Я хотел бы начать с отступления, отмотав события назад от той ситуации, в которой мы вынуждены мыслить сейчас. То, что меня интересует, имело место южнее Уханя, недалеко от побережья Южно-Китайского моря, близ Гонконга. Хотя о произошедшем там стало известно годом ранее начала пандемии коронавируса, ажиотаж вокруг самого инцидента развивался практически синхронно с началом распространения вируса[20]. Именно тогда стали известны подробности первого эксперимента по «внелабораторному» применению технологии CRISPR/Cas. Начав исследоваться по меньшей мере с 1987 года[21], несколько лет спустя она стала базисом для одной из главных систем высокоточного редактирования генома[22]. Хотя сегодня в силу своей точности CRISPR находит широкое применение в генной инженерии растений[23], она также позволяла лучше других систем управляться с более сложными геномами, такими как геномы млекопитающих. Само применение технологии к этим геномам не заходило дальше лабораторных опытов с человеческими эмбрионами. Поэтому полноценное ее внедрение в Южном научно-техническом университете с целью получения отредактированной человеческой особи фактически спровоцировало скандал и в научном сообществе, и в обществе в целом. В сердцевине этого скандала лежал этический разлом – недостоверность и неоднозначность результатов сочетались с отказом от ответственности и существенным перескоком через ряд протоколов тестирования генетических технологий[24].

Сейчас публичное обсуждение этого инцидента ушло на второй план из-за того, что все мы охвачены глобальным распространением – настолько же цифровым, насколько биологическим – вируса SARS-CoV-2. Чем больший масштаб принимает его биологическая экспансия, тем более плотный рисунок принимает конспирологическая сеть вокруг происхождения вируса. Безусловно, как и в случае с CRISPR, немалую роль в этом играет политика информационной закрытости государства, в котором произошли оба этих события: разглашение подробностей эксперимента заняло примерно год, а публичная огласка и введение карантинных мер произошли с задержкой в несколько месяцев. В случае коронавируса именно осложнение скандала вокруг китайских генетических лабораторий фактом непубличности китайских властей, вероятно, является основной причиной теории о лабораторном происхождении вируса. Согласно этой теории, существует определенная корреляция между программой по испытанию и генетической модификации различных вирусов в китайских лабораториях и появлением коронавирусов, обладающих высокой летальностью и виральностью, среди которых и SARS-CoV-2[25].

На мой взгляд, оба этих события – этический разлом, произведенный экспериментом Хэ Цзянькуя, а также все более усложняющаяся конспирология вокруг происхождения коронавируса – объединены общим страхом. Этот страх олицетворяет своеобразное биополитическое слепое пятно нашего современного сообщества. Он кроется в той специфической силе, которая является двигателем мутагенеза и главных его клинических проявлений в современных человеческих популяциях – тут и там появляющихся раковых клетках нашего организма, а также все усложняющихся мутациях неклеточных форм жизни, катализатором которых – как это ни парадоксально – все сильнее выступает наш иммунитет[26]. Это страх того, что способно без какой-то особой причины превратить здоровую клетку в раковую, тем самым сделав ее неконтролируемой машиной бессмертия, все более разрастающейся. Что способно добавить вирусу характеристики, которые придадут масштабу его распространения планетарный охват, или сделают его смертоносным, или и то и другое сразу? Катализирует всеобщую обеспокоенность как то, что по причине специфического масштаба работы этой биополитической силы мы (пока) не способны ее контролировать, так и то, что в своих экспериментах мы все ближе подступаем к ней, пытаемся ее приручить. Пытаясь дешифровать, с одной стороны, причины мутации, что особенно актуально в исследовании канцерогенеза[27], и, с другой стороны, исследуя способы ее контроля в ходе экспериментов по точечному редактированию генома, мы так или иначе купируем «довольно старую проблему, у которой было прежде много других имен – клинамен, начало, событие, антипроизводство…»[28].

Далее я попытаюсь отмасштабировать эту специфическую политику – силу, растянутую между доброкачественным и злокачественным, между контролируемой и побочной мутацией, – на различные участки биополитики, тем самым придав ей специфическую актуальность, которая выходит далеко за пределы одной лишь текущей пандемии. Случай CRISPR представляет здесь особую сцену, в каком-то смысле миниатюру биополитического распределения сил в условиях пандемии коронавируса. Эту сцену необходимо соответствующе оценить.