Ekaterina Schulmann. Associate Professor, Moscow Higher School of Social and Economic Sciences; 3/5, Gazetny lane, Moscow, 125009, Russian Federation;

e-mail: oxanamol@gmail.com

Natalia Bespalova. Research Fellow, Institute of Social Sciences, RANEPA; 82, Vernadsky аve., build. 2, Moscow, 119606, Russian Federation;

e-mail: nbespalova@gmail.com

In this paper we look at how the development of the already existing global political trends have been affected by the pandemic. What transformation could be expected in the mass consciousness and societal demand worldwide, and, consequently, how the states as political institutions can be expected to evolve (or remain the same), how the legislation will change, reflecting the change in societal norms. We can see four such trends now. Nation states as a model of political organization are still the focus of political demands, hopes and expectations. A new ethical paradigm, which has emerged in the last decades, has become more manifest due to the extreme circumstances of the pandemic. Process of medicalization of political and social life, which started more than 100 years ago, is now reaching its peak. Humanity has got some new shared experience, and the information sphere has never been more global, but this won’t be able to undermine the prevalence of the national states as the world’s basic political entities – not just yet.

Keywords: new ethic, shared experience, nation state, medicalization of state

DOI: 10.22394/978-5-93255-592-7_12

* * *

Мы не согласны с мнением, что чрезвычайные происшествия полностью обновляют ткань общественной жизни. Они лишь усиливают те тенденции, которые уже существовали и были выражены. Поэтому, рассматривая политические последствия пандемии, мы сфокусируемся только на том, что началось до эпидемии и что было усилено ею или будет усилено по ее итогам. Говоря о собственно пандемии, нужно отметить, что мы имеем дело с радикальной неполнотой данных: эпидемиологических, вирусологических и так далее. Но это не так важно. Не принципиально даже то, существует ли вирус, мутирует ли он настолько стремительно, что говорить следует не о вирусе, а о «популяции», или нет. Предмет нашего рассмотрения – вызовы для специфической модели государства, известной как Nation State, вокруг которой в пост-вестфальском мире был выстроен весь политический космос.

Национальное государство с его базовым свойством – политическим суверенитетом – до пандемии отвечало на два вызова. На глобальном уровне – возникновение новых политических союзов и блоков[167], новых торговых, финансовых и таможенных трансграничных объединений, по сути, новых империй[168], усиление наднациональных международных организаций – от финансовых до гуманитарных и правозащитных. На локальном – рост количественный и, следовательно, рост влияния, политическая и экономическая эмансипация крупнейших городов и их агломераций, в том числе так называемых global cities[169]. Несколько последовательных волн урбанизации сделали города точкой концентрации всех видов ресурсов: они стали многолюдны и богаты, они стали центрами новой экономики – экономики услуг, но политически они по-прежнему были не представлены в той мере, в какой могли бы быть, если бы политическая власть распределялась сколько-нибудь равномерно.

Привычная сейчас для большого количества государств мира система федерализма не записана на небесах: сегодня для равного и адекватного распределения власти между центрами силы на мировой карте и картах национальных государств федерализма может быть недостаточно. Однако политические системы не строятся по принципу равного или справедливого распределения властного ресурса. Но диспропорции в этом распределении всегда являются источником политического напряжения – сперва скрытого, а затем, если политическая система не реагирует на него, то и манифестируемого.

Пандемия показала, что эти два вызова национальным государствам пока не являются драйверами немедленных политических изменений. В ситуации множественных чрезвычайных ситуаций, интенсивность которых варьировалась от локации к локации, не произошло ни раздробления власти национального государства, ни существенной передачи полномочий наднациональным, блоковым и международным инстанциям. Что особенно интересно, не отмечалось даже попыток взять на себя полноту ответственности, которой правительства государств, кажется, с радостью поделились бы. Со стороны местных властей шел постоянно расширяющийся поток просьб скоординировать их усилия и помочь ресурсами, со стороны международных организаций – заявления об отсутствии полномочий, ресурсов и желания вмешиваться в то, как национальные правительства справляются с пандемией. Как выяснилось, национальные государства смогли оправдать свое существование и худо-бедно выполнили свою работу.

При этом в странах значительного регионального разнообразия, таких разных по своему политическому устройству, как Россия и США, наблюдались в чем-то схожие процессы делегирования полномочий от центра к руководителям регионов, повышения публичной видимости последних и, следственно, внимания и доверия к ним граждан, на фоне снижения популярности центральной власти. Повторим: пока этот процесс не имеет ни политического выражения, ни институционализированных политических или правовых последствий, но из этого не следует, что их не случится и в дальнейшем.