Рабби Моисей бен Маймон (сокращенно Рамбам, известный в западном мире под именем Маймонид) оказал иудаизму такую же неоценимую услугу, какую Аристотель – древнегреческой философии. Если классический философ представил единое мировоззрение, которое одновременно основывалось на теориях его предшественников и оспаривало их, то раввин из Кордовы систематизировал разрозненные религиозные законы в колоссальном кодексе из четырнадцати томов, озаглавленном Mishneh Torah, или Повторение Торы. По этой причине ученики Маймонида прозвали его ha-nesher ha-gadol, «великий орел», как дань панорамному восприятию Закона, который он завещал будущим поколениям.
Маймонид без колебаний спускался с высот закона к повседневным мелочам, предлагая ответы на самые неясные проблемы. Он оговорил, что разрешено, а что нет соблюдающим Sabbath (день отдыха), разработал принципы разрешения имущественных споров между соседями и применил их к отдельным случаям, а также обсудил достоинства варки пищи во фруктовых соках. В свете его впечатляющего макро- и микрови́дения мира мы можем спросить: как выглядят растения с точки зрения орла, то есть с точки зрения того учения, которое претендует на повторение учения Торы? И когда мы останавливаемся на каком-либо конкретном виде растений или семействе растений – скажем, пальмах, – что видит Маймонид со своих теологических и философских позиций?
Книга имущества (Qinyan), содержащаяся в четырнадцатитомном Кодексе, подробно описывает правила, регулирующие продажу и подарки, а также право пользования собственностью. В ней Маймонид стремится обеспечить то, что мы сейчас называем «устойчивостью» (sustainability), возможность восстановления древесных рощ, приобретенных специально для вырубки. Поэтому он требует, чтобы покупатель оливковых деревьев оставлял нетронутым хотя бы пень и два побега, растущие близко к земле. Но «в случае пальм, – пишет он, – покупатель может выкопать и выкорчевать их с корнем, потому что их пни не дают новых побегов»[101]. Пальмы подлежат абсолютному присвоению, которое не оставит никаких следов их существования, кроме углубления в земле. Лишая их всякой правовой защиты, Маймонид, таким образом, подвергает эти деревья неограниченному насилию.
Итальянский философ Джорджо Агамбен ввел термин homo sacer для обозначения человека, низведенного до состояния «голой жизни», которого можно подвергнуть неограниченному насилию и безнаказанно «убить, но нельзя принести в жертву»[102]. Точно так же пальма в Книге имущества получает черты того, что мы могли бы назвать arbor sacra, существа, которое либо едва живое, либо вообще не считается живым и которое в любой момент можно срубить, не заботясь о будущем. Пальмы растут в постоянном статусе исключения и, как мы вскоре поймем, обозначают все остальные деревья и растения, исключенные Маймонидом из сферы жизни. Они занимают «зону неразличимости между природой и правом»[103], между жизнью и смертью, между правовыми рамками (в которых они тем не менее находятся) и неограниченным насилием.
Высказывание Маймонида, которое я процитировал выше, не единственное упоминание пальм в законах, регулирующих торговлю и другие приобретения. В тех случаях, когда владельцем земли и деревьев, растущих на ней, не является одно и то же лицо, считается, что подземная часть растений принадлежит владельцу поля, в то время как надземные части принадлежат владельцу деревьев. Но это правило неприменимо к пальмам, «владелец не получает никакой древесины, потому что ствол пальмы не дает побегов»[104]. Каково обоснование этого рассуждения? Лишенные порождающей силы в стволах, пальмы являются не чем иным, как продолжением своих корней и как таковые юридически принадлежат владельцу земли. В дополнение к тому, что они, как и все другие растения, лишены жизни, они бедны характерной для растений способностью к росту. Вдвойне маргинализованная, пальма, по мнению Маймонида, является несовершенным деревом, едва напоминающим о чуде Творения, память о котором сохраняется в воспроизводящей силе растительности, снова и снова возрождающейся и подтверждающей это необыкновенное событие.
Именно эта сила, по сути, превращает растения из присвоенных объектов в средства присвоения. Подобно классическим либералам после него, Маймонид считает, что акт владения не является окончательным до тех пор, пока труд владельца не будет смешан с собственностью: поле вспахано, семена посеяны, плоды собраны и так далее[105]. Но деятельность самой природы (natura naturans) в равной степени допустима в качестве основания для присвоения. Итак, как и когда деревья выступают в качестве обоснования законных притязаний на землю? И смягчает ли такое использование их объективацию?
Рассмотрим следующие два условия. (1) Когда покупатель приобретает три дерева, он получает вместе с ними землю, необходимую для их выращивания[106]. (2) Когда владелец права собственности на участок продает его, исключая деревья, которые там растут, он, таким образом, удерживает половину земли[107]. Если основанием для этих суждений является простая форма присвоения через аренду[108], то «арендующим агентом» может быть и растение, а не человек-субъект. Однако агентность такого агента проблемна, ибо ему отказывают в статусе живого существа и, таким образом, его можно выкорчевывать либо безоговорочно, как в случае с пальмой, либо при соблюдении минимальных условий, как в случае с оливковым деревом.
Исключительность arbor sacra простирается настолько далеко, что освобождает потенциального нарушителя Sabbath от ответственности и отводит обвинения в противоправных действиях. В Книге времен (Zemanim) Маймонид утверждает, что «если кто-то бросает камень или пускает стрелу, намереваясь убить другого человека или животное, и снаряд последнего не убивает, но вместо этого вырывает с корнем дерево во время своего полета, то человек не подлежит наказанию»[109]. Хотя Маймонид не уточняет, что́ происходит, когда, стремясь выкорчевать дерево, кто-то на самом деле убивает человека или животное, нетрудно догадаться, что в таком случае освобождение от ответственности не предполагается. Если непреднамеренный характер снимает со стрелка ответственность, то это потому, что «жертва» действия вовсе не жертва, а arbor sacra, подвергающаяся безудержному насилию. В отличие от христианства, намерения не так весомы, как непреднамеренные практические результаты человеческого поведения, которые только кажутся произвольными, но проистекают из суверенной и непостижимой воли Бога. Одно вырванное с корнем дерево – небольшая цена за отпущение грехов потенциальному нарушителю Sabbath посредством прямого (и суверенного) божественного вмешательства в подлунное царство.
Любые остаточные сомнения относительно ценности растительной жизни в работе Маймонида немедленно рассеиваются, когда мы случайно сталкиваемся с другим законом Sabbath, запрещающим работу, «способствующую росту растений». Независимо от того, «сеет ли кто-то семена, или сажает деревья, или размножает их отводками, или прививает, или подрезает их»[110], человек проявляет пренебрежение не только к самому дню отдыха, но и к божественному акту творения, о котором этот день напоминает. В сопоставлении этих двух законов примечательно то, что непреднамеренное прекращение существования растения нарушает не Sabbath, а сознательную заботу о растениях. (Случай намеренного выкорчевывания растения в Sabbath имеет больше нюансов: такая деятельность строго запрещена и классифицируется вместе с другими случаями сельскохозяйственного труда.) Это прекрасный пример того, что столетия спустя Ницше счел бы вывернутыми, «подавляющими жизнь ценностями» как иудаизма, так и христианства, согласующимися с их общим нигилистическим мировоззрением. Если бы между двумя мыслителями состоялся виртуальный диалог, Маймонид, несомненно, утверждал бы, что растения на самом деле не живут и, следовательно, что, строго говоря, не существует растительной жизни, которую можно ценить или разрушать. Но это возражение не меняет того факта, что теолого-метафизическая иерархия, оформленная в Кодексе Маймонида, ставит верховную волю Бога выше человеческих намерений (kavanah) – и человеческие намерения выше остального мира. Пальма, как и все другие деревья и растения, может быть низведена до состояния arbor sacra благодаря ее отождествлению с простой материей, на которой отпечатываются человеческие намерения и божественная воля.
Пальма Маймонида, действительно, указывает на разрушаемую материальность всего в подлунном мире, в противоположность нерушимости небес:
«На небесах нет противоположностей. Этот тезис верен. Однако мы не утверждаем, что небеса были созданы так же, как лошадь и пальма. Мы также не утверждаем, что (…) это делает необходимым их исчезновение, как в случае с растениями и животными, из-за присущих им противоположностей»[111].
Дерево может быть уничтожено безнаказанно, потому что оно полностью поддается разрушению, сделать это – значит выявить его конечную природу и активизировать столкновение противоположностей, которые оно содержит в себе, противоположностей, готовых прорваться в какой-то момент времени, делая дальнейшее существование дерева невозможным логически. Сложная природа растений и животных, представленная пальмой и лошадью, радикально отличается от метафизической простоты небес. Конечно, важно, в каком контексте мы способствуем исчезновению растений и животных, то есть делается ли это ритуально правильным образом и в подходящее время (не в субботу). Но с этической точки зрения, основанной на мысли Маймонида, нет ничего изначально неправильного в прекращении существования данного растения или животного, поскольку такая возможность предусмотрена в их генезисе, способе их зарождения. Тая в себе противоположности, они содержат семена собственного разрушения.
В то же время было бы неверно говорить о месте «растений и животных» в философии Маймонида. Образцовое растение как таковое, пальма растет в пространстве постоянного исключения из этического порядка бытия. В рамках этого порядка, если «вселенная существует не для человека, но (…) каждое существо существует само по себе, а не из-за чего-то другого»[112], было бы разумно предположить, что растения тоже обладают внутренней ценностью. Этот этический принцип – часть замечательного движения мысли Маймонида, которая противостоит незрелости антропоцентризма и антропоморфизма как в том, что касается созерцания сущности Бога, так и в нашем отношении к окружающему миру[113]. Его утверждение «человек имеет ошибочное представление о себе и верит, что весь мир существует только ради него»[114] вполне могло бы стать объединяющим лозунгом в сегодняшней борьбе против господства человека над природой.
Проблема в том, что «каждое существо», заслуживающее жизни и уважения само по себе, не включает растения! Буквально тут же Маймонид подчеркивает, что «Бог дал растения человеку и другим живым существам» и что «растения существуют только для блага животных, поскольку последние не могут жить без пищи»[115]. Исключение растений из этической основы Творения отнюдь не является логическим противоречием, оно равносильно их исключению из сферы бытия. Предполагая, что «каждое существо существует само по себе», растение, которое существует только ради животных и человека, не существует само по себе и, следовательно, не является существом. Как arbor sacra, оно подвешено между бытием и небытием в еще одной агамбеновской «зоне неразличимости». Запреты на онтологию растительности и растительную этику, читаемые между этими строками, еще больше усиливаются отрицанием жизнеспособности растений. Сможет ли Маймонид подтвердить на практических примерах возмутительные аргументы о том, что растения не являются живыми?