Я думаю, большинство моих читателей понимает, что я родилась задолго до эпохи интернета и социальных сетей. В моем раннем детстве не было и телевизора, только радиоточка, из которой с раннего утра (все начиналось с гимна СССР и передачи «Пионерская зорька») до позднего вечера передавали бодрую или лирическую музыку, репортажи с футбольных матчей и – очень ограниченно – новости культуры и внешней политики. Потом у нас появился черно-белый телевизор КВН, с которым у меня почему-то сразу не очень сложилось – из-за каких-то особенностей восприятия я с трудом понимала, что происходит на маленьком экране за огромной, налитой водой линзой. Поэтому лет до семи-восьми я телевизор не смотрела вообще (что толку, если то, что там показывают, не складывается в общую картинку) и до сих пор отчетливо помню, как информация с экрана впервые прорвалась в мои мозги. Это произошло в квартире соседей, куда я регулярно ходила играть с девочкой Ирой. В тот раз Ира была чем-то занята, и ее родители велели мне чуть-чуть подождать. Усадили в пустой комнате и, чтобы мне не было скучно, включили телевизор (вероятно, они о моих особенностях восприятия не знали). Я послушно сидела на стуле, болтала ногами, ждала Иру и тупо пялилась на экран (к этому времени экраны стали уже побольше). И вдруг я поняла, что отчетливо понимаю то, что по телевизору говорят и показывают. И говорят и показывают там – ужасное. Суть ужаса заключалась в том, что на нашей планете прямо сейчас куда-то исчезает воздух и все это сопровождается ужасными природными катастрофами (кадры катастроф мелькали на экране). Вероятно, все мы скоро умрем. Потом начали давать какие-то рекомендации для того, чтобы все-таки попытаться спастись. Я посмотрела еще с минуту и отчетливо осознала, что в такой критической ситуации я должна быть вместе со своей семьей. Спрыгнула со стула, вышла в коридор, вежливо сообщила Ириной бабушке, которую там встретила, что мне сейчас же надо домой. Ее это совершенно не удивило, она, ничего не спрашивая, выпустила меня на площадку и дождалась, чтобы я позвонила в звонок своей квартиры. Потом я не раз думала: почему же я не рассказала Ириной бабушке о грозящей всем (и Ириной семье в том числе) опасности?
Ответ получался приблизительно таким: я понимала, что главное сейчас – это не впадать в панику, сохранять по возможности спокойствие и холодную решимость. Если бы я начала рассказывать о наступившей катастрофе прямо в соседском коридоре, то не факт, что мне удалось бы должным образом сдержать свои эмоции. А не дойдя до дома и, значит, не выполнив еще свой долг вестника перед семьей, я себе позволить этого не могла. Зайдя в свою квартиру и ссылаясь на телевизионный репортаж, я попыталась внятно изложить случившееся моим родным и призвать их к немедленным действиям. Родные, разумеется, жутко испугались – но не природных катастроф, а за мой рассудок. Мое напускное каменное спокойствие и давно известный им факт, что я никак не воспринимаю происходящее в телевизоре (а значит, не могла там ничего увидеть), еще усиливали их панику. Я продолжала твердить, что надо спасаться. В конце концов бабушка побежала к соседям с предположением, что между мной и Ирой произошло что-то настолько драматичное, что оно свело меня с ума.
Соседи в полном недоумении сообщили, что я с Ирой не играла сегодня вообще и, пока была у них и когда уходила, выглядела как всегда – вежливой и совершенно уравновешенной семилетней девочкой. В конце концов совместным мозговым штурмом четырех взрослых было установлено, что источником происходящего, вероятнее всего, является все-таки телевизор, его включили (после моего ухода он был немедленно, не глядя, выключен), нашли соответствующую программу (одну из трех в то время имевшихся) и обнаружили транслирующийся там художественный фильм – экранизацию повести писателя Беляева «Продавец воздуха». Там, по сюжету, один злодей-предприниматель «запасает» воздух, чтобы потом его людям продавать. Еще сколько-то времени ушло на совместное объяснение мне, что увиденные мною псевдодокументальные кадры были не реальными катастрофами, а заставкой к игровому фильму. И если я захочу, то потом смогу эту повесть взять в библиотеке и прочитать. Потом Ирин папа и моя бабушка нервно закурили и все вместе пошли на кухню соседей – пить чай.
Такие мои особенности взаимодействия с телевизором сохранялись очень долго (и, собственно, так до конца себя никогда и не изжили) – я была уже подростком, когда вся моя семья по вечерам собиралась у «голубого экрана» (такой эвфемизм слова «телевизор» был очень распространен) и обсуждала, кто именно из героев является убийцей в очередном детективе. Я при этом зачастую не могла даже понять, кого, собственно, убили. Тогда в обществе очень широко обсуждалась тема вреда от длительного сидения детей перед телевизором (полезной альтернативой считалось чтение книг), и, я думаю, моих родственников мой с телевизором антагонизм где-то даже устраивал.
Что эта давняя-предавняя история значит для сегодняшнего дня и для современных родителей?
Информация «снаружи» – из телевизора, радио, соцсетей, вообще из интернета – может быть странной. Противоречивой и постоянно меняющейся. Странной постоянно. Такой, в которую трудно поверить. А также такой, в которую поверить совсем легко. И она может странно восприниматься детьми и подростками.
Тем важнее становится роль семьи, близкого окружения, фирменных российских «разговоров на кухне» с родными, друзьями, приятелями, порой даже с почти случайными, собравшимися волею случая или стечения обстоятельств людьми.
Сейчас еще совсем недавно распространенный вариант «каждый сидит в своей комнате и смотрит в свой телефон» временно не прокатывает. Мне кажется, чтобы всем нам сегодня удержаться на плаву, имеет смысл его немного отодвинуть в сторону. Сейчас, чтобы понять другого человека или хотя бы попытаться, надо иметь возможность посмотреть в глаза или прикоснуться к руке. Увидеть мгновенную мимику в ответ на реплику. Передать чашку, попросить налить кипятку. Соприкоснуться рукавами. Попробовать пирог и похвалить его.
Хотелось бы дополнительно отметить для тех, кто не в курсе: «разговор на кухне» – это вовсе не совместный плач о том, что «все пропало, да и не было ничего», не обличающие или отчаянные споры с пеной на губах и тыканьем в какие-нибудь снимки или тексты из интернета, с привлечением однозначного мнения авторитетных для тыкающего персон. Для всех упомянутых выше видов коммуникации есть другие места.
Классический российский «разговор на кухне» – это в основном вежливо-спокойная, никуда не торопящаяся попытка с помощью другого или других понять себя. Кто я в этом стремительно текущем и изменяющемся или, наоборот, как будто застывшем, как муха в янтаре, мире? Что я на самом деле чувствую или думаю вот об этом? А о том? А если не врать себе и не подстраиваться под текущее мнение общества или моей референтной группы, тогда – что? Что я собираюсь и чего ни в коем случае не собираюсь делать или говорить? Кто рядом со мной? Как у них сформировалось вот это их, отличающееся от моего мнение и что они собираются (или не собираются) делать в соответствии с ним? Как мне наилучшим для меня самого и моей семьи образом выстроить со всем этим отношения?
Дети, которые свидетельствуют таким разговорам, меньше тревожатся о настоящем или будущем. Потому что видят, что о нем (этом будущем и настоящем) не молчат в тревоге или отчаянии и не ссорятся в запале и ненависти, о нем думают и спокойно и вдумчиво говорят самые значимые для них на свете люди – мамы и папы, бабушки и дедушки, дяди и тети. А значит – оно (настоящее и будущее) есть и будет.
Не молчите и не проклинайте. Ведите разговоры на кухне – это для нас безусловно традиционно и, в конце концов, как говорится в старом анекдоте, «это просто красиво». А некоторые (мне очень хочется присоединиться к их числу) до сих пор имеют смелость утверждать, что именно красота спасет наш мир.