– Лёша, спишь? – спросил голос мамы в динамике телефона. Ещё там было хорошо слышно, как вдалеке играет музыка и кто-то гремит посудой.

– Ага, – ответил Лёша, развалившись в кресле. – Сплю.

– Вот и хорошо! – Похоже, мама не заметила иронию от слова «совсем». – В общем, мы с папой останемся тут, у тёти Тани, потому что мосты через Неву уже развели, в метро не успеем, а ехать на такси в объезд дорого…

– Ага, – повторил Лёша.

– Мы приедем утром, – пообещала мама. – А ты тогда ложись спать.

– Ложусь, – пообещал Лёша и, разумеется, не сдержал обещание. Вот такая она, семейная поездка в Петербург: три дня совместных прогулок по городу, а потом мама с папой поехали в гости со словами «тебе там точно будет скучно», и теперь он в гордом одиночестве сидит в квартире, снятой родителями на время поездки, и любуется белой ночью за окном…

«Ну как, ночь действительно белая?» – написал Андрей в чате.

Прежде чем ответить, Лёша подошёл к окну и сделал на телефон фотографию: уходящий вниз, в темноту, типично петербургский двор-колодец и безупречно чистое, без единого облачка, нежно-лазурное небо слева. Справа небо было гораздо более тёмное, сапфировое, с одиноко горящей звездой.

«Это только с одной стороны, – быстро напечатал он, отправляя фотографию в чат. – С другой темнее, там даже какие-то звёзды видны».

Света прислала в чат стикер: восхищённую девушку в бальном платье, рассматривающую что-то через старомодные очки-лорнет.

«Так тебя там бросили одного, что ли?» – спросила Таня.

«Ну типа того. К утру, говорят, вернутся».

«Ну-ну».

«Что делаешь?» – поинтересовалась Света.

«В окно смотрю. Тебе пишу. А что?»

Таня печатает…

«Ну, выйди, прогуляйся».

Лёша прошёлся по тесной комнате с высокими потолками, ещё раз выглянул в окно. В самом деле, кто его остановит, если он немного погуляет по Петербургу и быстренько – ещё до рассвета – вернётся?

«Хорошая мысль».

Папа постоянно твердит Лёше о том, что быть взрослым – значит брать на себя ответственность за свои поступки. Ну вот сегодня Лёша возьмёт на себя ответственность – погуляет по северной столице. Вместе с родителями он уже ходил смотреть, как разводят мосты, а теперь сделает то же самое, но один.

«Ходи аккуратнее», – предупредил Андрей

«Тут центр города. Ничего страшного».

Зашнуровав кроссовки, Лёша подкинул на ладони ключ.

– Петербург, встречай, – сказал он, выныривая в подъезд и закрывая за собой дверь на два оборота.

На улице было прохладно и сыро: дневной зной исчез вместе с солнцем. Высокие дома с тёмными окнами уходили вдаль. Лёша запомнил дорогу ещё в первый день: пройти два дома, повернуть налево в переулок, и за ним будет очень большая улица Марата. Затем – направо и идти, пока не доберёшься до Невского проспекта. А там уже не заблудишься.

Лёша был в этом совершенно уверен.

Петербург не спал. На всякий случай Лёша обернулся, чтобы проверить, помнит ли он обратный путь: в телефоне есть навигатор, но всё равно. Да, вот и ориентир – высокий дом с бледно-розовой штукатуркой…

Гуляк на Невском было не меньше, чем днём. Лёша перешёл на другую сторону. В него едва не врезались два туриста, снимающих панораму на телефоны. Затем прямо перед ним из подворотни начал выезжать автомобиль с тонированными стёклами, и Лёше пришлось на секунду остановиться.

Автомобиль вырулил на Невский проспект. Большие решётчатые ворота с надписью «проезд только для жильцов дома» не спешили за ним закрываться, и Лёша заглянул внутрь. Длинный тёмный тоннель подворотни уходил вдаль и вправо, туда из внутреннего двора падал свет.

Лёша вспомнил папины рассказы во время вчерашней прогулки по городу. Двадцать лет назад, когда отец учился здесь в институте, дворы не закрывали воротами, и от метро можно было спокойно пройти до учёбы короткой дорогой. В ушах ещё звучало «вместо этого сейчас нужно обходить целый квартал!..», а ноги уже сами несли Лёшу в петербургскую подворотню.

Она оказалась короче, чем он представлял, и почти сразу после поворота вывела его в длинный узкий двор. Посреди чахлой клумбы возвышалось дерево. Шесть этажей нависали над Лёшей с обеих сторон, точно стены каньона.

– Ого, – присвистнул Лёша. Так вот как выглядят петербургские дворы. В том доме, где они сняли квартиру на неделю, двор был гораздо меньше!

В дальней стороне, за клумбой, открывался ещё один проход вперёд, и Лёша заглянул туда. Новый двор по форме напоминал квадрат: справа закрытые ворота на какую-то большую улицу, прямо – подворотня, за которой открывается следующий двор. Похоже, тут действительно можно пройти чуть ли не до Невы…

До Невы пройти не удалось. Третий двор по форме напоминал букву П. Два высоких дома с потемневшей штукатуркой возвышались над небольшим центральным флигелем. Похоже, дальше дороги уже не было.

Перед тем как повернуть назад, Лёша бросил взгляд на флигель: кажется, он заброшен. Так и есть: окна первого этажа заколочены досками, одно из окон второго этажа разбито, а на третьем все стёкла почему-то замазаны белой краской…

Интересное место.

На всякий случай Лёша огляделся. Нет, всё спокойно, никто не смотрит на него из окон других домов, где ещё не спят, и над головой уже начинает светлеть небо. Лёша сделал несколько шагов, огибая угол пристройки.

Вход во флигель притаился сбоку, в неприметной нише. Старая, обитая жестью дверь оказалась заперта, и Лёша с печалью уставился на висячий амбарный замок. Папа был прав: отчего люди в Петербурге хотят закрыть всё самое интересное? Например, вот этот давно расселённый дом с рассыпающейся от ржавчины табличкой «Литейный» возле двери? Даже номер не разобрать…

Замок был весь во вмятинах, словно его долго и упорно пытались взломать. Лёша дотронулся до него, и тот вдруг, щёлкнув, безвольно повис на металлической дужке. Похоже, он не был заперт на ключ, и лёгкое касание побудило механизм открыться.

– Свобода, – произнёс Лёша и вытащил замок из ушек.

Дверь открылась без скрипа. Внутри пахло сырой штукатуркой и гнилым деревом. Лёша прислушался. Никого. Тишина такая плотная, что даже слышно, как вдалеке по Невскому под клубную музыку несётся автомобиль. Ну и в самом деле, если бы тут кто-то был, наверное, этот замок не висел бы в ушках двери.

Осторожно ступая и смотря под ноги, Лёша поднялся по узкой лестнице. Две двери, налево и направо, обе закрыты, причём намертво. Судя по всему, их открывали ещё в прошлом – если не позапрошлом – веке. За грязным окном на лестничной клетке виднеется краешек двора.

Новый этаж. Такая же закрытая дверь, а второй нет вообще, вместо неё кладка кирпичей – зачем её замуровали?

Интересно, вдруг получится выбраться на крышу и посмотреть на Петербург с высоты? Или не стоит слишком уж рисковать?

Ладно, ещё один этаж, и хватит.

А вот здесь дверь справа была открыта. Не то чтобы настежь – скорее приотворена, но внутрь заглянуть можно. И не только заглянуть.

Деревянная дверь, выкрашенная коричневой краской, словно сама отворилась от прикосновения Лёшиной руки. Рядом с косяком висел на проводе вырванный с мясом звонок с двумя торчащими колючими шурупами. Ещё раз прислушавшись – тишина, тишина, никого и ничего, – Лёша шагнул внутрь.

Похоже, это была кухня. Эмалированная раковина у стены, грязная плита, на полу – битая керамическая посуда. Высокое окно полностью замазано белым и непрозрачным, но не краской.

– Мел, что ли? – удивился Лёша, прикоснувшись к стеклу. На пальце остался след. – Или побелка?

Под ногами захрустели черепки, и Лёша поморщился. Конечно, здесь никого, но это ещё не причина, чтобы идти напролом.

Выйдя в тёмный коридор, он огляделся. Похоже, Лёша пробрался в эту заброшенную квартиру через чёрный ход со стороны кухни: мама рассказывала, что в дореволюционных домах в квартирах было два входа. А вот за этой высокой массивной дверью, наверное, находится то, что в Петербурге называют парадной. Жаль, что замок прочно заперт.

– Зачем вы закрываете двери? – спросил Лёша в пространство. – Вы думаете, что это кого-то остановит?

Лёша пошёл по коридору, заглядывая в комнаты с такими же замазанными белым окнами. Паркет на полу сильно рассохся, местами на нём ещё были видны следы грязной обуви – видимо, покидавшие дом люди уже не заботились о чистоте. В одной из комнат оставили старый телевизор с разбитым кинескопом, перед ним громоздилась куча острых стеклянных осколков. На пыльном продавленном кресле лежал клетчатый плед.

– Свете бы тут понравилось, – решил Лёша и сделал пару фотографий на телефон.

В другой комнате было совсем пусто, только рассыпалась по полу стопка журнала «Огонёк» с заголовками про Горбачёва, перестройку и гласность. Третья комната впечатления заброшенной не производила – словно уезжая, люди решили ничего отсюда не брать. У окна стоял письменный стол. Зелёный абажур лампы казался бархатным из-за пыли. Такая же пыль покрывала диван и ковёр, висящий на дальней стене. На полке книжного шкафа в углу – навсегда остановившиеся пластмассовые часы.

Лёша подошёл к книжному шкафу: здесь пыли было меньше. Пробежал взглядом по корешкам книг: Мандельштам, Гумилёв, Берггольц… Томик с большими чёрными буквами «Реквием» на переплёте… А вот сильно наклонившаяся книга в кожаном переплёте, без единой надписи…

Это была не кожа, а клеёнка, потрескавшаяся от времени; не книга, а фотоальбом. Держа его в руках, Лёша ощутил нечто похожее на грусть: видимо, владелец фотоальбома давно покинул этот мир, а его потомки, уезжая, оставили всё в этом заброшенном доме.

Когда Лёша открыл фотоальбом, ощущение грусти быстро исчезло, а вместо него появилось что-то совсем другое.

На первой чёрно-белой фотографии три человека стояли на фоне кирпичной стены. Их лица были вырезаны из снимка. Края прорезей казались очень ровными, словно неизвестный орудовал острой бритвой. Лёше стало неспокойно. Зачем кому-то понадобилось вырезать лица людей на фотографии? Для чего? Если неизвестный так не любил всех троих, то не проще было бы порвать снимок?

Рядом со снимком виднелась блёклая надпись, сделанная тонким карандашом: «Сергей, Николай, Олег, Павел. На добрую память».

Четыре имени. Три человека с вырезанными лицами. А где четвёртый? Может, стоял на краю фотографии и владелец альбома отрезал его полностью? Нет, вроде не похоже.

– Ну-ну, – сказал Лёша и перевернул страницу.

Слева на такой же чёрно-белой фотографии стоял мужчина в противогазе на фоне пальм, арки и моря. Мужчина был облачён в лёгкий летний костюм и казался бы обычным отдыхающим, если бы не противогаз, поверх которого была небрежно надета белая шляпа. От противогаза к поясу – там, наверное, был фильтр – тянулся гофрированный шланг.

– «Ялта, отпуск», – недоумённо прочитал Лёша, переводя взгляд на другую фотографию – справа. На этом снимке лицо человека словно растёрли пальцами по фотобумаге, так что разобрать его внешность было совершенно невозможно. Мужчина сидел за столом, положив ладони на стол, и вся его поза казалась ужасно неестественной. Под фото стояли две буквы: А. З.

Лёша прикоснулся к фотографии: нет, абсолютно ровная поверхность, никаких повреждений… Тогда почему она выглядит так, словно на неё капнули чем-то едким?

Следующий разворот. Снимок слева – чёрный прямоугольник засвеченной фотобумаги. Карандашная надпись «Воспоминания о поездке на север». Снимок справа – какая-то железнодорожная станция, буквально домик у платформы, и одиноко стоящий вагон с разбитыми стёклами. Подпись под фотографией неразборчива.

Лёша поморщился. Правду говорят, что петербургский климат не всегда благотворно влияет на людей. Кто-то ходит с топором под пальто, кто-то собирает странные фотоснимки.

– Я теперь понимаю, почему тебя здесь оставили, – сказал он фотоальбому. – Ты меня прости, но я бы тебя тоже не взял.

Он пролистал альбом до конца: такие же чёрно-белые фотографии, ни одного лица – или вырезаны, или закрыты, или засвечены. Несколько фото обрезаны с краёв, так что остались только половинки зданий или берега озёр. Тёмный снимок: мрачный подвал, уходящие вдаль ржавые трубы, и на них несколько горящих свечей. Их свет теряется в окружающей черноте. Внизу подпись карандашом: «Кондратьевский проспект, лето». Зачем кому-то понадобилось хранить фото подвала? Ладно бы ещё обозначить: «Здесь мы хранили картошку»…

А вот негативный снимок: четыре человека на фоне леса. Из-за того, что чёрное и белое поменялись местами, он выглядит особенно жутко: белые деревья, чёрная кожа. Лица у людей не вырезаны, но широкие улыбки производят нехорошее впечатление. Подпись «Итог» не поясняет ничего. Соседнего снимка вообще нет – сохранилась только бледная пометка «Встреча с В. Л., закрыто и закончено». И – написанные с нажимом строки «Фото взято 18.06.1993, обязуюсь вернуть в срок».

– Фото, конечно, никто не вернул, – прокомментировал Лёша, закрывая альбом. Снимки действительно странные, и понятно, почему при переезде их оставили здесь, но… А может, стоит захватить этот фотоальбом с собой в Калининград? Показать Свете, Андрею и Тане. Хочется верить, что эта штука не проклята и самолёт из-за неё не упадёт прямо в Балтийское море. Или лучше не трогать?

Лучше бы, конечно, не трогать, но Свете такой альбом действительно понравится. Она любит всё загадочное и таинственное.

Лёша ещё смотрел на фотоальбом – такое не купишь в сувенирном киоске, – уже представляя, как вручает его Свете, небрежно рассказывая про свой поход в заброшенный флигель, как вдруг внизу завизжали тормоза и хлопнула дверь автомобиля. Это было неприятно. Скорее всего, кто-то нагулявшийся в белую ночь возвращается домой, несмотря на разведённые мосты, но Лёша – особенно после знакомства со снимками – чувствовал себя не в своей тарелке. Бросив на стол фотоальбом и выйдя в коридор, он прислушался и совершенно без радости осознал, что неизвестный быстро поднимается по лестнице чёрного хода.

Все остальные двери на этой лестнице закрыты. Лёша помнил это очень хорошо.

Похоже, человек идёт сюда.

Кто это? Недовольный потомок владельца фотоальбома? Или сработала невидимая сигнализация? Или кто-то из соседей заметил, как Лёша проник внутрь?

Лёша остановился в дверях кухни. С каждой секундой шаги на лестнице становились всё громче. Это даже были уже не шаги – неизвестный грохотал, как слон.

Резко повернувшись, Лёша вынырнул в коридор, дёрнул ручку большой двери: наглухо закрыто, в парадную не выбежать. Разбить окно? Третий этаж, бесполезно… Или…

Повинуясь наитию, Лёша нырнул в первую комнату, с разбитым телевизором, затаился сбоку от двери, так, чтобы не было видно из коридора. Если повезёт и неизвестный направится сразу в комнату с фотоальбомом, тогда появится маленький, призрачный, но всё-таки шанс.

Глубоко вдохнув, Лёша задержал дыхание в тот самый момент, когда неизвестный вошёл в кухню. Жалобно скрипнул паркет. Было слышно, как человек тяжело дышит после подъёма.

Грузно шагая, неизвестный прошёл в дальнюю комнату, туда, где Лёша всего минуту назад рассматривал фотографии. Дальше Лёша уже не думал, а только действовал: сейчас или никогда.

Буквально вихрем он перемахнул через коридор из комнаты в кухню. Краем глаза успел разглядеть спину неизвестного – какая-то униформа с широкими плечами, кусок фуражки, – но и всё. Промчавшись через кухню (под ногами противно хрустнули осколки), он рванул дверь чёрного хода и скатился по лестнице вниз.

– Стой! – раздался резкий окрик сзади. – Не уйдёшь! Стоять! Вредитель!

Лёша только сильнее вцепился в перила, чтобы не потерять равновесие на повороте. Ему показалось, что три этажа он преодолел за шесть секунд, но эти секунды были длиннее вечности. Ещё грохотали чужие ботинки где-то наверху, а Лёша уже вылетел во двор.

Стало совсем светло, как будто ночь уже закончилась. Машины, на которой приехал неизвестный (ведь скрипели же тормоза?), нигде не было. Пробежав на полной скорости двор, двор и ещё один двор, Лёша ткнул с размаху кнопку домофона у решётки, преградившей ему путь. Негромко пискнул звуковой сигнал. Прорываясь наружу, Лёша едва не выломал ворота вместе с калиткой, и, только промчавшись по тротуару ещё немного, он наконец-то остановился.

Петербург всё ещё жил ночной жизнью. По Невскому проспекту катил двухэтажный экскурсионный автобус. Группа туристов, остановившись на тротуаре, слушала гида.

– Напротив нас находится дворец князей Белосельских-Белозерских, – рассказывал экскурсовод. – Легенды гласят, что ещё с восемнадцатого века в этих местах можно было встретить странных людей, словно появившихся из другого мира…

На негнущихся ногах Лёша зашагал вперёд, к Фонтанке, туда, где на мосту с четырёх сторон вздымались бронзовые кони. На гранитной лестнице, ведущей к воде, сидели парень с девушкой и слушали негромкую музыку из телефона: что-то медитативное, в индийском стиле. Свете бы понравилось. Волосы у девушки были розовые слева и фиолетово-сиреневые справа, Таня бы позавидовала.

Так, надо отдышаться и вернуться домой. Облокотившись на прохладный гранит, Лёша посмотрел по сторонам. Вроде всё спокойно. За ним никто не гонится. Похоже, опасность миновала.

Двое мужчин вальяжно шагали по набережной. Шею одного, несмотря на лето, скрывал длинный лёгкий белый шарф; на голове у второго была широкополая шляпа.

– Возможно, Петербург предстаёт перед каждым из нас по-разному, – говорил мужчина в шарфе. – Именно таким, каким сам захочет показаться. Помните, Пушкин в «Медном всаднике» писал…

– Да, – кивал человек в шляпе, – но что произойдёт, если мы захотим увидеть тот Петербург, который не хочет нам показываться? Так сказать, захотим увидеть недоступное, не положенное нам?

– Я думаю, Петербург найдёт способы заградиться от взыскательного взгляда, – взмахивал рукой мужчина в шарфе. – Знаете, как это было у Стругацких в «Миллиарде лет до конца света»: когда исследователь приближается к сокровенным тайнам мироздания, мироздание посылает ему большие проблемы, намекая, что следует остановиться…

– Да, но будет ли это достойной причиной, чтобы прервать поиск тайн мироздания?

– Полагаю, это будет благоразумной причиной…

– То есть вы всё-таки остановитесь? – не без вызова спросил человек в шляпе.

Мужчины прошли мимо. Лёше стало неспокойно. Может, он превратился в привидение? Вдруг он сбежал из этого заброшенного дома душой, но его тело осталось где-то там, в комнате с замазанными окнами?

Мужчина в шарфе обернулся, с сомнением смерив взглядом Лёшу, буквально висящего на гранитном парапете Фонтанки.

– Знаете, – сказал он, обращаясь к своему спутнику в шляпе, – по поводу благоразумия… Я совершенно случайно вспомнил бессмертные пушкинские строки про свободу мысли и самодержавие; про поэта и Петропавловскую крепость, куда отправляют вольнодумцев:

Проводив взглядом удаляющихся петербуржцев, Лёша поднял с набережной небольшой камушек, затем с чистой совестью бросил его в Фонтанку, чтобы понять, насколько материален этот мир и он в этом мире.

Вода плеснула.