Вообразить прозрачность Отношения – значит вместе с тем признать непрозрачность того, что им движет.

Эдуар Глиссан

Подготовка первого русского издания книги Эдуара Глиссана стала вызовом для переводчика и редакторов. Между тем ее автор заявил о себе на русском языке довольно давно – как главный редактор (1982–1988) и регулярный автор журнала «Курьер ЮНЕСКО», выходящего с 1947 года под эгидой одноименной организации на разных языках, вплоть до двадцати шести в 1980-х. Девиз журнала, размещенный на главной странице его нынешнего сайта, – «Множество голосов, один мир» – вполне мог бы оказаться цитатой из Глиссана, одной из главных составляющих кредо которого является многоязычие в теории и на практике. О нем немало сказано и в «Поэтике Отношения». Практическое многоязычие, играющее важную роль в развитии современной литературы, присутствует в этой книге как своего рода аксиома и потому не бросается в глаза, не будучи обнаженным приемом или предметом манифеста. Тем труднее нам было найти к нему подступ.

Книга написана по-французски и, несмотря на сложный, иногда специальный характер некоторых затрагиваемых в ней тем, обращена к самому широкому читателю. Об этом свидетельствует исходное предназначение многих составивших ее текстов: одни из них публиковались в том же «Курьере ЮНЕСКО», популярном издании, в виде небольших обзорных заметок, другие были произнесены устно перед слушателями, как правило многочисленными, разных национальностей и профессий. Здесь заявляет о себе первый уровень многоязычия: контакт, смешение, сотрудничество устного и письменного языков, речи и сочинения, изложения мысли на бумаге и прямого обращения к собеседникам, последовательной аргументации и непринужденного разговора. В письме Глиссана, к каким бы изощренным стилистическим фигурам он ни прибегал, всегда ощущается стремление к простоте и даже больше – готовность использовать самые обыкновенные, затертые повседневным употреблением формулы бытовой речи, «общие места» в прямом и переносном смысле, очерчивающие своими естественно образованными контурами зоны контакта людей и культур. К комбинации устного и письменного сразу примешиваются другие: «общие места» и бытовые детали могут, с одной стороны, происходить как из французской, так и из антильской, креольской речи (такие слова и выражения, замеченные нами, выделены курсивом и при необходимости объяснены в примечаниях), а с другой – входить как в художественный, так и в публицистический или даже философский текст. Языки жанров, таким образом, уже на этом уровне тоже начинают складываться в свободную множественность.

Второй уровень многоязычия – смешение жанровых языков – выявлен в «Поэтике Отношения» открыто: наряду с уже отмеченными устными выступлениями и журнальными статьями, в сборник, выстроенный автором, впрочем, в единую книгу, входят чисто литературные тексты сродни стихотворениям в прозе («Черный пляж», «Пылающий пляж»), эссе, которые можно отнести к культурной критике (раздел «Теории»), и даже своеобразные «афоризмы постколониальной мудрости», причудливый гибрид философской прозы и антильского сказа-проповеди («То, чем, будучи, не есть»). Мультижанровая структура книги вполне объяснима с учетом широты деятельности Глиссана – поэта, романиста, философа и этнолога с дипломом Сорбонны, носителя, исследователя и пропагандиста карибской культуры, публичного интеллектуала. В то же время она, как кажется, обладает собственной выразительной функцией, вводя в Отношение – сближая и увязывая друг с другом – «голоса» разных дисциплин и практик, обычно существующих в отрыве друг от друга. Истолкование структуры «Поэтики Отношения» – отдельная интереснейшая задача, и браться за ее решение было бы с нашей стороны самонадеянно, но очевидно, что своеобразный дрейф между регистрами (публицистическим, историко-литературным, философским, поэтическим) задает тон этой книги и позволяет объемно воспринять понятия-образы, разрабатываемые ее автором.

Созданию этих «понятий-образов» – многоликих перевертышей, показывающихся читателю разными, подчас противоречащими друг другу сторонами, – непосредственно служит многоязычие третьего уровня, многоязычие в буквальном смысле, прямое вторжение элементов одного языка в другой. Здесь оно выражено не радикально – всего лишь путем дополнения привычного французского немногими креольскими словами, оборотами и речевыми обычаями, но и этого хватает, чтобы разредить плотную ткань языковой привычки и проложить в образовавшихся лакунах новые пути – по-новому «сцепить нерасцепимое», как выражается Глиссан. Переводчица «Поэтики Отношения» на английский Бетси Уинг, чей опыт нам очень помог, так описывает эту тактику:

Цель Глиссана состоит не в том, чтобы отторгнуть свой язык, а, скорее, в том, чтобы найти в нем ресурсы, которые позволят поставить его под вопрос. Самой своей приверженностью французскому, самим своим активным пребыванием в нем Глиссан стремится выявить отличие Другого. Он планомерно дестабилизирует «нормативный» французский: лишает значения слов категоричности, устанавливает между ними новые отношения, обнаруживает в языке непрерывную трансформацию, свойственную любой живой символической системе и в данном случае, с опорой на специфику антильского опыта, образующей подвижную почву для продуктивного взаимодействия мировых культур в настоящем и будущем.

Речь не всегда идет об инородных вторжениях, искусственных конструкциях или неологизмах: дестабилизация может проявляться в использовании устаревших «книжных» выражений самого французского, в подчеркивании буквальных или этимологических значений слов, заглушенных повседневным употреблением, во введении неловких, граничащих с невнятностью или просто некорректных оборотов, которые позволяют заподозрить в их авторе иностранца.

Все эти «уровни многоязычия» пронизывают друг друга и сходятся в горизонте «непрозрачности», еще одного понятия-перевертыша, темнота которого призвана, как ни парадоксально, разомкнуть границы между языками, сообществами и людьми. О непрозрачности, служащей, по мнению Глиссана, путеводной нитью любой жизнеспособной сегодня поэтики он красноречиво пишет так:

Непрозрачное – не значит «темное», хотя оно может быть темным и может так восприниматься. Оно неупрощаемо и как таковое является самой прочной гарантией сопричастности и слияния. Сегодня мы далеки от непрозрачности Мифа или Трагедии, в которых темнота была призвана исключить, отторгнуть, а прозрачность обращалась к «пониманию». В глаголе «понимать» есть и значение «поимки» – движения рук, окружающих и притягивающих к себе. Это жест взятия и даже присвоения. Мы же предпочтем ему жест со(з)дания, открывающийся тотальности.

Наст. изд., с. 259

В этом абзаце встречаются сразу несколько понятий, проходящих сквозь всю «Поэтику Отношения» и оказавшихся, при всей своей видимой простоте, особенно трудными для перевода. Многие другие наши решения мы поясняем в примечаниях к тексту, а здесь вкратце остановимся лишь на некоторых, чтобы очертить нащупанную нами эмпирически – и, безусловно, спорную – стратегию.

Цепочку «Un/universel – Tout/totalité/Tout-Monde» мы передаем как «Одно/Единое/универсальное – Всё/тотальность/Все-Мир», стараясь выдерживать важное, судя по всему, для Глиссана противопоставление между унификацией Одного (Un, uni-) и множественностью, заложенной во Всём (Tout, tot). Этим, в частности, объясняется предпочтение для totalité варианта «тотальность», избегающего унифицирующих коннотаций таких слов, как «целостность», «совокупность» или «всеобщность». Программно множественное «Всё», в котором мы также считаем неверным видеть, скажем, «Целое», напрямую ведет от «тотальности» к «Все-Миру» – понятию, развитому Глиссаном уже после «Поэтики Отношения» и характеризующему, если говорить в самых общих чертах, его позитивную, избегающую универсализма и «дичающую, чуя уравнивание» версию глобализации. Вместе с тем здесь нужно отметить, что, как и многие другие его понятия, «тотальность» легко оборачивается темной стороной, переходя в «тоталитарность». И наоборот, противопоставляемая позитивной тотальности и негативно окрашенная универсальность, она же обобщение, в отдельных случаях – например, в поэтике Сен-Жон Перса, очень важного для Глиссана ориентира, – оказывается предчувствием Tout-Monde, всемирности. Иногда Глиссан объясняет условия этих сдвигов значения (например: «Воображаемое тотальности позволяет проложить обходные пути, избегающие тоталитарности», наст. изд., с. 65), но в основном мы доверялись в их отслеживании интуиции, спорные места комментируя в примечаниях. Особо нужно отметить, что слово «Вселенная» (Univers) с его «позитивным» «все-» на месте «негативного» uni- выпадает из описанной схемы, но, как нам кажется, не имеет у Глиссана обобщающе-универсалистского оттенка и в то же время, возможно, как раз из-за риска его обнаружения не становится обозначением многообразной множественности, уступая место «Все-Миру».

Очень важная для характеристики Отношения пара «comprendre – donner avec» передается нами как «понимать – со(з)давать». Эти варианты интересны обратно симметричным искажением, внесенным нами при переводе – вынужденным, но, как нам кажется, по-своему симптоматичным для языка Глиссана и опыта его чтения. Оба французских слова (или выражения) предельно просты и общеупотребительны: глагол comprendre в подавляющем большинстве случаев используется в значении «понимать» (следующее, сильно отстающее значение – «включать в себя»), глагол donner означает «давать» во всей широте оттенков (реже – «дарить»), предлог avec передается как «с», «вместе с», «с помощью», но практически никогда не употребляется в прямой связке с donner, как у Глиссана. И обоими – как comprendre, так и donner avec – Глиссан оперирует терминологически, вкладывая в них узкое, строго определенное, но нигде не определяемое четко значение. Поэтому и в переводе для этих «терминов» напрашиваются простые и широко распространенные варианты, в которых нужно каким-то образом акцентировать (в первом случае) или выявить (во втором) этот узкий и определенный-неопределенный смысл. Comprendre мы так и передаем как «понимать», благо его звучащее во французском языке значение «вбирания», «сбора», «схватывания» (com-prendre – букв. со-брать) проявляется в русском близким родством глаголов «понимать» и «поймать», «понимания» и «поимки». Тем не менее «понимание», даже заключенное в кавычки (дефис, если заимствовать его во французском, в русском ничего не меняет: «по-нимать» не обнаруживает никаких дополнительных оттенков значений), остается очень нейтральным словом и почти ничем не выдает вкладываемого в него Глиссаном смысла «усвоения» и «поглощения»: дело, как мы надеемся, спасает лишь вводимая нами оговорка о «поимке». В некотором роде зеркальную картину представляет случай donner avec или, дословно, «давать с». Любые комбинации этих глагола и предлога – «сдать», «сдавать», «со-дать», «со-давать», «давать вместе» и т. д. – порождают либо другое, ненужное, значение, либо бессмыслицу, особенно с учетом того, что Глиссан часто пользуется donner avec как активным глаголом, сопровождая его дополнениями в винительном падеже без адресата в дательном: «давать с что-то». Поскольку, как нам кажется, суть оппозиции «comprendre – donner avec», по крайней мере в упрощенном виде, сводится к тому, что comprendre обозначает движение, направленное к себе, вбирание, усвоение и т. д., а donner avec – движение, направленное вовне, в сторону другого/Другого, отдачу, сопричастность (avec), возможно – совместную, сопричастную отдачу, то есть, суммируя, общее созидание (Отношения и не только), мы приняли решение насильственно «разбить» слово «создание», не связанное никаким родством с глаголом давать, чтобы «вчитать» в него значение совместного дара. Оправданием этого рискованного шага нам показалось то, что широчайше распространенное у нас «создать» лишено прямого французского эквивалента, ведь для перевода на русский глагола créer со всеми его производными достаточно словарного гнезда «творить, творение и т. д.». В этом смысле можно сказать – с изрядной натяжкой, конечно, – что русское «со(з)дать» ждало изобретенного Глиссаном donner avec (и, как мы надеемся, послужило неплохим его толкованием для отечественного читателя).

Понимая всё несовершенство этих решений (здесь упомянуты самые спорные из них и вместе с тем, как кажется, одни из ключевых), мы считаем, что сам путь к ним показателен для восприятия текста Глиссана и, возможно, хода его писательской мысли. В самом деле, его языку свойственны все эти особенности: использование простых, порой нейтральных слов и выражений, дающих широкий простор для толкования; ослабление логических связей внутри языка, превращающих фразы в стойкие «молекулы», абзацы и тексты – в стройные рассуждения; создание в разреженной таким образом языковой среде новых, рискованных, неслучайно-акцидентных, как говорит он сам, сцеплений – нередко за счет смысловых сдвигов или отступлений от грамматической нормы. Эти приемы, характерные, среди прочего, для креолизации французского языка на островах Антильского архипелага (где существительные могут использоваться как глаголы, элементарные выражения по созвучию и упрощению – приобретать новые значения), существенны и для «поэтики многоязычия», чья принципиальная непрозрачность – отважимся на догадку – непрозрачна не в силу высокой плотности, а, наоборот, в силу разреженности, которая, с одной стороны, действительно сопротивляется взгляду, ищущему логических зацепок, но с другой – впускает в себя воображение. Глиссан пишет:

Литературный текст по самой своей функции – и противоречивым образом – порождает непрозрачность. <…> писатель <…> идет от чаемой прозрачности к непрозрачности, реализованной в словах. Читатель же идет – или, скорее, пытается вернуться – от реализованной непрозрачности к прозрачности, которую он в ней вычитывает.

Наст. изд., с. 177

Мы старались в меру сил учитывать эту максиму в переводе.

Алексей Шестаков

Майклу Смиту[1] – поэту, убитому на островах, кишащих неприкрытой смертью

Море – это история.

Дерек Уолкотт

Единство подводно.

Эдвард Камау Брэтуэйт