Сочинять предисловие или послесловие к небольшим, ярко написанным эссе, а именно к ним относится «Человек и техника» Освальда Шпенглера, сложно уже по той причине, что не вполне ясны адресат и цель. Понятно, что читатель не является ни круглым невеждой, ни знатоком, уже читавшим эту книжку по-немецки, но степень осведомленности всё же предполагает разные по содержанию вводные тексты. Академический комментарий даже к небольшому философскому произведению ориентирован на специалистов и ставит целью прояснение множества спорных вопросов. Применительно к данному произведению Шпенглера это означало бы, например, перечисление и обсуждение тех произвольных интерпретаций данных биологии, палеонтологии и лингвистики, на которые опирается его антропология, – они расходятся не только с современной наукой, но и с этими дисциплинами столетней давности.

Ограничимся указанием на то, что сам Шпенглер полагал такой произвол не просто допустимым, но и должным, поскольку интуиция творца возвышается над рассудочным поиском причинно-следственных связей. Эмпиризм ученой братии в области эволюционной теории он относил к порождениям британского торгашества: «Мрак XIX столетия вместе с Дарвином узрел подъем человека от обезьяны до англичанина»[1]. Опытная наука является продуктом людей большого города времен начавшегося упадка с высот культуры к цивилизации. Подобным был и его подход к историческим наукам, прямо заявленный в главном труде «Закат Европы», – его морфология культуры целиком построена на данных истории, но до неузнаваемости искаженных предзаданной схемой. Многие ли историки христианства готовы видеть и в позднем языческом неоплатонизме, и в патристике, и в решениях вселенских соборов подготовку мусульманства? Ведь христианское учение о благодати оказывается «совершенно исламской мыслью», а Августин объявляется «последним великим мыслителем раннеарабской схоластики»[2]. Причем на основании такой трактовки ядра «магической души» делается вывод о том, что православные народы, равно как и католические народы Средиземноморья, не принадлежат европейской культуре. Профессиональное сообщество историков Шпенглер не любил еще больше, чем эмпириков-естествоиспытателей, поскольку они куда чаще подвергали его язвительной критике.

Философия изначально представляет собой умозрение, созерцание («теория», speculatio), а не индуктивный вывод на основании фактов. Гегель вряд ли произносил слова: «Если факты противоречат моей теории, то тем хуже для фактов», подобные речения вполне уместны для наследника немецкого романтизма и Ницше – Шпенглер смело шел на подгонку любых данных к своим интуитивным прозрениям. Рассматривать его учение о технике нужно как составную часть спекулятивной доктрины.

Метафизика

В самом начале второго тома «Заката Европы» Шпенглер делает примечание, в котором указывается, что следующие ниже (т. е. в первой главе) соображения заимствованы из «метафизической книги, которую я в скором времени намерен издать». Этой книгой является его труд, имеющий заглавие «Первовопросы» («Urfragen»), – расшифрованные сестрой и племянницей Шпенглера наброски, написанные по большей части в 1925–1926 годах. После выхода второго тома «Заката Европы» в 1922 году он пару лет занимался политической публицистикой, но с конца 1924 года и по лето 1927 года, когда его работу надолго прервал инсульт, он работал над книгой, которая, вероятнее всего, писалась – в подражание Ницше – как сборник афоризмов. После выздоровления он к этой работе почти не возвращался, но использовал материалы для докладов. Одним из них была его речь 6 мая 1931 года в мюнхенском Немецком музее, вышедшая затем как небольшая книга.

Учение Шпенглера обычно относят к поздней Lebensphilosophie – «философии жизни», которая наряду с неокантианством была наиболее популярным течением немецкой мысли перед Первой мировой войной. Сам Шпенглер чаще всего ссылался на Гёте и на Ницше. Если от первого он унаследовал любовь к морфологии и пантеистическое видение одухотворенной природы, то влияние Ницше заметно уже в юношеской диссертации Шпенглера о Гераклите. Учение античного мыслителя предстает как «космическая трагедия», сопоставляемая с творениями Эсхила и Софокла, – такое прочтение явным образом опирается на ранние труды Ницше («Рождение трагедии», набросок «Философия в трагическую эпоху Греции»). Переклички с текстами Ницше обнаруживаются в самых разных разделах сочинений Шпенглера, причем последний, вероятно, даже не всегда отдавал себе отчет в том, что пересказывает прочитанные в студенчестве тома предшественника. Приведу лишь один пример. Почти все толкователи «Заката Европы» приводят совет Шпенглера юношеству: не заниматься научной теорией или искусствами, но получать образование инженера или офицера. Только именно так определял Ницше необходимое в будущем: «сплошное политехническое образование» и получение офицерского звания каждым получающим любое другое высшее образование представителем высших слоев[3]. Для нас значимы в данном случае не столько подобные переклички и почитание Ницше[4], сколько общность онтологии и эпистемологии.

Космос предстает как гераклитовский огонь жизни – «пламя» (Flamme), поток становления, самоутверждения, борьбы. Эпиграфом ко всему учению Шпенглера мог бы послужить фрагмент из Гераклита: «Война – отец всего, царь всего; одних она делает богами, других людьми, одних свободными, других рабами». Отличие от Ницше (и от Гераклита со стоиками) в том, что нет никакого «вечного возвращения» – вечной является борьба всех против всех. От неорганической природы обособляется органическая, от растительной жизни – животная. Мир растений характеризуется как «паразит земли», мир животных – как «паразит растений», хищники суть «паразиты травоядных», но умершие животные становятся перегноем и питают растения – таков круговорот в вечном убиении друг друга живыми существами. «Птица поедает гусеницу, лиса охотится на птицу, а человек – на лисицу. Живые звери затем будут пожраны червями. Больное животное уже есть гумус для других зверей»[5]. Эта война за выживание непрестанна, в ней Шпенглер видит изначальное проявление техники как «тактики всей жизни». Всякое орудие есть оружие. Уже на уровне растительного мира мы имеем дело с элементами такой вооруженности – в качестве примера Шпенглер приводит шипы и ядовитость некоторых растений. Однако в полной мере подобная тактика присуща животным – есть тактика нападающего, есть тактика защиты, бегства. Однако его видение эволюции никак не сводится к естественному отбору: дарвинизм он отвергает именно потому, что случайные мутации и выживание лучше приспособленных никак не объясняет сложность строения организмов, способность к быстрой трансформации. Если бы ящерица тысячелетиями превращалась в птицу, то уже не передвигающееся на четырех конечностях, но еще не умеющее летать существо просто съели бы. Живая природа мыслится им одушевленной и способной на неожиданные метаморфозы.

Шпенглер постоянно подчеркивает, что описывает «бодрствующее сознание» (Wachsein): оно не тождественно бытию как таковому, остающемуся тайной, скрытой от нас космической жизнью. Душа есть микрокосмос, сердцевина мира и жизни. Сон есть космическая жизнь как таковая, только бодрствующая душа обнаруживает полярность сознания и мира. Во сне мы погружаемся в растительную жизнь. Сознание возможно лишь там, где микрокосм находится в противостоянии с макрокосмом. Сердцевиной сознания является наше «Я». Чем сильнее развито это средостение, чем оно выразительнее, тем в большей степени это говорит о породе «Я», сталкивающегося с миром (desto rassiger das Ich)[6]. Свобода действия и мысли проистекает из трагичности существования против мира. Поэтому высокая культура всегда растет из страдания – в довольстве еще пребывают варвары, а после культуры – новые варвары времен цивилизации. Вслед за Ницше воля к власти понимается как преодоление самого себя (Selbstüberwindung), разорванности, тягот, судьбы.

Тело и душа образуют единство жизни, которое непостижимо для понятий сегодняшней науки – формы выразительности можно изучать физиогномически, но не систематически. Душа есть организующая форма, а воля – ядро душевной жизни. Она непостижима для науки. Характерно суждение Шпенглера о сегодняшней психологии: это сенильная психология мужчин, принадлежащих периоду цивилизации. Объективизм вообще есть свойство видения мира стариками, причем относится это не только к науке – натурализм в живописи передает именно черты отношения к миру нищей на чувства души. Душа наделена аурой, которую непосредственно улавливает первобытный человек, но которая сокрыта для городского жителя: лишь временами панцирь интеллекта приоткрывается в минуты душевных неурядиц, но обитатель мегаполиса тут же в страхе забивается обратно. Душа не ведает физического пространства тел, не имеет границ, подобно тому, как внепространственна порожденная душой мысль. Поэтому мы можем говорить о душах народов и культур, образующих индивидуальности более высокого порядка. Предрассудками Шпенглер считает не верования в одушевленность мира, в те дальнодействия, которые представители науки именуют «оккультизмом», но теории самой этой науки, утратившей контакт с жизнью. Души далеких и прошлых культур явлены и поныне, просто «в городах души немы и слепы, для них еще живы только внешние ощущения»[7].

Заключительный раздел «Первовопросов» разделом «Человек и судьба»[8] подводит итог следующими суждениями. Жизнь безжалостна, ее поток не щадит индивида, бережет только род. Чувство жалости изобретено поздним человеком высоких культур. Правит слепая судьба, которую способны уловить великие поэты – Эсхил, Шекспир, – но никак не сочинители философских систем. Можно содрогаться и отчаиваться, но судьбу это не трогает. Человек есть часть природы, поднявшаяся из ее глубин и ведущая с нею безнадежную борьбу. «Человечество» является героем этой трагедии, а «всемирная история» – последним ее актом. Единственное способное на самостоятельное творчество существо, созидающее многообразные символические миры, обречено на поражение. Да и постоянно его терпит, поскольку за каждым творческим взлетом высокой культуры наступает сначала угашающее пламя жизни холодное царство цивилизации, а затем время феллахов, уже не помнящих о былой культуре. Само историческое мышление возможно на сравнительно короткий период. Человек вообще есть лишь эпизод, краткое мгновение в мировой судьбе. Большая часть трагедии культуры уже позади, предвидим ее конец. Однако человека высокой культуры поднимает над прочей жизнью способность придавать смысл бессмыслице, а потому он имеет право мыслить свою короткую историю как «всемирную историю» и ставить вопросы, на которые нет ответа. Мелочно и неблагородно только стонать, жаловаться и изобретать утешительные религии или оптимистичные теории «прогресса». Никакими усилиями воли не продлить ни индивидуальную жизнь, ни существование своей культуры. Всё живое преходяще, а тех, кто этого не понимает или замалчивает, Шпенглер именует «неполноценными». Судьба поместила нас не в мировую историю вообще, а именно в этот отрезок времени, в какой-то народ, сословие, религию. Не существует «человека вообще» болтливых наследников Просвещения, есть борьба в предназначенном нам судьбой мире, всегда свирепая и жестокая, до самой смерти.

Человеческая техника

В самом начале книги Шпенглер указывает на то, что проблема техники в ее отношении к культуре возникла лишь в XIX столетии, тогда как ранее техника игнорировалась. Да и то, как она рассматривалась немецкими идеалистами или материалистами («мода либеральных статей и радикальных сборищ, марксистских и социал-этических писак»), вызывает у него неодобрение. Первые пренебрегали «презренной пользой», вторые сводили технику к полезному «для человечества». Но сущность техники не сводится к изобретению инструментов и работе машин. Речь должна идти не об изготовлении орудий, а о способе обращения с ними, т. е. не об оружии, а о борьбе. Заключительная глава «Заката Европы» («Машина») начинается со слов: «Техника имеет тот же возраст, что и свободно движущаяся в пространстве жизнь вообще». Уже потому, что животное передвигается, оно обладает также техникой движения, чтобы нападать или защищаться. Есть техника хищника, преследующего добычу, и техника преследуемого, скрывающегося от хищника, техника владения мечом и техника йоги, техника управления и дипломатии. Словом, речь идет о целенаправленной деятельности человека. Шпенглер отходит, таким образом, от самого распространенного – инструментального – понимания техники. Артефактами являются не только производимые с помощью орудий вещи, но и сами орудия, и навыки обращения с ними, и способы обучения, передачи умений и т. д. В каком-то смысле всё человеческое общество является артефактом – социальные институты создаются и воспроизводятся в процессе деятельности. А она понимается Шпенглером как борьба – «в смысле Ницше, как воля к власти, свирепая, жестокая, борьба без пощады». Мы имеем дело с разновидностью антропологической философии техники, выводимой из свойственного всем животным раскола (Entzweiung) на микрокосм и макрокосм, душу и тело, каковой затем, уже у человека «фаустовской культуры», ведет к противостоянию «интеллекта и крови».

Шпенглера обоснованно считают одним из первопроходцев той дисциплины, которая получила наименование «философия техники». Сегодня эта дисциплина включает в себя значительный круг вопросов: от специфики технических наук и их отличий от естествознания и до противостоящих друг другу концепций – сторонники технологического детерминизма сталкиваются с разного рода обвинениями технической цивилизации. На время выхода книги Шпенглера философия техники только формировалась, хотя уже было написано некоторое число серьезных философских трудов. Он обходится без указаний на своих далеких и близких по времени предшественников, а их было немало. Ведь в том случае, если техника не сводится к современным машинам, то рассуждать о ней философы начали в Античности. До нас дошли отрывки сочинений софистов, обособлявших существующее «по природе» и созданное посредством «искусства». Известен и большой фрагмент из Демокрита, в котором говорится о том, как нужда научила людей использовать орудия, – его в прекрасных стихах переложил Лукреций Кар:

Аристотелю принадлежат важные разграничения познания мира самого по себе (episteme) и создания мира посредством techne. Уже миф о Прометее указывал на эту отличную от животных способность творить посредством ремесел и искусств.

Шпенглер прав в том, что самые многообразные техники развивались в разных культурах независимо друг от друга: строительства акведуков и готических соборов, иконописи и акварели, военной тактики и бухгалтерского дела, дипломатии и придворной интриги. Однако вопрос о сущности техники не ставился. Конечно, он поспешно судит и о британском Просвещении, и о немецком идеализме: А. Фергюсон в XVIII веке высказал ряд идей об отличиях человеческой техники от действий животных и о развитии механических искусств вместе с разделением труда[9]; Гегель в ряде работ (прежде всего в «Философии права») писал об упрощении труда при его всё большем разделении, что ведет к возможности замены его машинной техникой.

Обходится Шпенглер и без указания тех немецких философов и инженеров, которые с 1870-х годов задавались вопросом о сущности техники. Хорошо заметны следы того, что он читал и В. Зомбарта, и Г. Зиммеля, и В. Ратенау. Практически одновременно с его книгой выходили труды создателя индустриальной социологии Х. Фрайера, «Рабочий» Э. Юнгера и еще целый ряд книг и статей немецких авторов[10]. Да и не только немецких. Начиная со статьи 1915 года «Дух и машина», о технике не единожды писал Н. А. Бердяев, в год выхода книги Шпенглера курс лекций «Размышления о технике» прочитал в Мадриде Х. Ортега-и-Гассет. Изложение концепций и споров того времени далеко увело бы нас от предисловия к книге Шпенглера. Заметим лишь то, что антропологическим теориям техники часто противопоставляют онтологические, наиболее известным примером каковых является концепция М. Хайдеггера. Антропологические теории объединяет то, что техника относится к способностям человека, но расходятся эти теории в понимании человеческой природы. Одновременно с философией техники в Германии возникала философская антропология, ведущие представители которой (М. Шелер, А. Гелен) также размышляли об условиях возможности техники, но они подчеркивали то, что у человека произошел разрыв с животным миром; человек оказывается «вольноотпущенником природы» и «недостаточным существом», возмещающим своим интеллектом и орудиями отсутствие инстинктивной приспособленности к среде обитания. Напротив, для Шпенглера человек есть произведение именно биологической эволюции. Жизнь есть борьба, которая меняет свои формы, но приводит к тому, что на вершине оказываются хищные животные, а самым умелым хищником является человек.

Он пользуется орудиями, создаваемыми с помощью интеллекта, который сам есть прежде всего оружие. Рука человека возникает как орудие хищника: она слаба сама по себе и предполагает орудие – они появляются одновременно. Рука всегда потенциально вооружена, человек изначально «мыслит руками», и лишь впоследствии, на уровне высокой культуры, мышление отделяется от работы руками, поскольку появляется нужда в том, кто направляет работу других с помощью интеллекта, еще более совершенного оружия. Так что «человек есть хищник с руками», а «рука есть опасное оружие, направленное на природу»[11]. Часть природы, человек нацеливается на покорение природы: слабый хищник создал своим интеллектом технику, обратив ее на природу, а потому сделался самым сильным. Из этого хитроумия рождаются прочие «хитрости разума», вплоть до наук и искусств. Научный критический метод также есть хитрость, он является оружием, как и всякое мышление, подбирающее средства для некой цели.

История

Изложенная в «Закате Европы» философско-историческая доктрина Шпенглера хорошо известна, нет нужды подробно разбирать то, что сегодня – с учетом столь большого интереса к учениям о независимых друг от друга цивилизациях – излагается уже не только в учебниках, но в газетных статьях и рассуждениях блогеров. Коротко говоря, им отвергается наличие всемирной истории: рождаются, развиваются и умирают обособленные культуры, являющиеся уникальными организмами. Он не без оснований относит схему Древний мир – Средние века – Новое время к слепоте европоцентризма. Какое отношение такое подразделение истории имеет к китайской, египетской, индийской культуре? Привычное нам отнесение Античности к начальному периоду европейской истории Шпенглером отвергается, поскольку античная культура умерла в V веке н. э., тогда как собственно европейская родилась в X веке. На заре каждой культуры возникает «прафеномен»[12], из которого, как из семени, рождается «душа», внутренняя форма культуры. Рост и развитие за несколько столетий приводит к вершине, а затем начинается спуск к позднему ее состоянию, которое Шпенглер назвал цивилизацией. В первом томе «Заката Европы» он сопоставляет «аполлоновскую душу» античной культуры с «фаустовской душой» западной культуры. Именно последняя переходит ныне к закатному этапу цивилизации. Речь при этом идет именно о Западе (Abendland, соответствующее Occident романских языков), а не о географической Европе – народы Южной и Восточной Европы Шпенглером к Западу не относятся, так как им не присуща «фаустовская душа». Во втором томе этой книги он подробно останавливается на «магической душе», рождающейся из позднего иудаизма и раннего христианства, развивающейся через католичество и православие и находящей свою окончательную форму в исламе.

Описав рождение и развитие высоких культур, Шпенглер столкнулся с проблемой их генезиса, с огромным материалом, накопленным этнографами, – определенное влияние на него оказал Л. Фробениус. Кроме того, цивилизации бронзового века никак не укладывались в тысячелетний ритм восхождения и упадка культур. Древние Египет, Китай, Вавилон и Ассирия с их шумеро-аккадскими предшественниками существовали куда дольше, не претерпевая существенных изменений. Шпенглер возвращается к идее всемирной истории, в которую должны войти рассмотренные им культуры. Восстанавливается единая история человечества, единая последовательность событий, разделенная на четыре ступени: а) возникновение и раннее развитие человечества; b) первобытные племена по завершении ледникового периода примерно с 15 тысяч лет тому назад; с) ранние высокие культуры бронзового века с III тысячелетия до н. э.; d) упадок одних высоких культур, возникновение других начиная с I тысячелетия до н. э. Не все культуры достигают ступени высокой культуры и следующей за ней цивилизации, а если достигают, то в разное время. Сохранился развернутый план обширной книги, но реализован он не был – этому препятствовали болезни последнего десятилетия его жизни. Собственно говоря, «Первовопросы» представляют собой расшифрованные сестрой и племянницей Шпенглера наброски «метафизической» части труда, тогда как «историческая» часть вошла в другой подбор фрагментов «Раннее время и мировая история».

Некоторые из этих фрагментов вошли в работу «Человек и техника» в той ее части, где речь идет об отличии человеческой техники от «видовой» техники животных, о беспричинном происхождении человека в результате мутации, о «мысли руки» и «мысли глаза», о появлении речи и совместной деятельности («предприятии») и неизбежном возникновении тех, кто командует, и тех, кто подчиняется. Эту форму жизни, как пишет Шпенглер, можно отменить только вместе с самой жизнью – правление, вынесение решений, господство представляют собой неизбежную и самую сложную технику. Причем речь идет не о тех, кто изобретает орудия, не о каких-то «мудрецах». Как выразился упомянутый выше Х. Фрайер: «Не планирующие господствуют, но господствующие планируют». Ту же мысль Шпенглер не единожды повторял в «Закате Европы»: люди дела, будь то военные вожди или капитаны промышленности, стоят выше жреческого сословия, к наследникам которого он относил и современных ученых. Знать живет в мире фактов в потоке времени, духовенство – в мире вечных истин. Историю большого стиля создает аристократия крови, затем ее способны подхватывать выходцы снизу. История есть борьба за жизнь племени, народа, государства. Шпенглер пишет о ненасытной душе хищника, о воле к власти вождей, о народах-завоевателях. Техника не сберегает труд, поскольку каждое новшество требует других усовершенствований и массы рабочих рук.

На нескольких заключительных страницах «Человека и техники» Шпенглер повторяет сказанное им подробнее в последних главах «Заката Европы». Все высокие культуры, переходя к цивилизации, опустошают сложную многокрасочную ткань душевной жизни. Приходит время больших городов с их расчетливыми обитателями, власти денег, которая убивает творчество литераторов и мыслителей, но плодит массы, жаждущие лишь «хлеба и зрелищ». На место поверхностного материализма и скептицизма приходят самые разнообразные суеверия. Не только в трудах историков Римской империи времен домината, но в свидетельствах того времени можно найти примеры таких «плодов просвещения»[13]. Нынешний Запад уже начал свое движение к такому упадку, но ему еще предстоит пройти через период обуздания власти денег посредством меча – начинается эпоха цезаризма.

Особенностью Запада является созданная усилиями «викингов духа», небывалая для всех прошлых цивилизаций машинная техника. Шпенглер не только воспевает ту волю к власти, которая создала совместными усилиями ученых, инженеров и предпринимателей гигантскую промышленность, позволившую Западу покорить народы всех континентов и подчинить силы природы. Человек этой цивилизации сам сделался рабом машины. Поэтому начинается бунт против машины даже в слое вождей и творцов, тогда как чернь, порожденная произведенным индустрией достатком, восстает против самого существования этого слоя. Всецело утратившие память о корнях кочевники мировых столиц лишены чувства истории; это деградировавший тип индивида – «человек большого города есть форма отмирания души»[14]. Цезаризм неизбежен уже потому, что прежняя знать почти исчезла, а так называемые демократические элиты состоят из продажных мошенников. Чудовищные революции и гражданские войны расчищают дорогу цезарям, ведущим войны, лишенные прежних облагораживающих правил. Массовые армии ставят себе на службу все материальные ресурсы народов, военная техника важнее личного героизма и рыцарства. Империализм есть неизбежное следствие всякой цивилизации – таков финал высокой культуры.

Политика

«Человек и техника» завершается двумя тезисами относительно политических сил, способствующих гибели технической цивилизации. В последнем труде Шпенглера «Годы решения», вышедшем в середине 1933 года, они будут развиты в теорию двух революций, угрожающих Западу: «белой революции» и «цветной революции». Первая из них происходит в самих странах Запада – возглавляемые марксистскими демагогами массы требуют всё больше материальных благ за всё меньший труд, да еще ополчаются на те элиты, которые управляют сложнейшей экономико-технической системой. Сами эти массы руководить не хотят и не умеют, они способны лишь потреблять и разрушать. Причем восстают они против капитализма в то самое время, когда их труд обесценивается конкуренцией – труд и материальные ресурсы в колониях и стоит куда дешевле. А именно туда западные промышленники стали переносить предприятия еще до начала мировой войны, а после нее этот процесс ускорился. Вместо того чтобы просто экспортировать готовые товары в отсталые страны, начали вывозить туда заводы, а вместе с ними технологии, инженеров, организаторов производства. Но тем самым появились смертельные конкуренты, которые выковывают оружие против владык. Такова «цветная революция», нацеленная уже не на рынки товаров и услуг, а на само господство белых – это месть цветных рас. Пока что смещение центров производства ведет к безработице в белых странах, но в дальнейшем оно грозит уже не экономическим кризисом, а катастрофой. Шпенглер зорко разглядел и другую слабость Запада: уменьшение рождаемости в «белых» странах в то самое время, когда привнесенные из них в Азию медицина и гигиена способствуют росту числа «цветных».

Ранее рост уровня жизни европейских рабочих обеспечивался захватом рынков, куда шли производимые в метрополии товары. «Белая революция» подрывает Запад изнутри, он утрачивает свою способность властвовать; она же побуждает предпринимателей переносить заводы в страны, где нет руководимых марксистами профсоюзов, а рабочая сила имеет меньшую стоимость. Но тем самым укрепляются силы «цветной революции»: одна мировая революция «идет снизу, другая извне: классовая борьба и расовая борьба»[15]. Прогноз Шпенглера относительно «белой революции» таков: «большевизм» на Западе еще не умер[16], революционные бунты продлятся до конца XX столетия. Побеждена эта революция будет оружием Цезарей. Фашизм оценивается им как переходная форма: он сохраняет характер массового движения, не чуждого социалистическим лозунгам; партии со своими вождями тоже уйдут в прошлое, поскольку Цезарям, вождям будущего, уже не понадобятся преторианцы.

Иной он видел будущее «цветной революции». Западная цивилизация обречена на упадок и гибель, этому поспособствуют созданные ее собственными инструментами конкуренты. Однако это приведет и к неизбежному закату технической цивилизации. Машинная техника является следствием естествознания и математики, предпринимательства и воли к господству устремленной в бесконечность «фаустовской души». Для «цветных» эта техника не является внутренней потребностью, но лишь орудием в борьбе с Западом. Вместе с крушением фаустовской цивилизации эта техника будет разрушена и позабыта.

Шпенглер не единожды с презрением писал об оптимизме наследников Просвещения, утверждавших, что человеческий удел можно каким-то образом улучшить. Широко распространенный в Германии того времени термин Weltverbesser применялся обычно к левым мечтателям и доктринерам, выдававшим свои сентиментальные иллюзии за прогнозы «светлого будущего». Именно к ним относятся слова Шпенглера: «Оптимизм – это трусость». Но и пессимистом он себя отказывался называть. В небольшом эссе «Пессимизм ли это?» он заметил, что он может относить себя к пессимистам, пока речь идет о судьбе человечества в целом: нет никакого прогресса, никакой цели, а само человечество есть лишь «зоологическая величина». Но во всём остальном он вовсе не пессимист, поскольку быть таковым означает не видеть впереди целей, настоятельных требований времени. А они им видятся и в развитии немецкой литературы, науки, философии, соответствующих этим требованиям. Римская твердость начала господствовать в мире, наступает эпоха Цезарей. Отсылка к последним десятилетиям Римской республики понятна: от борьбы Суллы и Мария, речей Цицерона против Катилины и его философских диалогов путь идет к становлению империи. Впереди у нее были и творчество великих поэтов, и сочинения историков, и философские труды Сенеки и Марка Аврелия. Спуск от великих создателей античной культуры, а затем и от эллинистической науки к цивилизации не означает того, что творческие силы иссякли. Они нацелены на иное: нужно хорошо понимать задачи того времени, в которое мы заброшены. Закат «фаустовской» культуры неизбежен, его нужно принять как данность. Завершая эссе «Человек и техника», Шпенглер пишет о том, что долгом человека фаустовской культуры остается пройти до конца свой путь, сражаться на уже проигранных позициях. Закат означает не только исчезновение и гибель, но также исполнение предназначенного судьбой.