Во всем своем величии заявляет о себе это расхождение викингов крови и викингов духа во времена подъема фаустовской культуры. Одни ненасытно рвутся в бесконечную даль: с высокого Севера в Испанию (796 год), в глубь России (859 год), в Исландию (861 год). Одновременно они приходят в Марокко, оттуда идут к Провансу и Риму, в 865 году через Киев (Kaenugard) движутся к Черному морю и Византии, в 880 году доходят до Каспийского моря, в 909 году в Персию. Около 900 года они заселяют Нормандию и Исландию, в 980 году – Гренландию, в 1000 году открывают Северную Америку. В 1029 году они приходят из Нормандии в Южную Италию и Сицилию, в 1034 году через всю Византию проходят из Греции в Малую Азию, в 1066 году из Нормандии завоевывают Англию[50].
С той же дерзостью и такой же жаждой духовной власти и добычи нордические монахи XIII–XIV веков погружаются в технико-физические проблемы. Здесь нет ничего похожего на чуждое деяниям и праздное любопытство китайских, индийских, античных и арабских ученых. Тут нет спекуляций с одной лишь целью получения чистой «теории», картины того, что познается. Всякая естественнонаучная теория есть рассудочный миф о силах природы, и каждая из них целиком зависит от своей религии[51]. Здесь и только здесь теория с самого начала является рабочей гипотезой[52]. Последней не требуется быть «правильной», она должна быть только практически пригодной. Она не разгадывает тайны мира, но становится на службу определенным целям. Отсюда требование математического метода, выдвинутое англичанами Гроссетестом (род. в 1175) и Роджером Бэконом (род. около 1210), немцами Альбертом Великим (род. в 1193) и Витело (род. в 1220). Отсюда эксперимент, scientia experimentalis[53] Бэкона: допрос природы с применением пытки, с помощью рычагов и винтов. Experimentum enim solum certificat[54], как писал Альберт Великий. Такова военная хитрость хищника духа. Они думали, что хотят «познать Бога», но желали только неорганических сил природы, той невидимой энергии, которая пребывает во всём; они хотели сделать полезным всё происходящее, изолированное, ощутимое. Фаустовское естествознание и только оно одно представляет собой динамику – против статики греков и алхимии арабов[55]. Речь тут идет не о веществе, но и силе. Самая масса есть функция энергии. Гроссетест развивает теорию пространства как функции света, Петр Перегрин – теорию магнетизма. В одной рукописи 1322 года намечается коперниковская теория движения Земли вокруг Солнца, а полвека спустя Николай Орезм В De coelo et mundo[56] обосновывает эту теорию яснее и глубже, чем это сделал сам Коперник, а в De differentia qualitatum[57] им предугадывается закон падения Галилея и геометрия координат Декарта. В Боге видят более не господина, правящего миром со своего трона, а бесконечную, едва персонифицировано мыслимую силу, которая повсеместно присутствует в мире. Необычна такая служба Богу – это экспериментальное исследование тайных сил благочестивыми монахами. И как было сказано одним старым немецким мистиком: как ты Богу служишь, так служит тебе Бог.
Уже не удовлетворялись службой растений, животных и рабов, захватом у природы сокровищ – металлов, дерева, волокна, воды в каналах и в колодцах; ее сопротивление стали побеждать мореплаванием, дорогами, мостами, туннелями и плотинами. Ее уже не просто грабили, отнимая у нее вещества, но вместе со всеми своими силами она попадала под иго и рабски прислуживала приумножению человеческой мощи. Этот неслыханный для всех других культур замысел столь же стар, как фаустовская культура. Уже в Х столетии мы встречаем технические инструкции совершенно нового типа. Роджер Бэкон и Альберт Великий думали о паровых машинах, пароходах и самолетах. Многие в своих кельях ломали голову над идеей perpetuum mobile[58].
Эта мысль нас потом уже не оставляла. Вечный двигатель был бы окончательной победой над Богом и над природой (deus sive natura[59]): малый мир творит сам себя и, подобно большому миру, движим своей собственной силой, послушной только человеку. Самому построить мир, самому быть Богом – вот фаустовская мечта, из которой проистекли все проекты машин, насколько возможно приближавшиеся к недостижимой цели perpetuum mobile. Понятие добычи хищника было продумано до самого конца. Не что-то одно, вроде огня, украденного Прометеем, но сам мир со всеми своими тайными силами стал добычей, привносимой в постройку этой культуры. Тот, кто никогда не был одержим этой волей к всевластию, должен находить ее дьявольской – машин всегда боялись, считая их выдумкой дьявола. С Роджера Бэкона начинается долгий ряд тех, кто погибал как колдун или еретик.
Но история западноевропейской техники продвигается вперед. Около 1500 года вместе с Васко де Гама и Колумбом начинается новый цикл походов викингов. В Вест- и Ост-Индии создаются новые царства, и поток людей с нордической кровью[60] выливается на Америку, где некогда впустую высаживались исландцы. Одновременно гигантским становится продвижение викингов духа, изобретены порох и книгопечатание. Со времен Коперника и Галилея один за другим следуют новые технические методы, имеющие один и тот же смысл: найти неорганические силы окружающего мира и приспособить их к работе вместо животных и людей.
Вместе с ростом городов техника становится бюргерской. Наследником готического монаха был мирской ученый-изобретатель, познающий жрец машины. С появлением рационализма «вера в технику» делается чуть ли не материалистической религией: техника вечна и непреходяща, подобно Богу-Отцу; она освобождает человечество, подобно Сыну; она просветляет нас, как Дух Святой. а молится на нее филистер прогресса – от Ламетри до Ленина.
На деле страсть изобретателя не имеет ничего общего со своими последствиями. Она представляет собой личностное жизненное влечение, личное счастье и страдание, ему нужны победа над трудной проблемой, богатство и слава, приносимые успехом. Польза или вред, созидательный или разрушительный характер изобретения его не касались бы даже в том случае, если б о них дано было знать заранее. Но воздействия «технического достижения человечества» никто не предскажет, не говоря уж о том, что «человечество» никогда и ничего не изобретало. Открытия в химии, вроде синтеза индиго, а потом искусственного каучука, уничтожили благосостояние целых стран, электрическая передача и освоение гидравлики обесценили старые угледобывающие районы Европы вместе со всем их населением. Разве мысли о подобных последствиях остановили хоть одного изобретателя? Подобные мысли говорят о полном непонимании хищнической природы человека. Все великие открытия и изобретения происходят из радости победы сильного человека. Они – выражение личности, а не думающей о пользе массы, которая только наблюдает, но которая должна принимать последствия, какими бы они ни были.
А последствия чудовищны. Маленькая горстка прирожденных вождей, предпринимателей и изобретателей заставляет природу выполнять работу, исчисляемую миллионами и миллиардами лошадиных сил. В сравнении с нею физическая сила человека уже ничего не значит. Тайны природы понятны не больше, чем когда бы то ни было, но используются рабочие гипотезы, которые не «истинны», но только целесообразны. С их помощью природу понуждают покоряться человеческим приказам, малейшему нажатию кнопки или рычажка. Темп открытий фантастически растет, и тем не менее всё время приходится повторять, что нет никакого сбережения человеческого труда. Количество необходимых человеческих рук растет вместе с числом машин, поскольку роскошь техники ведет к росту всякого рода роскоши[61], а искусственная жизнь делается всё более искусственной.
Вместе с изобретением машины, хитрейшего из оружий в борьбе против природы, предприниматели и изобретатели получают необходимое им число рук для изготовления машин. Работа машины осуществляется благодаря неорганической силе пара или газа, электричества или тепла, высвобождаемой из угля, нефти и воды. Но вместе с тем угрожающе растет душевное напряжение между вождями и ведомыми. Они более не понимают друг друга. Самые ранние «предприятия» дохристианских тысячелетий требовали понимающих работников, знающих и чувствующих, что предпринимается. Имелось некое товарищество, наблюдаемое сегодня разве что на охоте или спортивном состязании. Уже великие стройки Древнего Египта и Вавилона этого не знали. Единичный работник не понимал ни цели, ни предназначения всего метода в целом. Он был к нему равнодушен, он мог его даже ненавидеть. «Труд» был проклятием, как о том говорится в библейском сказании о рае. Но теперь, начиная с XVIII столетия, бесчисленные «руки» трудятся над вещами, о действительной роли которых в жизни (включая и собственную жизнь) они практически ничего не знают, в созидании которых они внутренне не принимают никакого участия. Всеохватывающее духовное опустошение, безотрадное равнодушие, не ведающее ни высот, ни глубин, пробуждает ожесточенность – против жизни одаренных, против рожденных творцами. Работники не желают ни видеть, ни понимать, что труд вождя является самой тяжелой работой, что от ее исполнения зависит и их собственная жизнь. Ощутимо лишь то, что эта работа делает счастливым, что она окрыляет и обогащает душу – за это ее и ненавидят.