали в волнах у пиратского острова Закхея. Пуссен боялся, что они утонули. Но они живы и, возможно, не расставались с того дня.

Главнейший страх арестованного – быть забытым. Пуссен слишком много выстрадал среди английских каторжников, свезённых в Сиднейский залив, когда его называли Пегги Браун. Он старается бодриться. Благодаря Альме кто-нибудь да узнает, что его взяли. Она предупредит Жозефа. Пуссена наверняка будут допрашивать в полицейском участке, и они найдут предлог, чтобы прийти поговорить с ним. Он хотя бы сможет передать им свою тайну: сообщить, где находится корабль с сокровищем.

Идущий во главе комиссар Фарадон сворачивает в переулок направо.

– Куда мы? – спрашивает один из подчинённых.

Они проходят мимо дремлющих вокруг пробитой бочки людей. Говорят, мародёры выкрали из монастыря Святого Лазаря уйму вина. Вероятно, вот они, последствия грабежа. В обычное время комиссар забрал бы их всех, но этой ночью он хочет сделать всё, что нужно, как можно незаметнее, и вернуться в своё укрытие.

Пуссен за его спиной вдруг осознал, что его не обыскивали. В кармане он чувствует кошелёк с монетами, полученными от часовщика с бульвара Тампля, и две оставшиеся золотые капли величиной с фиги. Остальное золото ждёт его в развалинах корабля на песчаной отмели Мазербэнк.

Двое конвойных вдруг разом замирают. Прогулка длилась не больше четверти часа. Они поднимают головы. Альма с Пуссеном тоже.

– Чего вы встали? Вперёд!

Никто не шевельнулся. Улица Башенок вывела на площадь, где перед ними встала исполинская тень. Один из конвойных что-то пробормотал.

– Пошли! – приказывает ему комиссар.

Ноги у Жака Пуссена ватные. Бастилия. Веками эта тень с восемью зубчатыми башнями была главным ужасом французов, являлась им в кошмарах. Государственная тюрьма, где исчезали без суда.

Фарадон заставляет процессию двинуться дальше.

Глаза Альмы глядят выше башен. Она наконец-то видит небо. Площадь широкая – будто поляна посреди города. Они вышли из нагромождения тесных улиц, и всё кажется ей уже не таким мрачным. Сверкают тысячи звёзд.

Шагающий рядом Пуссен видит лишь черноту растущей впереди крепости, отвесные стены, ночных птиц, пропадающих в бойницах. Некоторые узники прожили под этой каменной грудой всю свою жизнь, пока их не похоронили под стеной такой же тёмной ночью.

Процессия останавливается у ворот. Через считаные секунды Пуссена поглотит мрак.

Четыре века назад, после чёрной чумы, Бастилия защищала короля от парижан на случай их мятежей. А превратившись в тюрьму, стала символом его абсолютной власти над народом.

Альма чуть опускает лампу, чтобы про неё забыли. Сейчас с Пуссеном расставаться нельзя. Комиссар стучит в ворота чугунным кольцом.

Тишина.

Слева от рва Бастилии их отделяет ряд домишек. Конвойные настороже. Они следят за арестованным. Приговорённый всего опаснее, когда конец уже близко.

– Кто идёт?

Из-за толщи дерева голос звучит глухо.

– Королевский указ, – отвечает комиссар.

Это стандартный обряд, когда приводят узника, которого нужно принять тайно. Даже не открылось узкое окошко на высоте глаз. Стражники не имеют права смотреть на лицо нового узника.

И снова ожидание. Дверь приотворяется. Караульные – в синих плащах с капюшоном, который служит им шорами. Ни слова. Когда заключённого вводят в первый двор, они отворачиваются.

Пуссен с конвоем минуют проходной двор. Они идут мимо складов, конюшен, солдатских казарм. Всё будто спит. Перед двойным подъёмным мостом они останавливаются.

– Ждите здесь.

Время течёт. Альма стоит, глядя вниз. Кажется, про её существование все забыли.

– Мне нужно идти. – Комиссар Фарадон вдруг заволновался. – Оставляю узника вам. Вернусь завтра в полдень.

Солдат даже не утруждает себя ответом. В любом случае без его помощи комиссар не уйдёт. Повисает тишина. Слышно, как шипят капли масла на горячем металле лампы.

У Пуссена сводит живот. Он смотрит на поднятый мост. И не может себе простить, что сам полез в волчью пасть. Но кто же волк? Кто разгадал его замысел?

– Чего мы ждём? – спрашивает комиссар.

– Я послал разбудить коменданта.

– Зачем? Вы могли уведомить его, дождавшись утра.

– Обычно он не принимает новых узников.

– Что-что?

Тот мост, что поуже, для пешеходов, наконец опускается. Им, должно быть, управляют в темноте призраки. Пятно света приходит в движение, пересекает ров, проникает в очередной двор. Мы всё ещё снаружи Бастилии, в череде окружающих её укреплений.

Второй двор меньше. Слева последние ворота ведут к большому подъёмному мосту в саму крепость. Справа – симпатичный дом коменданта: живая изгородь из самшита с вощёными листочками, кипарисы, запах роз. Над крыльцом горит факел. Кто-то спускается по ступеням и идёт к ним в шлёпанцах поверх шёлковых чулок. Это сам комендант.

– Комиссар?

– Господин комендант.

Они знакомы. Бастилия находится в том самом округе, полицией в котором ведает Фарадон. Что до маркиза де Лоне, он вяло руководит знаменитой тюрьмой уже тринадцать лет.

– Который час? – спрашивает он, прикрываясь рукой от света лампы.

Ему пятьдесят, глаза сидят глубоко, подбородок острый. Тонкие волосы закрывают уши. Вскочив с постели, он не успел надеть парик. На правой щеке отпечатались складки подушки.

Комиссар протягивает ему «письмо с печатью». Тот утыкается в него носом, разбирая.

– Откуда приказ? Я думал, король решил отказаться от этих писем.

Несколько дней назад, желая угодить Учредительному собранию, король послал зачитать перед ним проект декларации об отмене внесудебных арестов. А пока что комендант де Лоне как может избавляется от узников Бастилии. Десять дней назад маркиза де Сада отправили в Шарантон, под тем предлогом, что он кричал из окна башни всякие мерзости. На самом деле с начала года в крепости прибавился лишь один новенький, но это был Ревейон, владелец мануфактуры по соседству, пострадавший от мятежа собственных рабочих. Он пришёл в Бастилию сам, чтобы толпа его не убила, и через пару недель его отсюда выставили.

– Отправьте его в другое место, – говорит де Лоне, показывая на Пуссена. – В городе хватает застенков.

– Тюрьму Ла-Форс во время последних событий захватили и разграбили, а в Шатле не осталось ни одной свободной камеры.

Маркиз де Лоне чешет ухо. Всё его пугает. В прошлую ночь он наблюдал со стен крепости, как горят городские заставы. Он повторяет снова:

– Мне сказали никого не принимать и ждать королевского приказа.

– Ну так прекрасно, сударь. В этом письме – королевский приказ.

Комиссар настаивает, понизив голос:

– Сударь, за эту услугу вас вознаградят. Дело государственной важности. Завтра в полдень я приведу человека, который допросит его прямо в камере.

Но комендант де Лоне уже не слушает. Он изумлённо замер перед Альмой, стоящей среди мужчин с луком через плечо, прямой, как подсвечник.

– А она что?

Комиссар будто тоже её только заметил.

– Это светильщица, которую я нанял. На улицах неспокойно.

Комендант поворачивается к сопровождавшему их стражнику в синем капюшоне.

– И мы, значит, пускаем её внутрь?

Де Лоне взрывается.

– Мы с вами где? В городском парке?

Альма спокойна, почти горда своим подвигом.

– Выведите её отсюда! Давайте, выводите.

От крика Пуссен вздрогнул, толкнув Альму. Фонарь качается на конце шеста.

– Мазербэнк, – говорит Пуссен.

– Кто это сказал? – спрашивает де Лоне.

Глаза коменданта округлились. Он с любопытством подходит.

– Мазербэнк, – повторяет Пуссен.

– Да что это? Брань? Богохульство?

Стражник, хотевший уже хватать Альму за руку, не решается пошевелиться.

– Может, это по-английски, – смущённо замечает Фарадон. – Он прибыл из Англии. Меня просили этого не говорить.

– Так почему говорите? Вы обыскали его, комиссар?

Молчание.

– Ну так обыщите же!

Всю одежду Пуссена тщательно прощупывают. Его крутят, как тряпичную куклу.

– Мазербэнк, – тихонько повторяет он, шатаясь.

Между делом узник бросает Альме отчаянные взгляды.

– У него ничего нет, – говорит стражник.

Вновь неподвижный Пуссен, едва отдышавшись, медленно произносит:

– Жозеф должен найти Мазербэнк.

– Пусть он замолкнет! – кричит комендант. – Кто такой Жозеф? О чём он вообще?

– Мазербэнк, – последний раз выдыхает Пуссен.

– Ты замолчишь или нет? С кем он говорит? Он сумасшедший?

Де Лоне так и подскакивает в шлёпанцах. Он командует стражнику:

– Вы, уведите девчонку!

Стражник хватает Альму за руку, в которой у неё фонарь. Она сопротивляется, держась всё так же прямо. Другую руку она протягивает комиссару.

– Моя плата, будьте любезны.

Он шарит по карманам, суёт ей горсть монет. Она тщательно пересчитывает, кивает, что всё в порядке.

Пока Альму тянут к выходу, она всё смотрит в глаза Пуссену. Он похож на потерпевшего крушение. Она не отпускает его мокрых глаз, чей последний блеск тает вместе со светом от фонаря.

Тем временем на Королевской площади Жозеф отыскал всё ещё дремлющую у колонны Сирим. Он доковылял до неё под арками, держась за живот. И повалился на землю.

– Альма?

Рядом с ним два погасших фонаря. Его и Сирим. Голова Жозефа скользит по колонне. Он оглушён. Ему больно. Он хочет только одного: спать.

– Альма?

Где она? Альма пропала вместе с фонарём.

Под полуприкрытыми веками Жозеф вновь видит лицо Пуссена, его ужас. Что с ним теперь? Он вспоминает последнюю ночь на судне «Нежная Амелия», когда их заперли вместе в каюте. Пуссен рассказывал ему про свою жизнь. Про ремесло плотника на невольничьих судах, про то, как однажды, спустя годы, решил уйти из этого ада и строил в Италии церкви с дворцами. А главное, рассказал про загадочную смерть сына и наставника, который учил их обоих. Несчастный случай, когда они работали на строительстве «Нежной Амелии»… Пуссен сказал, что пошёл на тот корабль, чтобы разгадать тайну их исчезновения…

– Жо?

– Альма…

Она присела рядом.

– У тебя кровь?

Фонарь освещает разбитую губу.

– Я видел плотника, – говорит Жозеф.

– Я тоже.

– Где он?

– Мазербэнк.

Жозеф не понимает.

– Он мне сказал: Мазербэнк. Он хотел, чтобы я передала тебе это слово.

Она ещё приближает фонарь.

– Жо, кто тебе это сделал?

– Мазербэнк… Может, это место, где его будут держать?

– Нет. Я знаю, где он.

– Где?

– А вода? – Альма озирается вокруг.

– Где он?

– Ты не принёс воды?

Она тянет время. Пока что не хочет отвечать ему. Она расскажет потом. Расскажет, что за место проглотило Пуссена, накрыв тишиной и забвением.