Героическая борьба философа с хаосом кончается разочарованием: статус существования растений остается зачаточным и относительно недифференцированным. Даже главнейшее разделение между природой и культурой не выдерживает дестабилизирующей силы растительности. Размывая эту демаркационную линию, культивируемые растения являются продуктом обеих областей: культура в некотором смысле порождена культивированием. Следовательно, их появление в текстах Аристотеля приводит к внезапной имплозии концептуальных границ и вспышке внутренних противоречий, угрожающих неминуемым крахом всему философскому предприятию.

Аристотелевская критика искусства наживать деньги, лишь на первый взгляд не связанная с нашей темой, непосредственно вытекает из его представления о целевой причине. Давать взаймы или вкладывать деньги, чтобы собрать богатый урожай, когда они «созреют», значит погрузиться в бесконечную череду повторений. Поскольку деньги – это чистая возможность покупательной способности, финансовая деятельность не служит какой-либо конечной цели; при этом финансовые средства ошибочно рассматриваются как истинная цель. Однако жизнь растений также не имеет четко определенной конечной цели! Это совпадение само по себе не случайно. Подобно растительному росту, расширение капитала не имеет внутренне необходимого предела, того, «ради чего» он растет. Вот почему финансовая терминология – рост капитала, зрелые рынки и т. п. – нередко заимствуется из ботанической жизни.

Неоднозначное переплетение растений с финансами можно заметить и в текстах Аристотеля. И вновь пшеница оказывается протагонистом этой запутанной истории. В первой книге Политики Аристотель одобрительно отзывается об обычаях «варварских племен», удовлетворяющих свои личные потребности путем обмена: «Они обмениваются между собой только предметами необходимыми, и больше ничем; например, они обменивают вино на хлеб [sitos] и наоборот и т. п.». «Такого рода меновая торговля, – полагает Аристотель, – и не против природы, и вовсе не является разновидностью искусства наживать состояние, ведь ее назначение – восполнять то, чего недостает для согласной с природой самодовлеющей жизни» (Политика. 1257а). Символические продукты земледелия, вино и зерно, сообразны природе в той мере, в какой их обмен способствует самодостаточности, основанной на взаимном удовлетворении потребностей. Весьма показательно, что Аристотель встает на сторону варваров – его версии «благородных дикарей», – которые находятся в контакте с природой, в отличие от слишком цивилизованных, зависимых от денег эллинов. Его неприятие чисто финансовых трансакций и ностальгическое восхваление бартерной экономики – часть не слишком завуалированной критики афинского общественного, политического и экономического разложения и упадка.

Действительно ли пшеница и вино принадлежат непосредственно природе? Разве пропорциональность обмена двух товаров не является предметом соглашения, иначе договора? Именно это подчеркивает и сам Аристотель в Никомаховой этике: «Те из правовых [установлений], что основаны на уговоре и взаимной выгоде, можно уподобить мерам; действительно, меры для вина и хлеба не везде равны: у скупщиков они больше, у [розничных] торговцев – меньше. Подобным образом и правовые [установления], не природные, а человеческие, не бывают повсюду тождественны» (Никомахова этика. V.vii.5). Обмен, возможно, не является contra natura, но он также не зависит от некоей неизменной ценности, установленной самой природой. Благодаря достигнутому в ходе переговоров консенсусу между сторонами две меры пшеницы сто́ят, например, одной меры вина. Даже если – как открыто утверждает Маркс, ссылаясь на Аристотеля, – на производство одной меры вина и двух мер пшеницы уходит одинаковое количество труда, труд не является чем-то природным; напротив, он является стержнем цивилизации, если тот вообще когда-либо существовал. Вдобавок меры (metra: отсюда и слово «метр») определяются контекстом, в котором используются: они выше на оптовых рынках и ниже в розничной торговле. Эквивалентность пшеницы и вина, таким образом, вдвойне неестественна – во-первых, потому, что мера каждого из них зависит от места и времени, и, во-вторых, потому, что нет волшебного уравнения, которое «естественным образом» навсегда установило бы между ними верную пропорцию.

Однако мы подобрали не все колосья с полей аристотелевских текстов. Еще одно важное разграничение рушится, когда с помощью аллегории в разреженном воздухе философии испаряется различие между людьми и растениями. Крах происходит дважды на тех страницах Политики, где осуждается тираническое ядро демократии, одержимой формальным равенством. В истории, которую рассказывает Аристотель, помимо стеблей пшеницы, фигурируют тиран Коринфа Периандр и тиран Милета Фрасибул:

«… рассказывают, что Периандр ничего не сказал в ответ глашатаю, посланному к нему за советом, а лишь, вырывая те колосья, которые слишком выдавались своей высотой, сравнял засеянное поле; глашатай, не уразумев, в чем дело, доложил Фрасибулу о том, что видел, а тот понял поступок Периандра в том смысле, что следует убивать выдающихся людей»[27] (Политика. 1284).

В этой пространной метафоре выдающиеся граждане – это самые высокие колосья, и величина человеческой добродетели коррелирует с физическим размером растений. Вы наверняка заметили, что в этом кратком отрывке нарушено несколько концептуальных границ. В том числе Аристотель нивелирует политическое различие между тиранией, олигархией и демократией, демонстрируя глубокую общность между ними, а именно подозрительность по отношению к лучшим гражданам, которых требуется изгнать, чтобы обеспечить однородность и покорность остальной части политического организма. С другой стороны, он выдает аристократию за идеальный режим, где взращиваются лучшие или, образно говоря, самые высокие колосья поощряются к руководству остальными.

Мы могли бы проследить еще множество примеров того, как растения вносят путаницу в различия и противопоставления Аристотеля. Они нарушают границы между мужским и женским (О возникновении животных. 724b, 762b), живым и мертвым (как в случае с hyle, словом, обозначающим материю и относящимся как к «древесине», так и к «растущим лесам»), и даже границы между собой и тем, чем они не являются (речь идет о таких животных, которые «и начало получают внизу, и часть около головы становится неподвижной и бесчувственной, и получается растение») (О частях животных. 686b). Растущее растение проникает далеко за пределы философского словаря и зарождающейся концепции, стремящейся захватить и заморозить его. Всё, что растет и цветет, от стебля пшеницы до дуба, будет препятствовать стремлению к классификации и делению на категории. С самого своего систематического зарождения философия видит в растениях пугающее отражение хаоса, которое, как она полагает, было изгнано вместе с мифом.