Человеческий эмбрион в материнской утробе проходит все стадии развития животного мира. Когда человек рождается на свет, его чувственные впечатления сравнимы с впечатлениями новорожденного щенка. В детстве человек испытывает все превращения, соответствующие истории человечества. В два года он смотрит на мир как папуас, в четыре – как германец, в шесть – как Сократ, в восемь – как Вольтер. В восемь лет он обращает внимание на фиолетовый цвет, открытый восемнадцатым веком, – ведь раньше фиалки были голубыми, а пурпурные улитки – розовыми. Современный физик указывает на такие цвета солнечного спектра, которые уже имеют названия, но будут изучены только нашими потомками.

Ребенок аморален. И папуас, с нашей точки зрения, аморален. Папуас убивает своего врага и съедает его. Он не преступник. Но если современный человек кого-нибудь убьет и съест, то он преступник или дегенерат. Папуас татуирует свою кожу, свою лодку, свое весло – короче, всё, до чего может дотянуться. Он не преступник. Современный человек, покрывающий себя татуировкой, – преступник или дегенерат. Есть тюрьмы, где восемьдесят процентов заключенных имеют татуировки. Татуированные люди на свободе – потенциальные преступники или опустившиеся аристократы. Когда татуированный умирает на свободе, это значит, что умер он за несколько лет до того, как успел совершить преступление.

Стремление разрисовать свое лицо и всё, до чего можно дотянуться, – это начало изобразительного искусства. Детский лепет живописи. Всё искусство эротично.

Первый созданный человеком орнамент – крест – был эротического происхождения. Первое произведение искусства создал тот первый художник, который намалевал на стене пещеры крест, чтобы избавиться от избытка переполнявших его эмоций. Горизонтальная линия – лежащая женщина. Вертикальная линия – проникающий в нее мужчина. Человек, который это сделал, испытывал тот же порыв, что и Бетховен, обретался на тех же небесах, что и Бетховен, сочинявший Девятую симфонию.

Но человек нашего времени, который, следуя своему внутреннему влечению, малюет на стенах эротические символы, – преступник или дегенерат. Разумеется, эту неодолимую тягу с подобными дегенеративными симптомами острее всего ощущают люди в местах заключения. О культуре страны можно судить по степени размалеванности стен в сортирах. В случае с ребенком это естественно: его творчество начинается с того, что он царапает на стенке эротические символы. Но то, что естественно для папуаса и ребенка, для современного человека – признак вырождения. Я нашел формулировку этого явления и подарил ее миру: эволюция культуры равнозначна удалению орнамента с предметов обихода. Я полагал, что обрадую мир своим открытием, но мир не сказал мне спасибо. Люди опечалились и повесили головы. Они поняли, что новый орнамент придумать невозможно, и страшно расстроились: как же так, неужели одни только мы, люди девятнадцатого века, неспособны сотворить то, что может сотворить любой негр и могли сотворить все народы, жившие до нас? Всё, что было создано в прошлые тысячелетия, но не имело орнамента, забыли и уничтожили. У нас нет столярных верстаков эпохи Каролингов, но каждую безделицу, каждый пустяк, имевший хотя бы малейший орнамент, подобрали, отчистили и соорудили для его сохранения роскошные музейные здания. С грустью бродили люди среди витрин и стыдились своего бессилия. Каждая эпоха, сокрушались они, имела свой стиль, и только нашему времени в стиле отказано. Под стилем они подразумевали орнамент. Не плачьте, говорил я им. Величие нашего времени в том и состоит, что мы не в состоянии произвести на свет новый орнамент. Мы преодолели орнамент, пробились к эпохе без орнамента. Это время грядет, оно уже близко. Нас ждет свершение. Скоро птицы городов засияют, как белые стены Сиона, святого города, столицы небес. Тогда настанет свершение.

Но есть гномы, карлики, тролли, которым это не по нраву. Пусть человечество, рассуждают они, и дальше задыхается в рабстве орнамента. А между тем люди настолько продвинулись вперед, что орнамент больше не вызывал у них первобытного восторга; татуированное лицо не усиливало, как в случае с папуасом, их эстетическое восприятие, но ослабляло его. Люди продвинулись достаточно, чтобы испытывать радость при виде гладкой поверхности портсигара, и даже за равную цену отказывались покупать портсигар, украшенный орнаментом. Они были счастливы в своей одежде и рады, что не должны рядиться в бархатные штаны с золотыми галунами, как ярмарочные обезьяны. А я говорил: смотрите, комната, где скончался Гёте, прекраснее всей роскоши Ренессанса; гладкая мебель более красива, чем все инкрустированные и украшенные резьбой музейные экспонаты. Язык Гёте прекраснее всех орнаментов.

Гномы слушали меня неодобрительно, и государство, вместо того чтобы поддерживать народы в их культурном развитии, занялось вопросом развития и возрождения орнамента. Горе тому государству, где революции осуществляются надворными советниками! И вот уже в венском Музее прикладного искусства появился буфет «Богатый улов», шкаф «Заколдованная принцесса» и прочие злосчастные предметы мебели, разукрашенные соответствующими орнаментами. Австро-Венгерская монархия относится к своей миссии так трепетно, что зорко следит, как бы в пределах империи не исчезли портянки. И вынуждает каждого цивилизованного двадцатилетнего мужчину в течение трех лет военной службы носить портянки вместо вязаных носков. В конце концов, каждое государство, не только австрийское, исходит из того, что народом на низкой ступени развития управлять легче.

Итак, орнамент, эта чума, признан на государственном уровне и субсидируется из государственной казны. Но я вижу в этом регресс. Меня не трогает вопль: «Но орнамент так красив!..» Меня не убеждает довод, что орнамент доставляет радость цивилизованному человеку. Меня и всех цивилизованных людей он не радует. Если я хочу съесть пряник, то предпочитаю, чтобы он был гладким, а не в виде сердечка, или грудного младенца, или всадника на коне. И незачем сплошь покрывать его орнаментальным узором. Человек пятнадцатого столетия меня не понял бы. Но все современные люди отлично поймут. Поборники орнамента, преподаватели Школы прикладного искусства, полагают, что мое стремление к простоте равнозначно самобичеванию. Нет, уважаемый господин профессор, вовсе я не занимаюсь самобичеванием! Пряник без орнамента мне больше по вкусу. Блюда минувших столетий, разукрашенные для того, чтобы фазаны, пав-лины и омары казались вкуснее, производят на меня обратное действие. Выставка кулинарных шедевров вызывает у меня ужас. Как подумаю о том, что придется поглощать эти фаршированные трупы животных, сразу заказываю ростбиф.

Возобновление интереса к орнаменту наносит огромный вред и урон эстетическому развитию. Но это легко пережить, ведь никто, никакая государственная власть не может остановить эволюцию человечества. Ее можно только затормозить. Что ж, мы подождем. Но культ орнамента приводит к бессмысленной растрате человеческого труда, денег и материалов. И это преступление перед народным хозяйством время не загладит.

Отсталые элементы замедляют развитие нации. Допустим, я живу в 1908 году, а мой сосед – примерно в 1900-м, а еще кто-то – в 1880-м. Тирольский крестьянин из Кальса живет в двенадцатом веке, а в праздничном шествии участвуют этнические группы, которые считались отсталыми уже во время Великого переселения народов. Беда государству, где культура жителей развивается столь неравномерно. Счастлива страна, где нет подобных отсталых элементов и мародеров. Счастлива Америка!

У нас даже в городах есть несовременные люди, застрявшие в восемнадцатом веке. Они ужасаются при виде фиолетовых теней на картине, поскольку еще не могут видеть фиолетового цвета. Им больше по вкусу фазан, над которым повар трудился целый день, и расписной портсигар нравится им больше, чем гладкий. А что происходит в сельской местности? Сплошь старомодная одежда и утварь, доставшаяся в наследство от прошлых веков. Крестьянин не христианин, он по-прежнему язычник.

Отсталые элементы замедляют культурное развитие народов и человечества, так как орнамент не только продукт преступников – он сам совершает преступление, нанося огромный вред здоровью, национальному достоянию и, следовательно, культурному развитию человека. Представим себе двух людей, живущих по соседству, имеющих одинаковые потребности, одинаковые запросы и одинаковый доход. Но если они принадлежат к разным культурам, с экономической точки зрения вероятен такой расклад: человек двадцатого века будет становиться всё богаче, человек восемнадцатого века – всё беднее. Я исхожу из предположения, что оба живут согласно своим склонностям. Человек двадцатого века может удовлетворить свои потребности намного меньшим капиталом, а потому еще и сделать сбережения. Он сварит свои любимые овощи и польет их ложкой масла. Другому же человеку овощи покажутся вкусными, лишь когда он приправит их медом и орехами и будет долго тушить на слабом огне. Орнаментированные тарелки стоят очень дорого – в отличие от дешевой белой посуды, которую предпочтет современный человек. Первый сделает сбережения, второй наделает долгов. То же самое происходит с целыми нациями. Горе народу, отстающему в своем культурном развитии! Англичане богатеют, а мы нищаем…

Еще больший вред орнамент причиняет национальной экономике. Поскольку он больше не является естественным продуктом нашей культуры, иными словами, демонстрирует либо отсталость, либо вырождение, работа мастеров, создающих орнаменты, не окупается.

Известно, в каких условиях и на каких условиях работают резчики по дереву и токари, известны преступно низкие расценки на труд вышивальщиц и кружевниц. Мастер-орнаментщик должен работать двадцать часов в день, чтобы обеспечить себе доход современного рабочего, который работает восемь часов. Орнамент, как правило, удорожает предмет, но, несмотря на это, орнаментированный предмет при той же цене на материал и достоверно втрое больших затратах рабочего времени продается порой вдвое дешевле, чем предмет без орнамента. Отсутствие орнамента означает сокращение рабочего времени и, следовательно, повышение платы за труд. Китайский резчик работает шестнадцать часов, американский рабочий – восемь. Если за гладкую шкатулку я плачу ту же цену, что и за орнаментированную, разница в рабочем времени принадлежит рабочему. А если орнамента не будет вообще (к чему мы придем, вероятно, через тысячи лет), человек станет работать вместо восьми часов всего четыре часа, потому что половина рабочего времени сегодня тратится на орнаменты.

Орнамент – это растраченная впустую рабочая сила, а тем самым растраченное здоровье. И так было всегда. Сегодня к ним добавляется растраченный впустую материал. Эти три фактора означают растраченный зря капитал.

Так как орнамент органически уже не связан с нашей культурой, он больше не является ее выражением. Орнамент, создаваемый сегодня, вообще не имеет человеческих связей, он не связан ни с нами, ни с миропорядком. И не способен на развитие. Что произошло с орнаментикой Отто Экмана? С орнаментикой ван де Вельде? Во главе человечества всегда стоял художник, здоровый и полный сил. Но современный орнаментщик – явление патологическое. Уже через три года он сам отвергает свои изделия. Культурных людей от них сразу же тошнит, а кто-то осознает эту тошнотворность лишь годы спустя. Что осталось сегодня от работ Отто Экмана? Что останется через десять лет от творений Ольбриха? Современный орнамент не имеет ни родителей, ни потомков. Ни прошлого, ни будущего. Некультурные народы, для которых величие нашей эпохи – книга за семью печатями, радостно поприветствуют его и очень скоро отвергнут.

Сегодня человечество здоровее, чем когда-либо прежде; больны лишь немногие. Однако эти немногие мучают рабочего, здорового настолько, что он не в состоянии изобрести орнамент. Они вынуждают его воплощать изобретенные ими орнаменты в самых разных материалах.

Смена орнаментов ведет к преждевременному обесцениванию продукта труда. Рабочее время и затраченный материал – это выброшенные на ветер капиталы. Я сформулировал такой тезис: форма предмета должна держаться так долго, то есть быть настолько прочной, насколько предмет прочен физически. Поясню: костюм должен менять свою форму чаще, чем дорогая шуба. Туалет дамы, сшитый для одного бала, будет чаще менять свою форму, чем письменный стол. Но беда, если письменный стол придется менять так же часто, как бальные платья просто потому, что кому-то надоест старая форма, ведь тогда потраченные на письменный стол деньги пропадут зря.

Сторонникам орнамента это хорошо известно, и австрийские орнаментщики пытаются увидеть в этом печальном факте хорошие стороны. Они говорят: «Потребитель, которому наше изделие надоедает, через десять лет вынужден заказывать у нас новое. Он нравится нам больше, чем тот, кто покупает вещь только тогда, когда старая окончательно износится. Промышленность требует частой смены моделей. Она обеспечивает работой миллионы людей». Похоже, в этом секрет австрийской экономики; сколько раз во время пожара я слышал: «Слава богу, теперь людям снова есть чем заняться». Коли так, предлагаю хорошее средство от безработицы: давайте подожжем какой-нибудь город, подожжем государство, и все заживут счастливо и будут купаться в деньгах. Давайте изготовлять мебель, которая через три года пойдет на дрова, и металлические накладки, которые через четыре года отправятся в переплавку, ведь даже на распродаже не вернешь и десяти процентов стоимости затраченных на них труда и материала. И будем богатеть и богатеть.

Потери несут не только потребители – в первую очередь терпят урон производители. Сегодня украшение вещей, которые перестали нуждаться в украшении, означает расточительство рабочей силы и испорченный материал. Если бы все предметы эстетически держались так же долго, как они сохраняются физически, потребитель мог бы платить за них цену, которая позволила бы рабочему сократить рабочее время и зарабатывать больше денег. Если я уверен, что смогу использовать вещь до полного ее износа, я охотно плачу за нее вчетверо больше, чем за вещь менее качественную по форме или материалу. Я охотно выкладываю сорок крон за свои сапоги, хотя в соседнем магазине мог бы купить сапоги по десять крон. Но в промыслах, прозябающих под тиранической властью поборников орнамента, хорошая или плохая работа не ценится по достоинству. Работа страдает потому, что никто не желает платить за нее настоящую цену.

И это хорошо, ибо орнаментированные вещи кажутся приемлемыми лишь в самом убогом исполнении. Мне легче бродить по пепелищу, зная, что сгорел только старый хлам. Я могу радоваться при виде халтуры на художественной выставке, зная, что ее сваяли за несколько дней и через день уберут. Но швырять золотые монеты вместо камешков, раскуривать сигарету банкнотой, растирать и выпивать жемчужину – неэстетично.

По-настоящему неэстетично орнаментированные вещи воздействуют тогда, когда они изготовлены из лучшего материала с величайшим тщанием и при огромных затратах труда. Разумеется, квалифицированный труд требуется в первую очередь – но не для подобных прихотей.

Современный человек, который боготворит орнамент как знак художественной избыточности минувших эпох, сразу распознает вымученность, натужность, болезненность орнаментов нашего времени. Сегодня, на нашей ступени культурного развития, уже никто не сможет создать никакого нового орнамента.

Иначе обстоит дело с теми людьми и народами, которые еще не достигли этой ступени.

Я взываю к аристократу, к человеку, стоящему во главе человечества и всё же способному вполне понять потребности и нужды нижестоящих. Кафра, который ритмически вносит в свою ткань орнамент, заметный лишь тогда, когда ткань распарывают; перса, который вяжет узелки своего ковра; словацкую крестьянку, плетущую свои кружева; старую даму, создающую своим вязальным крючком дивные вещи из бисера и шелка, – их он поймет, их он не обидит. Он знает, что для них время работы – священные часы. Революционер стал бы их отговаривать: «Не занимайтесь ерундой!» Это всё равно что с криком «Бога нет!» оторвать старушку от распятия. Но аристократ, будь он трижды атеист, снимет шляпу, проходя мимо церкви.

Мои туфли сплошь покрыты орнаментом из зигзагов и дырок. Этот труд сапожника остался неоплаченным. Я иду к сапожнику: «Вы просите тридцать крон за пару туфель. Я заплачу вам сорок». Тем самым я поднимаю мастера на верх блаженства. И он готов отблагодарить меня трудом и материалом, никак не сопоставимым по качеству с прибавкой к цене. Он счастлив. Ему редко улыбается такая удача. А тут перед ним человек, который его понимает, ценит его труд по достоинству и не сомневается в его честности. Мастер уже видит воочию готовую обувь с таким количеством зигзагов и дырок, какое положено иметь только самой элегантной паре. Он знает, где в наше время достать самую лучшую кожу, какому подручному поручить работу. И тут я говорю: «Но я ставлю одно условие: туфли должны быть совершенно гладкими». И тем самым низвергаю мастера с высоты блаженства прямиком в ад. Да, у него будет меньше работы, но я лишил его всякой радости творчества.

Я адресуюсь к аристократам. Я не возражаю против орнаментов на теле, коль скоро они доставляют людям радость. Я и сам рад за них. Я не имею ничего против орнаментов кафра, перса, словацкой крестьянки, моего сапожника, ведь у них нет иного способа достичь божественных высот творчества. Но современное искусство сбросило оковы орнамента. После дневных забот и трудов мы идем слушать Бетховена или Вагнера. Моему сапожнику это неинтересно. Я не имею права лишать его радости, так как не могу ничего предложить взамен. Но если человек идет на концерт, где исполняют Девятую симфонию, а затем садится рисовать узор для обоев, то он либо мошенник, либо дегенерат. Отсутствие орнамента вознесло прочие искусства на небывалую высоту. Человек, который разгуливал в шелку, бархате и кружевах, никогда не написал бы симфоний Бетховена. Тот, кто нынче щеголяет бархатным камзолом, – не художник, а скоморох. Мы стали субтильнее и утонченнее. Древние скотоводы различали друг друга по цветам раскраски; современному человеку нужна просто одежда. Наша индивидуальность стала настолько сильна, что ее уже не выразить через одежду. Отсутствие орнамента – признак духовной силы. Современный человек использует орнаменты древних и чуждых культур по своей прихоти. Собственное его творчество проявляется в других вещах.

1908