Steven Shapin. Franklin L. Ford Research Professor of the History of Science, Department of the History of Science, Harvard University; 1 Oxford St #371, Cambridge, MA 02138, USA;

e-mail: shapin@fas.harvard.edu

What kind of society is best able to cope with COVID? There are certain technologies that, by their very nature or the necessary conditions of their working, dictate the social forms mobilized around them. Nuclear weapons are inherently political in a similar way: you need strongly hierarchical systems of command and control to manage these technologies. So is COVID inherently political in that way? Our political responses to COVID are the vast social experiment.

Keywords: COVID, social distance, self-isolation, technologies, authoritarianism, expertise, austerity

* * *

Я писал этот текст 20–22 марта 2020 года. Я хотел осмыслить кризис COVID-19, поскольку я и, возможно, многие другие переживали его именно в этот момент. Данный кризис, конечно, быстро развивается, поэтому факты, мнения, меры и социальные практики, представленные здесь, могут показаться устаревшими к тому моменту, когда вы будете это читать. Но поскольку я историк и социолог, то я рассматриваю текущие события через не столь зависящую от времени призму. И я надеюсь, что это неустойчивое сопоставление преходящего и долговременного окажется полезным: ведь впереди нас ждет еще множество событий, и нам потребуется широкий спектр более твердых ресурсов, чтобы понять, что происходит и что происходящее означает для ткани нашей жизни.

COVID-19 очень заразен. Инфекция передается от одного человека сразу к нескольким другим. У нас пока нет точных цифр, но ковид, вероятно, гораздо менее заразен, чем корь, но более заразен, чем обычный сезонный грипп. Заражение осуществляется при личном контакте – прикосновениями к телу других людей, вдыханием того, что выдыхают другие, и касанием того, чего коснулись другие люди. То, как мы обходимся сейчас с вирусом, как и еще неизвестные нам способы борьбы с ним, которые будут найдены в ближайшем будущем, весьма специфичны для нашего времени. В начале XXI века у нас есть современные каналы распространения инфекции, современные научные знания об инфекции, современные учреждения здравоохранения для борьбы с инфекцией, а также вера в новые технологии производства вакцины, – все это отличает пандемию ковида от любой другой вспышки эпидемии в истории человечества.

Однако заразные болезни всегда были с нами, и общее, что ковид имеет с заразными болезнями из прошлого, – это то, что все они являются одновременно болезнями физического тела человека, так и социального организма[308]. Рассмотрим этимологию: заражение, по-английски contagion, означает «вместе» плюс «касание». Вот почему социальное дистанцирование, а тем более самоизоляция – это не мелочь. Они ставят нас вне пределов досягаемости друг от друга. Джон Донн, страдавший от лихорадки, сказал, что человек – это не остров, и мы, возможно, скоро поймем, что это на самом деле означает.

Ковид – это социальное заболевание, патологический эксперимент на природе наших социальных отношений. Он проявляется в социальной жизни четырьмя основными способами, и наша реакция на него зависит от природы нашего общества. Существуют повседневные формы социальной жизни; разделения внутри общества, которые формируют наш опыт и отношения; отношение к социальным границам – кто включен в них, а кто нет; и социальные формы, которые имеются в распоряжении для реагирования на угрозы.

Когда мы касаемся друг друга, мы вместе; мы разделяем печаль и радость, прикасаясь друг к другу. Если мы не можем переживать траур вместе на похоронах и вместе веселиться на свадьбах, то сами эти события вряд ли будут такими, какими они должны быть. Ограничения на собрания означают трудные времена для индустрии свадеб и разочарование для невест и женихов. Не только не погребенные тела, но и тела, которым отказано в коллективном трауре и в том, что называется приличными похоронами, означают для гробовщиков гораздо больше, чем потерянный доход.

Рукопожатия, поцелуи, объятия – их формы, продолжительность и режимы исполнения отмечают характер, смысл и интенсивность нашего общения. Несколько десятилетий назад социологи, работающие с ситуациями «лицом к лицу» – Эрвин Гофман и его последователи – описали рукопожатие как ритуал доступа, способ вступить в отношения, их прекратить, как сигнал о том, кто мы такие и чего мы ожидаем от других[309]. Исторически сложилось так, что мужчины не всегда пожимали друг другу руки; они не всегда пожимали руки женщинам; и сегодня в различных культурах посредством различных физических жестов по-разному устанавливается доступ и индексируется его степень. Но что касается нас, то мы многое теряем, когда не можем по-дружески поцеловать, заключить в объятия, пожать руку. Мы теряем формы близости и расположения, и при этом проявления близости и расположения утрачиваются именно тогда, когда мы в них больше всего нуждаемся. Но мы также утрачиваем способы дистанцирования и отторжения. В январе после своего выступления с докладом «О положении страны» Трамп отказался пожать руку Нэнси Пелоси. Тогда подобное выглядело как жест презрения; теперь это вполне может быть воспринято как благоразумный ритуал гигиены. Если в эпоху ковида снова начнут играть в футбол, то тренерам придется поискать другие способы выражения недовольства судьями и противником, а если возобновится телешоу «Лучший пекарь Британии», то Полу Голливуду придется ограничиваться простыми поздравлениями победителей, держа руки в карманах.

Ковид переписывает сценарии обеспечения открытости и выражения расположения. Нам предлагают по-панибратски здороваться локтями; использовать рукопожатия ногами, как гимнасты; взять на вооружение намасте: складывая ладони, кланяться и т. п. Но мы не умеем этого делать; это не наши жесты; на наших лицах проступает слабо скрываемая ирония, когда мы подобное исполняем, весьма при этом смущаясь. Друг протягивает руку или предлагает обняться и поцеловать: если ты отказываешься, то чувствуешь себя в дураках; если ты принимаешь его предложение, то забываешь об угрозе заразить друг друга. Жесты приветствия и открытости были произведены в культурах без категорий бактерий и вирусов: сейчас нелегко заставить себя вести так, как будто наши друзья и семьи – это для нас угроза и как будто мы им в ответ угрожаем. Незащищенное рукопожатие теперь приравнивается к незащищенному сексу эпохи СПИД как безответственному и, возможно, аморальному поступку. Политики, предпочитающие личное общение и крепкие рукопожатия, теперь находятся в невыгодном положении по сравнению с болтунами из телевизора и мастерами публичных выступлений.

Социальное дистанцирование организует вокруг нас пустое пространство – кажется, в качестве стандарта определили шесть футов, – и тротуары, парки и магазины все чаще превращаются в сцены балета взаимного уклонения. Уступим ли мы дорогу приближающемуся к нам человеку? Делаем ли мы шаг в сторону из любезности, в качестве жеста, сигнализирующего о том, что мы не желаем друг другу зла? Или мы делаем все это, чтобы избежать риска, который они представляют для нас? Как другие расценивают наши жесты и как мы интерпретируем их? Считается ли расстояние в шесть футов дружественным или враждебным? Действительно ли мы думаем, что представляем для кого-то другого опасность, если у нас нет температуры и сухого кашля? Как сохранить дистанцию, не проявив неуважения? Пользоваться локтями и ногами достаточно непросто, но даже если не говорить о прикосновениях, представьте, насколько многое из того, что Гофман называл работой лица, требует более тесных контактов[310]. Это кажется банальным, но они составляют большую часть ткани наших социальных отношений.

Мы открываемся другим через хореографию прикосновений; мы исключаем и игнорируем других, находясь вне пространства прикосновений, сохраняя дистанцию. И мы изгоняем других из нашего общества насильственными или оскорбительными прикосновениями. Наши отношения с другими людьми представляют собой сложную систему осмысленных прикосновений и осмысленных не-прикосновений. Но интимная дистанция – это еще и заразная дистанция. Дружескому общению бросает вызов отстранение в страхе.

Дом теперь определяется на некоторое время как безопасное место пребывания, но только при условии, что в него не прокрался вирус; и семья и соседи также могут определяться как не нарушающие безопасность только при условии, что они также уверены, что не заражены. Практика социального дистанцирования может опять-таки на некоторое время остаться за домашним порогом.

Таким образом, наша домашняя жизнь вот-вот станет полем еще одного социального эксперимента, так как проведение большего количества времени в кругу семьи переходит для многих из нас из предлога для увольнения в повседневную реальность. На что это будет похоже? Никто не знает. Откроем ли мы снова для себя семейные разговоры и ужины с выключенными смартфонами или среагируем на вынужденное совместное присутствие вспышками гнева или тихой обидой? Вырастет ли домашнее насилие? Будет больше детей или больше разводов – или и то и другое? Воспользуемся ли мы возможностью поразмышлять о смысле жизни и наслаждаться повседневными мелочами или попрячемся по своим комнатам, чтобы проводить больше времени в FaceTime? Чем мы будем развлекаться – Бахом или Xbox, философией или Fortnite? Будем ли мы готовить сами или заказывать доставку? И если мы планируем уделять больше внимания живущим вместе с нами близким, то как насчет заботы о престарелых родителях, которые живут отдельно или там, где им оказывают помощь, и для которых наше физическое присутствие считается не комфортом, а опасностью?

Чем будут развлекаться ваши дети школьного возраста или в этой ситуации вообще откажутся от развлечений? Если им нужно будет учиться на дому, вспомним ли мы, как решать квадратные уравнения и сядем ли мы с ними читать «Убить пересмешника» или притворимся, что читали? Все это может привести или к возвращению семейной близости, или к еще большему цифровому дистанцированию. Ковид уже был объявлен катастрофой для феминизма. За заботу о детях до сих пор в подавляющем большинстве случаев несут ответственность женщины, но кто именно на практике лучше способен работать из дома? Газеты уже переполнены великолепно иллюстрированными советами о том, как приготовить вкусную и полезную еду для тех, кто еще не разучился, – но кто на самом деле будет это делать? Поколение, для которого Keep Calm and Carry On – всего лишь ироничная надпись на кружках для чая или смутное напоминание о Мировой войне, в которой участвовали бабушки и дедушки, проверят на способность справляться с паникой и не терять самообладание. Дети и ваш партнер будут ждать от вас стойкости и решительности, и только время покажет, соответствуем ли мы стандартам с чайных кружек. Все это кажется домашними мелочами, но распространение вируса зависит от того, как с ним борются. Как недавно писал английский писатель Джефф Дайер для The New Yorker: «Следуйте советам и не парьтесь по мелочам… Кроме мелочей – настолько маленьких, что они невидимы, – это и есть настоящие вещи»[311]. Все эти мелочи на самом деле часть большого социального эксперимента, и опять же мы не знаем, чем все это обернется.

А как же бездомные и заключенные? Пришла пора считать цыплят десятилетий социального безразличия и бюджетной экономии, они теперь возвращаются выросшими петушками, какими бы вы ни были нечувствительными, очевидно, что страдания этих людей – это еще и риск для более обеспеченных. В хаотичной американской системе здравоохранения страх перед последствиями вируса также, и это понятно, пропорционален доходам и расе: 83 % испаноязычных обеспокоены тем, что они или кто-то из их семьи заболеет по сравнению с 56 % белых; те же 56 % с годовым доходом более 90000 долларов в год выражают беспокойство по поводу личных или семейных заболеваний по сравнению с 68 % тех, у кого с доход менее 40000 долларов в год, – хотя можно ожидать, что эти цифры будут меняться по мере развития кризиса[312]. Когда у вас нет финансовой подушки безопасности и места для хранения скопившейся туалетной бумаги, ковид представляет собой нечто большее, чем кризис здравоохранения. В мире ковида закрывать глаза на чужие страдания все еще может быть привлекательной стратегией безразличия, но физически это делать становится все труднее. Те из состоятельных людей, которые еще не сбежали на Карибы и не попрятались по пляжным коттеджам Кейп-Кода, теперь зависят не только от себя, но и от бедных, чтобы они соблюдали новую социальную дисциплину. Постоянно растущее неравенство означает, что моральные требования, призывающие к разделению ответственности и бремени кризиса, могут звучать более чем в пользу бедных: как пел Боб Дилан: «Когда у тебя нет ничего, тебе нечего терять». Мы все чаще слышим, что «мы все в одной лодке», но если это даже и так, то ясно, что многие уверены, что они не играют никакой роли в управлении ею.

Есть и другие социальные группы, в которых процветает явное безразличие к дисциплине дистанцирования. Сейчас молодежи говорят, что их риск схватить чуть больше, чем гриппоподобные симптомы, ниже, чем у старших, и многие ведут себя так, будто у них есть иммунитет. В моем районе пожилые люди из группы риска залегли на дно и изучают возможности оцифровки своей социальной жизни, в то время как подростки, держась за ручки, топчут тротуары. В Сиднее власти закрыли пляж Бонди-бич, так как тысячи приезжающих на пляж туристов, а также местных подростков откровенно наплевали на требования по дистанцированию. Некоторые австралийцы восприняли это «настоящее испытание» как чрезмерную реакцию: «Мне кажется, что это чрезмерно, мы австралийцы, и мы должны ходить на пляж». Обиженные ньюйоркцы среднего возраста публикуют сотни фотографий нарушителей дистанции; в Берлине взволнованные точно так же негодуют по поводу «локдаун-вечеринок» и «коронапофигистов»: «Ночные клубы закрыты, мы же должны как-то веселиться».

Как когда-то отметила антрополог Мэри Дуглас, риск и, что более точно, восприятие риска распределяются неравномерно[313]. В то время как риск для объекта под названием общество является реальным и все больше и больше поддается количественному измерению, очевидно, что риск для конкретных групп и индивидуумов серьезно варьируется – так же, как и инвестиции в заботу в целом об обществе. Точно так же, как бездомные ощущают, что общество не заботится о них, так и реакция на требования социальной дисциплины во время ковида теперь, похоже, отвечает на те ошибки, которые совершались предыдущими поколениями. Поколение, у которого есть пенсии и занятость на полный рабочий день, высшее образование без долгов и ипотека, теперь просит тех, у кого нет никакой надежды, позаботиться. В США Великий Утешитель Дональд Трамп красноречиво напоминает молодым о традиционных семейных узах: «Они не понимают этого – они чувствуют себя непобедимыми, я не знаю, чувствовали ли вы себя непобедимыми, когда были совсем молодыми… Но они не понимают, что могут принести домой много плохого бабушке, дедушке и даже своим родителям». (Обратите внимание на президентскую презумпцию относительно жилищных условий.) Опять-таки, требование разделения социальной ответственности звучит как пустой звук и, будучи процитированным Трампом, может быть воспринято только как одна из его многочисленных неудачных шуток.

Не обязательно, что завсегдатаи Бонди-бич и тусовщики из Берлина игнорируют биомедицинскую экспертизу, скорее они реагируют на нее своекорыстным способом: «Это меня не касается». Сравните подобное отношение к риску изменения климата, где экономия восприятия риска между старыми и молодыми инвертирована. Восприятие экологического риска наиболее остро ощущается среди тех, кто надеется унаследовать пригодную для жилья планету, в то время как более бесчувственные старики ведут себя так, как будто это «не их проблема». Грета Тунберг доверяет научной экспертизе и хочет, чтобы это вслед за ней сделали все. «Я не хочу, чтобы вы меня слушали, я хочу, чтобы вы слушали ученых», – сказала она в конгрессе США. По поводу ковида и изменения климата – доверие экспертизе печальным образом зависит от личного риска: для молодых изменение климата – это личное, для стариков ковид – это личное. Здесь, как и во многих других случаях, риск преломляется как через опыт, так и через интерес.

Доверие к экспертизе ковида также свидетельствует об особенностях взаимоотношений между сознанием обывателей и научными фактами. В США вдвое больше республиканцев, чем демократов, считают, что серьезность кризиса ковида «в целом преувеличена» – 62 к 31 %, – а разница в уважении к авторитету экспертов выражается в готовности соблюдать дисциплину дистанцирования. Когда рестораны и театры еще были открыты, 53 % демократов заявили, что будут избегать их по сравнению с 37 % республиканцев. Трамп, как всегда, видит за всем провокаторов с «фальшивыми новостями», написав в твиттере, что «СМИ фальшивых новостей и их партнер, Демократическая партия, делают все, что в их силах (а раньше они были еще сильнее!), чтобы разжечь ситуацию с коронавирусом далеко за пределы того, чего заслуживают факты»[314]. Подозрения научной и медицинской экспертизы стали ведущей нитью в новом глобальном популизме, поэтому переход от антивакцинных настроений и отрицания климатических изменений к самоуспокоенности по поводу ковида не вызывает никаких сомнений[315]. Кризис, связанный с ковидом, стал еще одним разрывом в ткани, которая связывала воедино общественное сознание и техническую экспертизу.

Где нам найти надежных специалистов, когда так много раздается разных голосов? Президент Соединенных Штатов – который, как видно, общается с руководством государственных учреждений здравоохранения – последовательно утверждал, что ковид – это не что иное, как сезонный грипп; что риск низок и что говорить об этом как о чем-то серьезном – это заговор демократов; что это нормально – продолжать жать руки; что ковид исчезнет, когда потеплеет; что Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов сначала одобрило противомалярийный хлорохин в качестве лекарства от ковида, а затем назначило гидроксихлорохин в сочетании с антибактериальным азитромицином; и что медицинские работники могут повторно использовать маски: «Я, знаете ли, умный парень. Мне нормально». Между тем его вице-президент пытается здороваться локтями, а старший иммунолог правительства, находящийся при Трампе, вынужден неловко не соглашаться, перефразировать или почти все это отрицать. Трамп – идиот и в медицинском плане невежда, но не все знают об этом, и влияние его высказываний на признание соответствующей экспертизы является катастрофическим.

Ковид – это еще и социальная болезнь, потому что мнения о его природе бьются с социальным распределением риска и угрозы заражения. Кто представляет опасность? Кто нам угрожает? Чей это вирус? Ковид появился не как нейтральный злодей, а в качестве оружие тех, кто причиняет нам вред. Это правда, что Трамп политизировал вирус. Ковид – это «иностранный вирус», в частности это «китайский вирус», – на фотографии его заметок видно, как он своей «Шарпи» заменил «корона вирус». Столкнувшись с проблемой использования ковида для подпитки старых страхов Америки перед «желтой угрозой», Трамп удвоил ставку. Вирус, очевидно, пришел из Китая, аккуратно отметил Трамп, одним махом и представив его, и сказав «фас» своим сторонникам. Трамп, конечно, не владеет монополией на вепонизацию понятия «иностранного вируса»: представитель китайского МИД написал в твиттере, что «эпидемию в Ухань могла подкинуть американская армия»[316]. Между тем американо-китайцы подвергаются нападениям на улицах как возбудители инфекции; циркулируют слухи о «Кунг-Флю»; а социолог, наблюдая за различием общественного мнения по поводу пандемии, отмечает, что «вирус не делает различия. Различие – это функция от того, что люди выбирают делать с вирусом. Люди могут взять вину на себя или переложить вину на людей, которые им не нравятся»[317]. Социологи и специалисты по биомедицинским наукам призывают нас признать, что вирус теперь наш, а не их. Как и при прошлых эпидемиях, ковид так же разрывает социальную ткань.

Историки знают, что мы уже многократно проходили ситуации, когда кажется, что угроза исходит извне нашего общества или с его окраин. Такова вера в ведьм. В XIV веке верили, что евреи вызвали черную смерть, отравив колодцы; говорили, что у евреев был неприятный запах тела, когда в Средние века и начале Нового времени дурной запах понимался как возбудитель болезни; старухи исторически считались ведьмами, приносящими смерть и болезни, – роль, которую также играли физически немощные и умственно отсталые; Великой чумой 1665 года Лондон обязан католикам, и в частности иезуитам; в возникновении холеры в Нью-Йорке в 1832 году обвинили ирландских католиков, а за вспышкой оспы в 1870-х годах в Сан-Франциско, как считалось, отвечали китайские мигранты; в конце XIX и начале ХХ века новые волны иммигрантов в Штаты, особенно из Южной и Восточной Европы, привезли новые болезни и инфекции; и наконец, в 2015 году Трамп оправдывал строительство своей Великой стены на южной границе заявлением, что мексиканцы были ответственны за «страшную инфекционную болезнь… которая перетекает через границу». Иностранцев и маргиналов легко представить как угрозу благополучию только потому, что их идентификация в качестве иностранцев и маргиналов уже охватывает понятие угрозы. В то время как своих друзей и семью трудно представить как угрозу уже только потому, что их статус как таковой уже исключает понятие угрозы. Научная экспертиза предостерегает от этих предрассудков, и существенная часть наших мер по смягчению кризиса зависит от доверия к биомедицинской экспертизе. Но свет экспертизы преломляется через давние и хорошо укоренившиеся представления о том, откуда исходит опасность и кто приносит нам вред. Экспертной информации о вирусе и его распространении может быть недостаточно; экспертные знания должны в срочном порядке учитывать условия доверия к ним.

Наконец, какое общество лучше всего справляется с ковидом? В 1980 году историк техники Лэнгдон Виннер спросил: «Есть ли у артефактов политика?»[318] То есть существуют ли определенные технологии, которые либо по своей природе, либо в соответствии с условиями применения влекут вокруг них сборку определенных социальных форм? Платон считал, что корабль в море – это такая технология: демократический порядок не может эффективно управлять кораблем и заставить его прибыть в пункт назначения. Нужен капитан. И говорят, что ядерное оружие и атомные электростанции по своей сути политизированы схожим образом: нужны крепкие иерархические системы командования и контроля, чтобы управлять этими технологиями, обеспечивать их безопасность и заставить их функционировать так, как им положено. Винер, отвечая на заданный им вопрос, был весьма осторожен, хотя справедливо обратил внимание на связь между авторитарной политикой и вещами, которые, как считается, вне политики.

Итак, является ли ковид в этом смысле внутренне политическим? Вопрос не только ради академического любопытства. Именно данный вопрос касается практических политических уроков о том, как бороться с вирусом, которым выучиваются и к которым все чаще прислушиваются. Один из таких уроков исходит из глобальной природы вируса и необходимости глобального информационного потока и скоординированных действий на глобальном уровне. У нас есть Всемирная организация здравоохранения, но вполне вероятно, что сейчас нам понадобятся глобальные политические институты, гораздо более мощные, чем те, которые существуют в настоящее время. Появятся ли они? Мы не знаем, но это тоже социальный эксперимент огромного масштаба. Далее, из опыта Китая, Южной Кореи, Тайваня и Сингапура, а точнее, из того, что широко говорят об их реакции на ковид, также извлекается урок. Для некоторых наблюдателей урок заключается в том, что эпидемия такого рода требует авторитарной реакции. Точно так же, как ядерное оружие требует авторитарных социальных практик, так и ковид обозначен как изначально политическая болезнь, требующая контроля сверху донизу и радикального ограничения гражданских свобод. Наша политическая реакция на ковид – это еще один масштабный социальный эксперимент. Опасность в том, что ковид может быть понят как предлог для дальнейшего продвижения в сторону авторитаризма, на улицах появится армия, создадут комитеты общественной безопасности для защиты здоровья населения, а к жертвам вируса добавится демократия.

Таким образом, самые серьезные вопросы, которые ставит перед нами кризис ковида, таковы: можем ли мы провести настоящую научную экспертизу и действовать на ее основе; можем ли мы исправить часть ущерба, нанесенного режимом бюджетной экономии и растущим неравенством; действительно ли мы заботимся друг о друге; можем ли мы справиться с кризисом, не прибегая к расширению авторитаризма и, наконец, можем ли мы изобрести заново, а не ностальгически восстанавливать общество, в котором мы можем оставаться близки, не прикасаясь друг к другу? Если мы должны быть в одной лодке, то, возможно, мы ее должны построить вместе.