В нижеследующем повествовании я постарался как можно точнее передать ipsissima verba моей уважаемой подруги, поведавшей мне свою историю, прекрасно понимая, что любые отступления от ее характерного стиля неизбежно скажутся на точности рассказа и ухудшат впечатление от него.
Жаль, что в дополнение к ее словам я не могу передать читателю ее оживленную жестикуляцию, выразительную мимику, торжественный тон, которым она посвятила меня в мрачные подробности своей волнующей истории; и более всего мне хотелось бы отобразить на бумаге несомненную уверенность в том, что рассказчица видела описанные события своими глазами и сама участвовала в них; а если добавить сюда то обстоятельство, что рассказчица строго придерживается религиозных принципов и ни за что не стала бы искажать или заменять домыслами излагаемые факты, ее повесть производит глубочайшее впечатление, какое вряд ли смогли создать сами по себе описываемые события.
Я познакомился с дамой, поведавшей мне эту историю, лет двадцать назад, и ее рассказ так сильно поразил мое воображение, что я изложил его на бумаге, пока он еще был свеж в моей памяти; и если его прочтение захватит вас хотя бы на полчаса, значит, мои труды не пропали даром.
Излагаю эту историю от первого лица, в точности так, как услышал от моей знакомой.
Начинается она так.
Моя девичья фамилия Ричардсон, я происхожу из семьи, занимавшей видное положение в графстве Тирон. Я была младшей из двух сестер, и других детей, помимо нас, не было. Сестра была старше меня на шесть лет, поэтому в детстве между нами не было той тесной дружбы, какая обычно связывает детей, более близких по возрасту. Когда я была еще девчонкой, сестра вышла замуж.
Ее избранником стал некий мистер Кэрью, состоятельный и знатный джентльмен с севера Англии.
Я хорошо помню тот знаменательный день; кареты подъезжали одна за другой, суетились слуги, слышался громкий смех; веселые лица, красивые наряды. Такие зрелища были для меня в новинку, однако мне все равно стало тоскливо, ведь эта свадьба разлучала меня – и, как оказалось, навеки – с сестрой, чья нежная забота восполняла для меня все то, чего я не получала от холодноватой матери.
Вскоре настало время, когда счастливая пара покинула Эштон-Хаус. Карета стояла у парадных дверей, и сестра снова и снова целовала меня, уверяя, что мы скоро увидимся.
Карета укатила, и я долго глядела ей вслед полными слез глазами. Потом понуро вернулась к себе и горько заплакала. Никогда еще мне не было так грустно и одиноко.
Отец, кажется, с самого рождения не любил меня и не проявлял ко мне интереса. Он мечтал о сыне и, по-моему, так и не сумел смириться с тем, что я не оправдала его надежд.
Мое появление на свет он вообще воспринимал как нечто вроде вторжения обманным путем, и поскольку причина его неприязни крылась в изъяне, искоренить который я была не в силах, то я не питала надежд снискать его доброе отношение.
Мама, полагаю, относилась ко мне довольно сносно, но ее отличал рациональный, практичный склад ума. Она не питала сочувствия к женским слабостям или прихотям и держалась со мной властно, а иногда даже грубо.
Следовательно, после разлуки с сестрой я не могла найти ни поддержки, ни утешения в обществе родителей. Примерно через год после ее свадьбы мы получили от мистера Кэрью письма, в которых он сообщал о том, что здоровье сестры пошатнулось, и эти известия сильно обеспокоили нас. Среди ее симптомов назывались потеря аппетита и кашель.
В завершение мистер Кэрью сообщал, что намерен принять неоднократные приглашения моих родителей погостить в Эштоне, тем более что врач настойчиво рекомендовал моей сестре вернуться на родину, в привычный для нее климат.
Заканчивалось письмо многократными уверениями, что здоровье сестры не внушает серьезных опасений и болезненные симптомы вызваны расстройством печени, а не чахоткой, как предполагалось вначале.
Моя сестра и мистер Кэрью, как и намеревались, прибыли в Дублин, где их ждала одна из карет моего отца, готовая отправиться в путь в любой избранный ими день и час.
Было условлено, что мистер Кэрью, определившись с точной датой своего отъезда из Дублина, напишет отцу, и тот предоставит для двух последних перегонов своих собственных лошадей, которые по быстроте и надежности сильно превосходили обычных почтовых, в те времена обычно пребывавших в очень плохом состоянии. Поездка длиной примерно в девяносто миль была разделена на два этапа; более длительный был отложен на второй день.
В воскресенье мы получили письмо, сообщавшее, что отъезд из Дублина намечен на понедельник, следовательно, моя сестра с мужем прибудут в Эштон во вторник вечером.
Наступил вторник, близился вечер, а кареты все еще не было. Сгустилась тьма, а мы все ждали и ждали.
Час проходил за часом, миновала полночь; ночь выдалась на удивление тихая, нигде ни шороха, поэтому любой звук, например стук колес подъезжающего экипажа, был бы слышен издалека. Но я тщетно напрягала слух.
У отца было заведено запирать дом на ночь, закрывать даже ставни, поэтому я при всем желании не могла бросить ни единого взгляда на дорогу. К часу ночи мы почти потеряли надежду увидеться с ними до утра, и вдруг мне послышался стук колес, но такой далекий и тихий, что я сама засомневалась, не мерещится ли мне это. Звук приближался, колеса стучали все громче и отчетливее, потом вдруг умолкли.
Раздался надсадный скрежет ржавого железа – это поворачивались на петлях въездные ворота. Потом опять застучали колеса.
– Это они! – радостно вскричала я. – Карета подъезжает!
Мы затаили дыхание и напрягли слух. Карета мчалась быстрее ветра; со свистом взвился кнут, колеса застучали по неровным булыжникам мощеного двора. Дворовые собаки разразились дружным приветственным лаем.
Мы выбежали в вестибюль, услышали, как с характерным щелчком опустилась лесенка у двери кареты, наперебой зазвучали голоса. Входная дверь распахнулась, мы вышли встречать долгожданных гостей.
Двор, залитый ярким лунным светом, был совершенно пуст; никого и ничего, лишь высокие деревья, мокрые от полуночной росы, отбрасывают призрачные тени.
Мы озирались по сторонам, как будто внезапно пробудившись ото сна; по двору, рыча и с подозрением обнюхивая все углы, бродили напуганные, мгновенно умолкнувшие собаки.
Мы тревожно переглядывались, и, кажется, я никогда не видела столько бледных лиц разом. По указанию отца осмотрели все вокруг, выискивая объяснение загадочному шуму, – и ничего не нашли. Даже слякоть на подъездной дороге лежала непотревоженная. Охваченные паникой, мы вернулись в дом.
На следующий день прибыл гонец. Он скакал всю ночь и привез весть, что моя сестра умерла. В воскресенье вечером она плохо себя почувствовала и легла в постель, а на следующий день доктора установили причину ее нездоровья – это была злокачественная лихорадка. Час от часу сестре становилось хуже, и во вторник, вскоре после полуночи, она скончалась.
Я упоминаю об этих событиях, потому что впоследствии они обросли тысячами самых нелепых и фантастических подробностей, хотя истина не нуждается в приукрашивании. Кроме того, они оказали сильное и продолжительное влияние на мое настроение и даже, как мне иногда думается, на мой характер.
В течение нескольких лет после кончины моей сестры, даже когда горе ощущалось уже не так остро, я пребывала в столь болезненном и нервозном расположении духа, что, можно сказать, почти и не жила; за это время во мне окрепла нерешительность, происходящая из привычки беспрекословно покоряться чужой воле; я в страхе отступала перед малейшими возражениями и пряталась от всего, что люди называют развлечениями. Эти черты глубоко вросли в мою душу, и я так и не сумела избавиться от них.
Мы больше не видели мистера Кэрью. Сразу после того, как завершились печальные похоронные церемонии, он вернулся в Англию. И нельзя сказать, что он долго был безутешен, ибо не прошло и двух лет, как он женился опять. Наше родство с ним было слишком дальним, мешали и другие обстоятельства, а потому мы постепенно потеряли его из виду.
У родителей я осталась единственным ребенком; и, поскольку сестра умерла, не оставив потомства, стало ясно, что при естественном ходе событий вся отцовская собственность, ныне принадлежащая только ему, рано или поздно перейдет ко мне; вследствие этого еще до того, как мне исполнилось четырнадцать, в Эштон-Хаус один за другим потянулись претенденты на мою руку. Однако по какой-то причине – то ли я еще была слишком юна, то ли родители не считали никого из женихов равным мне по богатству или положению в обществе – родители позволяли мне поступать как заблагорассудится. Я никому не давала согласия и ни к кому не испытывала нежных чувств; как выяснилось впоследствии, это было милостью судьбы или скорее Провидения, ибо мать моя не потерпела бы никаких «глупых капризов», как она именовала мои сердечные привязанности, и не допустила бы, чтобы они помешали осуществлению ее далекоидущих планов, которые она вознамерилась воплотить в жизнь, не считаясь ни с какими препятствиями, тем более такими жалкими и незначительными, как любовь юной девушки.
Когда мне исполнилось шестнадцать, планы матери стали обретать более четкие очертания; по ее предложению мы переехали на зиму в Дублин, чтобы там, не теряя времени, сбыть меня с рук самым выгодным образом.
Я слишком привыкла считать себя никчемной, никому не нужной мелочью и долго не могла поверить, что вся эта суета и приготовления как-то связаны со мной. И это хорошо, ведь иначе мне было бы больно сознавать истинную суть своего положения. Я приехала в столицу с чувством полного безразличия.
Богатство и связи отца обеспечили ему хорошее положение в высшем свете, и, следовательно, нам открывался доступ к самым утонченным развлечениям и увеселениям, какие могла предложить столица.
Новизна большого города, шумная череда событий, естественно, развлекали меня, и ко мне постепенно возвращалась природная веселость.
Высший свет сразу подметил, что я являюсь богатой наследницей, и потенциальные женихи стали осыпать меня знаками внимания.
Среди множества джентльменов, взоры которых мне довелось услаждать, один сумел добиться такого расположения моей матери, что она отказала другим, менее завидным женихам. Однако я не понимала и даже не замечала его знаков внимания и ни в малейшей степени не догадывалась о материнских планах касательно моего будущего. Она сама поставила меня в известность о них, причем весьма внезапно.
Мы вернулись с роскошного бала, устроенного лордом М. в своем особняке в районе Стивенс-Грин, и я при помощи горничной торопливо снимала с себя бесчисленные украшения, равными которым по изобилию и ценности вряд ли может похвастаться любая другая семья в Ирландии.
Обессилев после долгих увеселений, я устало опустилась в кресло у камина, и внезапно меня вывел из дремоты шорох шагов за дверью. В комнату вошла мама.
– Фанни, дорогуша, – заговорила она самым нежным голосом. – Хочу сказать тебе два слова, прежде чем ты ляжешь спать. Надеюсь, ты не устала, милочка?
– Нет, мадам, благодарю вас, – ответила я и привстала с кресла в знак формальной вежливости, мало распространенной в наши дни.
– Садись, дорогуша. – Мама опустилась в соседнее кресло. – Мне надо поговорить с тобой. Это займет четверть часа, не больше. Саундерс, – обратилась она к горничной, – вы можете уйти. Дверь в комнату оставьте открытой, а дверь в вестибюль закройте.
Предприняв эти меры защиты от посторонних ушей, мама продолжила:
– Дорогая моя Фанни, ты, наверное, замечаешь, что лорд Гленфаллен оказывает тебе внимание?
– Уверяю вас, мадам… – начала я.
– Полно, полно, не волнуйся так, – перебила мама. – Ты, конечно, в таких делах должна хранить скромность. Однако выслушай меня, милая, и поймешь, что в данном случае твоя скромность совершенно не обязательна. Ты показала себя лучше, чем мы могли надеяться, тем более за столь короткое время. Лорд Гленфаллен влюбился в тебя. Можешь порадоваться своим успехам. – С этими словами мама поцеловала меня в лоб.
– Влюблен? В меня? – воскликнула я с неподдельным изумлением.
– Да, влюблен в тебя, – подтвердила мама. – Горячо и самозабвенно. А что тут удивительного, дорогая моя? Посмотри в зеркало и посмотри сюда. – Она с улыбкой указала на драгоценности, которые я только что сняла со своей персоны, и они лежали, поблескивая, на туалетном столике.
– А тут точно нет никакой ошибки? – спросила я, разрываясь между смятением и неподдельной тревогой.
– Никаких ошибок, дорогуша моя! – ответила мама. – Нет и быть не может. Посмотри сама, прочитай вот это. – И вложила мне в руку письмо со сломанной печатью, адресованное ей самой. Я прочитала его с большим удивлением. Оно начиналось с изысканных цветистых комплиментов моей красоте и совершенству, глубоким корням и высочайшей репутации моей семьи и дальше содержало формальное предложение руки и сердца, которое моя мама по своему усмотрению могла передать мне или отвергнуть; в завершение автор письма просил, чтобы в случае положительного ответа ему было разрешено приехать на несколько дней к нам в гости в Эштон-Хаус, куда мы с приближением весны должны были в скором времени вернуться.
– Вот видишь, дорогуша? – В голосе мамы появилось нетерпение. – Знаешь ли ты, кто такой лорд Гленфаллен?
– Знаю, мадам, – робко ответила я, потому что боялась получить взбучку от мамы.
– Ну, дорогуша, так что же тебя страшит? – продолжила она. – Боишься его титула? Что в нем тревожит тебя? Он не стар и не уродлив.
Я молчала, хотя могла бы сказать: «Он не молод и не красив».
– Моя дорогая Фанни, – продолжала мама. – По зрелом размышлении ты должна понимать, какое счастье тебе выпало – завоевать любовь такого человека, как лорд Гленфаллен, молодого и богатого, наделенного признанными талантами и происходящего из семьи, равной которой по влиянию нет во всей Ирландии. Разумеется, ты видишь предложение в том же свете, что и я, иначе и быть не может.
В голосе матери на слышалось ни малейших сомнений. От неожиданности всего этого разговора я онемела и буквально не знала, что сказать.
– Ты не влюблена? – Мама резко обернулась и вопросительно впилась в меня темными глазами.
– Нет, мадам, – поспешила ответить я. Как и любая юная леди на моем месте, я ужаснулась этому вопросу.
– Рада слышать, – сухо отозвалась мама. – Однажды, лет двадцать назад, один мой друг спросил, как, по моему мнению, следует поступить с дочерью, которая, что называется, вышла замуж по любви – вышла за бедняка и опозорила свою семью. Я без колебаний ответила, что надо порвать с ней всякие отношения и изгнать ее из дому. Я сочла такое наказание достойным ответом за поступок, порочащий репутацию чужой, не моей собственной семьи; и этот совет я без малейших угрызений совести применю не только к чужому, но и к своему ребенку. Считаю крайне неразумной и неприемлемой ситуацию, при которой богатство и репутация семьи оказываются перечеркнуты досужим девичьим капризом.
Она произнесла это самым суровым тоном и на миг умолкла, словно ожидала от меня возражений.
Однако я ничего не сказала.
Мать продолжила:
– Однако вряд ли нужно объяснять тебе, дорогая Фанни, мои взгляды на эту тему; ты всегда хорошо их знала, и я никогда не видела причин считать, что ты способна сознательно и намеренно оскорбить меня, а также пренебречь или злоупотребить теми преимуществами своего положения, которые тебе по велению разума или долга следует приумножить. Подойди сюда, дитя мое, поцелуй меня и не гляди так испуганно. Что же касается этого письма, ты не обязана давать немедленный ответ. Разумеется, тебе нужно время, чтобы принять решение. А пока что я напишу его светлости и дам разрешение посетить Эштон. Доброй ночи, дорогая моя.
Так закончилась одна из самых неприятных и даже ошеломительных бесед за всю мою жизнь. Мне нелегко в точности описать свои чувства к лорду Гленфаллену; вопреки подозрениям матери, мое сердце было совершенно свободно, и до этого дня я, хотя и не имела ни малейшего представления о его истинных взглядах, относилась к нему с большой симпатией и всегда была рада видеть его на светских мероприятиях, так как он обладал покладистым характером и широким кругозором. В молодости он служил во флоте, и утонченный лоск, приобретенный впоследствии в высшем обществе, не смог заслонить открытость и искренность манер, какими, по общему мнению, славятся моряки.
Может быть, эта приветливость была чисто внешней, не знаю. Мне еще только предстояло это выяснить. Без сомнения, лорд Гленфаллен, каким я его видела, был, возможно, не настолько молод, чтобы внушать бурную страсть, однако вызывал глубокую симпатию; и единственным, что могло зародить во мне неприязнь к нему, было вполне обоснованное подозрение, что родители хотят принудить меня к браку с ним. Мне было ясно, что лорд Гленфаллен богат и весьма уважаем, и, хотя вряд ли я смогу пылко влюбиться в него, тем не менее, с учетом всех обстоятельств, с ним мне будет гораздо лучше, чем дома.
При нашей следующей встрече я сильно смутилась, однако его такт и хорошие манеры сгладили мою неловкость и помогли собраться с духом. И, уезжая из Дублина в деревню, я с удовольствием отметила, что никто, даже мои самые близкие подруги, не догадывались, что лорд Гленфаллен сделал мне предложение.
Это давало мне повод гордиться собой, так как я не только инстинктивно боялась стать предметом слухов или сплетен, но и понимала, что, если о моем сватовстве узнает злоречивый свет, я не смогу отступить и буду вынуждена принять предложение.
Приближалось время, назначенное лордом Гленфалленом для визита в Эштон-Хаус, и маме не терпелось еще сильнее подчинить меня своей воле и до его приезда добиться моего согласия на брак, чтобы сватовство прошло гладко, без сопротивления с моей стороны. Следовательно, она стремилась незамедлительно искоренить любые мои возражения, подавить любое недовольство, высказанное или подозреваемое; и моя мама взялась за эту задачу с энергией и решимостью, способными смести все преграды, даже те, что были выстроены ее воображением.
Однако если она и ждала от меня решительного сопротивления, то ее встретило приятное разочарование. Мое сердце было совершенно свободно, а симпатии целиком принадлежали лорду Гленфаллену; и я прекрасно понимала, что, ежели я откажусь повиноваться, у матери хватит и сил, и желания отравить мне жизнь так, как не смогло бы ее испортить даже самое неудачное замужество.
Не забывайте, дорогой друг, я была очень молода и находилась в полном подчинении у родителей, и оба они, а в особенности мама, не были слишком щепетильны в подобных вопросах и, не добившись покорности от тех, кто находился в их власти, без колебаний пустили бы в ход самые жестокие методы домашней тирании.
С учетом всего вышесказанного я, естественно, отказалась от попыток сопротивления и склонилась перед выстроенной для меня судьбой.
В назначенное время приехал мой теперь уже жених; он пребывал в прекрасном настроении и был, если это возможно, обаятельнее, чем прежде.
У меня, правда, не было настроения радоваться его шуткам; однако мое скромное молчание с лихвой компенсировалось победными любезностями моей восторженной мамы, сиявшей благожелательными улыбками, словно летнее солнышко.
Не стану утомлять вас ненужными подробностями. Достаточно сказать, что меня выдали за лорда Гленфаллена, и свадьба прошла со всей пышностью, подобающей богатству и положению нашей семьи. По обычаям того времени, сейчас, к счастью, смягчившимся, церемония затянулась сильно за полночь и закончилась шумной, разнузданной пирушкой.
Я прекрасно, с болезненной яркостью помню всю эту церемонию, а особенно – раздражавшие меня грубые, несмешные шутки местных остроумцев, не пропускающих ни одного подобного события.
Поэтому через несколько дней я без всякого сожаления села в карету лорда Гленфаллена, прибывшую, чтобы увезти меня из Эштона; любые перемены казались мне избавлением от докучливых церемоний и формальностей, какими сопровождались мои новообретенные титулы.
Мы направлялись в Каэргиллах, одно из поместий лорда Гленфаллена, расположенное на юге страны; и, учитывая плохое состояние дорог в те времена, утомительное путешествие обещало затянуться дня на три.
Я отправилась в путь со своим титулованным спутником, и одни провожали меня с сожалением, а другие, более многочисленные, с завистью, хотя, видит бог, завидовать в моем положении было нечему. Когда подходил к концу третий день путешествия, мы перевалили через гребень поросшего вереском холма, и перед нами открылся вид на поместье Каэргиллах.
Картина был потрясающе красивая. На западе простиралось большое озеро, его широкая гладь сияла роскошным пурпуром в ярких лучах заходящего солнца. Вокруг озера теснились островерхие холмы, поросшие бархатистой травой, среди которых то тут, то там выделялись серые, изъеденные временем скалы; на склонах, среди лощин и долин, причудливо переливались пятна света и тени. Густые заросли карликового дуба, березы и орешника теснились у подножия холмов, окаймляли берега озера, пышной зеленью окутывали каждый мыс, высоко взбегали по горным склонам.
– А вот и заколдованный замок. – Лорд Гленфаллен указал на широкую долину среди живописных холмов, возвышавшихся над озером.
Эта небольшая равнина по большей части поросла теми же девственными лесами, какие покрывали почти все поместье; но ближе к середине деревья становились выше, величественнее, и там, среди густой темной рощи, высилась древняя квадратная башня, а вокруг разбегались здания поменьше и поскромнее. Все это вместе составляло графскую усадьбу, или, как ее обычно называли, Каэргиллах-Корт.
Мы спускались по извилистой дороге к равнине, на которой стоял господский дом, и не раз останавливались полюбоваться на поседевший от времени замок и окружающие его строения. Под сенью раскидистых деревьев, в золотистом вечернем сиянии они были чудо как хороши, и я не уставала повторять, что никогда не видела ничего прекраснее.
Я с радостью заметила, что из каминных труб, скрытых среди темного плюща, густо окутавшего почти все здание, поднимаются струйки сизого дыма. С приближением к воротам начали появляться и другие признаки домашнего уюта, и стало ясно, что место это, при всей своей древности, нимало не затронуто мраком запустения.
– Дорогая моя, – сказал лорд Гленфаллен. – Не надо думать об этом замке хуже, чем он есть. Я не питаю почтения к древности и уж точно не остановил бы свой выбор на доме только потому, что он старинный. Я никогда не отличался романтизмом и не смогу преодолеть отвращение к крысам и ревматизму, этим извечным спутникам обитаемых реликтов феодальной эпохи. И с гораздо большей охотой поселюсь в уютной, современной, лишенной всяких тайн спальне с хорошо просушенными простынями, нежели среди колышущихся гобеленов, сырых подушек и прочих прелестей романтизма. И, хотя я не могу пообещать тебе все ужасы, присущие старинному замку, тем не менее здесь ты найдешь немало легенд о призраках; и если старушка Марта еще жива, на что я горячо надеюсь, ты вскоре услышишь множество рассказов о сверхъестественных обитателях каждого здешнего уголка и каждой каморки этого замка. Но мы уже приехали; хватит болтать, добро пожаловать в Каэргиллах!
Мы вошли в главный вестибюль, и, пока слуги деловито носили наши чемоданы и прочий багаж из кареты в апартаменты, которые лорд Гленфаллен выбрал для себя и для меня, я направилась вместе с ним в просторную гостиную, где на стенах, обитых полированными панелями черного дуба, висели портреты достойных представителей семейства Гленфаллен.
Из окон открывался вид на широкую долину, поросшую мягчайшей зеленой травой и окруженную девственными лесами, о которых я уже рассказывала. Сквозь листву тесно смыкавшихся деревьев пробивались лучи заходящего солнца. Вдалеке трудилась группа коровниц; за работой они напевали ирландские песни, обрывки которых, смягченные расстоянием, долетали до нас и радовали слух; возле них с полным осознанием важности своей задачи лежали шесть или семь крупных собак разных пород. Еще дальше, среди высоких деревьев, двое или трое оборванных мальчишек сгоняли в стадо отбившихся коров.
Любуясь на эти картины, я ощутила спокойствие и счастье, каких давно не испытывала; это чувство было столь непривычным, что глаза наполнились слезами.
Лорд Гленфаллен неправильно истолковал причину моих слез и, нежно взяв меня за руку, заговорил:
– Не думай, моя дорогая, что я намерен здесь поселиться. Если захочешь уехать отсюда, дай мне знать, и твое желание будет исполнено. Я не хочу, чтобы ты испытывала даже малейшие неудобства. А вот и наша старушка Марта; надо представить тебя ей, она – фамильное достояние нашей семьи.
Марта оказалась крепкой добродушной старушкой, отнюдь не похожей на суровую ведьму, какую рисовало мне воображение, хранительницу страшных легенд, которыми, без сомнения, изобиловал этот старинный дом.
Она бурно и радостно приветствовала меня и своего господина, то целуя нам руки, то извиняясь за свою вольность, пока наконец лорд Гленфаллен не положил конец этому довольно утомительному церемониалу, попросив ее проводить меня в отведенные мне покои, если они уже готовы.
Вслед за Мартой я поднялась по старинной дубовой лестнице и попала в длинный полутемный коридор, в конце которого находилась дверь в наши апартаменты; здесь старушка остановилась и вежливо пропустила меня вперед.
Я открыла дверь и хотела было войти, как вдруг дорогу мне преградила какая-то черная пелена, словно упал сверху тяжелый занавес, потревоженный моим появлением. Она полностью перекрыла дверной проем; пугающая внезапность ее появления и зловещий шелест плотной ткани вынудили меня невольно отступить на пару шагов. Я обернулась и со смущенной улыбкой сказала старой служанке:
– Видите, какая я трусиха.
Старушка озадаченно взглянула на меня, и я, не говоря больше ни слова, хотела отдернуть занавеску и войти, но, подняв руку, обнаружила, что путь мне больше ничто не преграждает.
Сопровождаемая служанкой, я вошла в комнату и с удивлением увидела, что она, подобно гостиной на нижнем этаже, обшита стенными панелями и возле двери нет никаких занавесок.
– Что это было? – спросила я. – И куда она исчезла?
– Ваша светлость, что вы хотите узнать? – спросила старушка.
– Куда делась та черная штора, которая преградила мне путь, когда я хотела войти в свою комнату? – уточнила я.
Старушка внезапно побледнела:
– Да будет над нами крест Христов!
– Дорогая моя, в чем дело? – спросила я. – Вы, кажется, испугались.
– Нет, нет, ваша светлость. – Старушка попыталась скрыть волнение, но так и не смогла; на подгибающихся ногах она подошла к креслу и рухнула в него. Ее лицо заливала такая бледность, что я побоялась – как бы она не упала в обморок.
– Боже милостивый, спаси нас и сохрани! – пробормотала она наконец.
– Что вас так напугало? – допытывалась я, начиная опасаться, что, возможно, она разглядела нечто такое, что осталось мне недоступно. – Бедняжка моя, вы не больны?
– Ничего, ничего, миледи. – Она поднялась на ноги. – Прошу у вас прощения за свою дерзость. Да защитит нас от беды великий Господь!
– Марта, – продолжила я. – Вас что-то очень сильно напугало, и я хочу знать, что же это такое. Чем дольше вы держите меня в неведении, тем страшнее мне становится. Я желаю знать, что же вас так взволновало; приказываю рассказать это мне.
– Вы, миледи, сказали, что, когда входили в дверь, видели черную завесу, которая преградила вам путь.
– Видела, – подтвердила я. – Но, хотя это происшествие показалось мне странным, все же не понимаю, чем оно могло вас так сильно встревожить.
– Если вы видели ее, миледи, то не к добру это, – пояснила старуха. – Случится что-то ужасное. Это знак, миледи, так всегда бывало.
– Объясните, пожалуйста, умоляю. – Кажется, я, сама того не желая, заразилась ее суеверным ужасом.
– Эта черная завеса появляется всякий раз, когда в семье Гленфаллен вот-вот случится что-нибудь плохое. Ее видит кто-либо из домашних, вроде как мелькает черный платок или штора опускается прямо перед лицом. Я и сама ее видела, – она понизила голос. – Когда была совсем маленькая. И никогда не забуду. Часто слышала о ней, но, хвала Господу, ни разу больше не видела ни до, ни после того случая. Вхожу я в комнату к леди Джейн поутру, чтобы разбудить ее. И как только подошла к постели и потянула за занавеску, как передо мной взметнулось что-то черное, всего на миг. Потом я глянула на постель – а там она лежит, бездыханная и уже холодная, помилуй нас Господи! Так что, миледи, вы уж не серчайте, но я всегда пугаюсь, когда эта завеса падает перед кем-то из домашних. Я много рассказов о ней слыхала, а видела всего лишь раз.
По складу ума я совсем не суеверна, однако невольно содрогнулась от ужаса, вызванного нешуточным испугом моей собеседницы; и если задуматься над моим положением – а я была совсем одинока в этом древнем, мрачном замке, – то вы согласитесь, что слабость моя была вполне оправданной.
Однако, вопреки тревожным предсказаниям старой Марты, время шло, и никакие происшествия не омрачали нашу жизнь. Следует, правда, рассказать об одном случае; он кажется малозначительным, однако помогает лучше понять все, что произошло позднее.
На следующий день после моего приезда лорд Гленфаллен, естественно, решил познакомить меня с домом и поместьем. Мы отправились на прогулку. Возвращаясь, он вдруг умолк и насупился; это случалось с ним так редко, что я забеспокоилась.
Я пыталась растормошить его разговорами и расспросами, но тщетно. Наконец, подходя к дому, он заговорил, словно с самим собой.
– Чистое безумие… безумие… безумие… – с горечью повторял он. – Неизбежная скорая гибель.
Потом опять надолго замолчал. Наконец, резко обернувшись ко мне, заговорил тоном, совсем не похожим на наши прошлые беседы:
– Как ты думаешь, женщина способна хранить секрет?
– По-моему, – ответила я, – женщин часто обвиняют в излишней болтливости, и совершенно необоснованно. Поэтому отвечу на вопрос с той же прямотой, с какой вы его задали: да, я считаю, что женщина способна хранить секрет.
– А я так не считаю, – сухо отозвался он.
Некоторое время мы шли молча. Я была потрясена его внезапной резкостью, даже, можно сказать, грубостью.
После долгого молчания он, кажется, взял себя в руки и, усилием воли вернув себе привычную веселость, заговорил:
– Знаешь ли, для того, чтобы хорошо хранить секрет, в первую очередь требуется нежелание им обладать. Болтливость и любопытство обычно идут рука об руку. Для начала я проверю, присуще ли тебе последнее из указанных качеств. Я стану для тебя Синей Бородой; думаешь, я стал бы шутить? Послушай меня, дорогая Фанни, я буду говорить совершенно серьезно. Мои требования теснейшим образом связаны с твоим, а также с моим счастьем и благополучием; а выполнить мои требования тебе не составит труда. Я не стану накладывать на тебя суровых ограничений на время твоего пребывания здесь, которое, как подсказывают мне некие события, случившиеся после нашего приезда, будет недолгим. Пообещай мне, поклянись честью, что будешь посещать только ту часть дворца, в которую можно попасть через парадный вход, оставив для прислуги задний вход и примыкающие к нему помещения, а также маленький садик вон за теми стенами; и никогда, ни в коем случае не пытайся заглянуть туда или открыть дверь, которая ведет из передних покоев через коридор в заднюю часть дворца. Я прошу об этом не в шутку и не из прихоти, а по твердому убеждению, что последствиями твоего ослушания будут опасности и беды. В настоящее время я не могу объяснить тебе причины этого. Пообещай же мне это, если надеешься на мирное пребывание здесь и на наши добрые отношения впоследствии.
Прошло больше месяца, и за это время не случилось событий, достойных упоминания; но мне не суждено было покинуть Каэргиллах без приключений. В один из дней, решив прогуляться по лесу под теплым солнышком, я забежала к себе за чепцом и шалью. Войдя в свою комнату, с удивлением и испугом увидела, что я там не одна. Напротив двери, у камина, в большом старинном кресле, виднелась женская фигура. Странной гостье на вид было за сорок, ближе к пятидесяти, и одевалась она соответственно возрасту – в красивый костюм из шелка с цветочным узором; дама не скупилась на бесчисленные ювелирные украшения и унизала пальцы множеством колец. Ее наряд, хоть и очень богатый, нельзя было назвать кричащим или безвкусным. Черты лица дамы были красивы, и в целом она производила приятное впечатление, однако ее самой заметной чертой были зрачки, затянутые белой пленкой катаракты. Дама была совершенно слепа. На миг я в удивлении замерла и не сразу сумела найти нужные слова.
– Мадам, – сказала я. – Тут, видимо, какая-то ошибка. Эта комната моя.
– Еще чего! – сердито воскликнула дама. – Скажешь тоже, твоя! Где лорд Гленфаллен?
– Он внизу, мадам, – ответила я. – И, думаю, он будет сильно удивлен вашим появлением.
– А я так не думаю, – отрезала она. – Будь добра, не говори о том, в чем ничего не смыслишь. Поди, позови его сюда. Да не мешкай, дрянная девчонка!
Хотя эта дама и внушала мне ужас, ее манера говорить свысока сильно раздражала меня, особенно если задуматься над тем, какое положение занимаю здесь я и какое она.
– Знаете ли вы, мадам, с кем говорите? – спросила я.
– Не знаю и знать не хочу, – тотчас же ответила она. – Но предполагаю, что ты из домашней прислуги, так что повторяю: пойди и немедленно приведи своего господина, не то лишишься места.
– Должна сообщить вам, мадам, – заявила я, – что я не кто иная, как леди Гленфаллен.
– Это еще что? – резко вскинулась незнакомка.
– Повторяю, мадам, – я подумала, что, может быть, она не расслышала, – я леди Гленфаллен.
– Врешь, мерзавка! – со злостью закричала она, кинулась на меня, схватила и принялась трясти, повторяя: – Врешь! Врешь!
У нее на лбу набухли вены, лицо исказилось в звериной злобе. В ужасе от такой свирепости я высвободилась из ее хватки, отскочила и завопила что есть мочи, зовя на помощь. Слепая с пеной на губах продолжила осыпать меня проклятиями и в бессильной ярости потрясала кулаками, силясь достать меня.
Я услышала на лестнице шаги лорда Гленфаллена и тотчас же выбежала; в краткий миг успела лишь заметить, что он смертельно бледен, и расслышала слова:
– Надеюсь, эта дьяволица не сделала тебе ничего плохого?
Я что-то ответила – уже не помню что; он вошел в комнату и запер дверь изнутри. Не знаю, что между ними происходило; до меня доносились лишь их громкие сердитые голоса.
Мне послышалось, что женщина визгливым тоном снова и снова повторяет:
– Пусть только мне попадется!
Моему воспаленному воображению эта фраза показалась наполненной зловещим и мрачным смыслом.
Буря продолжалась долгих два часа и наконец утихла. Лорд Гленфаллен вернулся бледный и взволнованный.
– Эта несчастная не в своем уме, – объяснил он. – Она обращалась с тобой так, как подсказывал ей больной разум. Но тебе нечего опасаться; мне удалось усмирить ее безумный бред. Полагаю, она ничего тебе не сделала?
– Нет, нет, – заверила я. – Только напугала до полусмерти.
– В будущем, – сказал он, – полагаю, она будет вести себя лучше. И я уверен, что после случившегося ни она, ни ты не будете искать дальнейших встреч.
Это пугающее происшествие заронило в мою душу множество болезненных сомнений и дало пищу для малоприятных размышлений.
Все мои попытки добиться правды не увенчались успехом; лорд Гленфаллен уклонялся от моих расспросов и в конце концов напрямую запретил мне заводить разговоры на эту тему. Мне оставалось только довольствоваться увиденным своими глазами и верить, что время даст ответы и залечит раны, нанесенные мне этим событием.
Манеры и настроение лорда Гленфаллена постепенно менялись, и не в лучшую сторону. Он все больше молчал, не слушая меня, говорил со мной отрывисто и даже грубо, его разумом завладела мрачная тревога; она лишила его радости и испортила характер.
Вскоре я поняла, что веселость не была искони свойственна его нраву, а рождалась скорее под влиянием суеты и насыщенности светской жизни. С каждым днем я все больше убеждалась, что радушие и добросердечие, покорившие меня, были всего лишь внешним проявлением хороших манер. К моему величайшему недоумению и горю, веселый и добродушный дворянин с открытым сердцем, много месяцев ухаживавший за мной, стремительно превращался в мрачного угрюмца, заботящегося только о себе. Открытие было горьким, и я долго прятала его даже от самой себя; но отрицать очевидное было невозможно, и пришлось поверить, что лорд Гленфаллен больше не любит меня и даже не пытается скрыть перемену в своих чувствах.
Однажды утром, после завтрака, лорд Гленфаллен в молчании долго расхаживал по комнате, погрузившись в мрачные размышления, потом внезапно остановился и, обернувшись ко мне, воскликнул:
– Итак, я решил! Решил! Мы должны уехать за границу и там остаться. И если это не поможет – что ж, придется поискать более действенные средства. Леди Гленфаллен, я попал в весьма затруднительное положение. Жена, как вы знаете, должна оставаться рядом с мужем и в радости, и в горе; но я готов пренебречь этим условием, если вы предпочтете остаться здесь, в Каэргиллахе. Однако я не хотел бы, чтобы вас видели в других местах без почестей, подобающих вашему титулу; кроме того, это разбило бы сердце вашей несчастной матери, – мрачно усмехнулся он. – Так что решайте – Каэргиллах или Франция. Я планирую уехать через неделю, так что время на размышления у вас есть.
Он вышел из комнаты, и через несколько минут я увидела, как он проскакал мимо окна в сопровождении верхового слуги. А уезжая, велел прислуге поставить меня в известность, что он вернется не раньше чем завтра.
Я долго не могла решить, что же мне делать – сопровождать ли его во внезапно задуманной поездке на континент. Мне показалось, что это будет слишком рискованно: здесь, в Каэргиллахе, меня всегда поддерживала уверенность, что если он в припадке дурного настроения обойдется со мной жестоко, то я всегда могу найти поддержку и защиту у своей семьи, а во Франции мое общение с родными будет сильно затруднено или совсем недоступно.
Перспектива же остаться в Каэргиллахе грозила, судя по всему, неведомыми опасностями и казалась ненамного более привлекательной, чем поездка на континент. И все же мне придется смириться либо с тем, либо с другим вариантом, ибо отказ от них будет означать полный разрыв с лордом Гленфалленом. С этими неутешительными мыслями я прилегла отдохнуть.
На несколько часов я забылась беспокойным сном. Проснулась от того, что меня кто-то грубо трясет за плечо. В комнате горела небольшая лампа, и в ее свете я с удивлением и ужасом увидела ту самую слепую даму, которая напугала меня несколько недель назад.
Я подскочила, хотела позвонить в колокольчик, вызвать прислугу, но она мигом остановила меня:
– Да не пугайся ты, глупая девчонка! Если бы я хотела, то могла бы прикончить тебя во сне и не стала будить; а теперь выслушай меня внимательно и без страха, ибо то, что я скажу, заинтересует тебя не меньше, чем меня. Скажи мне как перед Богом: лорд Гленфаллен женился на тебе? По-настоящему, как положено? Отвечай правду.
– Истинную правду говорю, – ответила я. – Лорд Гленфаллен сочетался законным браком со мной в присутствии более чем сотни свидетелей.
– Так-так, – сказала она. – Он обязан был заранее, до свадьбы, сказать тебе, что у него есть живая законная жена. Это я. Вижу, ты дрожишь? Полно, не пугайся. Я не желаю тебе зла. Только помяни мое слово, ты ему не жена. Когда я расскажу всем свою историю, ты не будешь ею ни перед Богом, ни перед людьми. Не позднее чем завтра ты должна покинуть этот дом. Пусть весь свет узнает, что у твоего супруга есть другая жена. Уйди от мира, а его передай в руки правосудия, и пусть с ним поступят так, как он заслуживает. Если останешься в доме дольше чем до завтра, пожнешь горькие плоды своего греха.
С этими словами она вышла из комнаты. А у меня сон как рукой сняло.
Во мне зашевелились самые ужасные подозрения. Тем не менее я все еще сомневалась; у меня не было никаких подтверждений словам незнакомки.
Ее слова сами по себе не казались мне заслуживающими внимания; однако если рассмотреть их в сочетании с остальными событиями – таинственным поведением лорда Гленфаллена, его непонятным запретом входить в некоторые помещения замка, несомненно, для того, чтобы я не увидела эту особу, – становилось ясно, что она имеет на него загадочное влияние и даже власть над ним. Это подтверждалось ее появлением в моей комнате, то есть именно там, где он меньше всего хотел был ее видеть; в этом, как и во всем остальном, она явно действовала вразрез с его волей. Рассматривая ее признание как часть цепочки всех этих событий, я пришла к выводу, что ее заявления выглядят весьма правдоподобно.
Однако я все еще сомневалась. Юные умы упрямо отказываются верить, что человек, которому они доверяли, может сознательно обманывать их; они могут допустить это лишь под давлением неопровержимых доказательств. Кроме того, я была уверена, что если заверения лорда Гленфаллена верны – а разубедить меня в этом странной гостье так и не удалось, – то, по-видимому, она нездорова рассудком, и в этом случае все мои сомнения и страхи не имеют под собой почвы.
Я твердо решила ясно и точно пересказать лорду Гленфаллену только что состоявшийся разговор и уже в его словах и поступках искать подтверждение или опровержение этим сведениям. Обуреваемая этими мыслями, я всю ночь так и не смогла заснуть; мне ежеминутно чудилось, что я слышу шаги или вижу силуэт недавней гостьи. Она внушала мне неописуемый трепет и ужас.
Черты ее были вполне правильными и на первый взгляд не производили неприятного впечатления, однако при более внимательном рассмотрении становилась заметна привычка давать волю порочным страстям. Ее лицо могло искажаться в приступах лютой животной злобы и становилось еще страшнее из-за судорожного подрагивания незрячих глаз.
Можете себе представить, как нелегко мне приходилось: я знала, что таинственная гостья может по малейшему капризу в любой миг вернуться, и я окажусь в полной власти этой жестокой и, по-видимому, безумной женщины, которая только что разговаривала со мной. И сами по себе ее слова не могли бы так на меня подействовать, если бы не были произнесены таким злобным тоном и в такой презрительной манере.
Поверите ли вы, если я скажу, что не на шутку боялась даже просто встать с постели и запереть дверь? Мне было боязно, что я увижу страшную гостью, прячущуюся где-нибудь в темном углу или за шторами. Я дрожала от страха, словно малое дитя.
Наступило утро, и пришел лорд Гленфаллен. Я не знала и не хотела знать, где он пропадал; мои мысли были целиком заняты страхами и подозрениями, навеянными ночной встречей. Он был, как всегда, мрачен и рассеян, и я боялась, что у него не хватит терпения выслушать меня и ответить, справедливы эти обвинения или нет.
Однако я решила не упускать редкую возможность и, не дожидаясь, пока лорд Гленфаллен уйдет, раскрыла ему все, что тяготило мне душу.
– Милорд, – начала я после долгого молчания, призвав на помощь всю свою твердость. – Милорд, хочу сказать вам несколько слов по чрезвычайно важному вопросу, который очень заботит меня и касается как меня, так и вас.
Я всмотрелась в него, пытаясь уловить малейшие признаки неловкости, вызванной моими словами, но ничего не заметила.
– Что ж, дорогая моя, – сказал он. – Предисловие весьма торжественное, и, думаю, за ним последует некое необычайное признание. Продолжайте же без промедления.
Он взял кресло и сел напротив меня.
– Милорд, – заговорила я. – Этой ночью я снова видела особу, которая напугала меня несколько дней назад. Слепую даму.
Под моим пристальным взглядом его лицо побелело; он неуверенно помолчал и с жаром воскликнул:
– Скажите, мадам, неужели вы забыли или отвергли мой настоятельный приказ не входить в определенные части дома? Вы пообещали и даже поклялись не делать этого. Ответьте сейчас же!
– Милорд, – ответила я. – Я не забывала ваш приказ, если вам угодно так называть его, и не пренебрегла им. Ночью я спала у себя в комнате, и вышеупомянутая особа разбудила меня и завела разговор. Понятия не имею, как она проникла ко мне в спальню.
– Ха! А вот этим надо заняться, – сказал он в задумчивости. И тотчас же добавил, устремив на меня пристальный взгляд: – Что сказала эта особа? Надо думать, за вашим предисловием последует пересказ ее слов.
– Ваша светлость, вы не ошиблись, – подтвердила я. – Ее утверждения были столь невероятны, что я и думать не могла утаить их от вас. Она сказала мне, милорд, что, когда вы сочетались браком со мной, у вас уже была живая законная супруга, и эта супруга – она.
Лорд Гленфаллен побелел как полотно; раза два или три он попытался заговорить, но голос изменил ему. Он вскочил и, повернувшись ко мне спиной, отошел к окну. Страх и ужас, в древние времена охватившие Аэндорскую волшебницу, когда ее заклинания неожиданно вызвали дух покойного пророка, дают лишь слабое представление о том, что испытала я при виде столь недвусмысленного доказательства виновности, до той минуты вызывавшей у меня сильные сомнения.
Наступило долгое молчание. Трудно сказать, кто из нас страдал сильнее, – мой собеседник или я.
Вскоре лорд Гленфаллен взял себя в руки, вернулся за стол и заговорил:
– То, о чем вы рассказали, поразительно. Такая бездна ни на чем не основанных обвинений, да еще и с той стороны, откуда я не ожидал неблагодарности или предательства, потрясла меня настолько, что я лишился дара речи. Однако у особы, о которой идет речь, есть оправдание: как я уже говорил вам, ее рассудок нездоров. Вам следует помнить это и не считать бредни безумной женщины исчерпывающим доказательством вины вашего мужа. Имейте в виду, я говорю с вами на эту тему в последний раз; и перед лицом Господа нашего, от которого надеюсь увидеть милосердие в день Страшного суда, клянусь, что обвинение против меня абсолютно ложно, беспочвенно и нелепо; никому в целом свете не позволено пятнать мою честь; и поскольку я никогда не прислушивался к мнениям безумицы касательно вашего характера и морали, то, думаю, справедливо будет рассчитывать на подобную любезность и с вашей стороны. А теперь запомните раз и навсегда: не смейте высказывать мне ваши оскорбительные подозрения или клеветнические измышления глупцов. Я немедленно донесу до сведения достойной дамы, сочинившей эту цветистую выдумку, свое мнение по этому вопросу. Всего хорошего.
С этими словами он ушел, оставив меня наедине с прежними сомнениями и в страшных муках чудовищных подозрений.
Я небезосновательно полагала, что лорд Гленфаллен обрушил на автора странных измышлений всю силу своего возмездия, причем не ограничился лишь словесным воздействием, ибо старушка Марта, питавшая ко мне большую приязнь, заглянула ко мне в комнату и рассказала, что господин, дескать, дурно обошелся со слепой голландкой: она, Марта, слышала такие истошные крики, словно у бедняжки душа с телом расстается; затем служанка попросила никому ее не выдавать, а пуще всего господину.
– Откуда вы знаете, что эта женщина голландка? – спросила я. Меня интересовали любые подробности, способные пролить свет на историю этой особы, так бесцеремонно решившей вмешаться в мою судьбу.
– Как же, миледи, – ответила Марта. – Господин часто зовет ее голландской ведьмой да еще и другими словами, которых вам не надо слышать. И я уверена, она не англичанка и не ирландка; они разговаривают между собой на каком-то иностранном языке, и довольно быстро, я ничего не разбираю. Но мне вообще нельзя о ней говорить, а не то меня прогонят из дому; да только вы сами ее видели, так что не будет большой беды, если мы о ней поболтаем.
– Давно здесь живет эта леди? – спросила я.
– Приехала рано утром на следующий день после вашего прибытия, – ответила Марта. – Но не спрашивайте меня больше, не то хозяин мигом даст мне от ворот поворот за то, что смею говорить о ней, тем более с вами, миледи.
Мне не хотелось выпытывать у бедняжки дальнейшие подробности, ибо она ясно выразила нежелание продолжать разговор на эту тему.
Вам легко будет поверить, что, поскольку моя информация имела под собой очень зыбкую почву, категорически опровергалась торжественной клятвой моего мужа и происходила из очень ненадежного источника, я не могла предпринять никаких решительных действий; что же касается угрозы, исходившей от странной особы, дважды таинственным образом проникавшей в мою комнату, то, конечно, в тот момент она внушала мне некоторую тревогу, однако даже в моих глазах не была достаточной, чтобы вынудить меня бежать из Каэргиллаха.
Через несколько дней после вышеописанной сцены лорд Гленфаллен, как обычно, рано удалился в свой кабинет, оставив меня в гостиной одну искать себе развлечений.
Понятное дело, мои мысли снова и снова возвращались к недавним тревожным событиям.
Тема моих размышлений, одиночество, тишина, поздний час и нередкое в последние дни подавленное настроение привели меня в нервозное состояние, какое обычно целиком отдает нас во власть воображения.
Чтобы успокоиться, я попыталась направить мысли в более приятное русло и вдруг услышала – или мне почудились – слова, произнесенные в нескольких ярдах от меня странным насмешливым тоном: «Миледи, у вас на шее кровь».
Впечатление было таким ярким, что я вскочила на ноги и невольно прикоснулась рукой к шее.
Окинула взглядом комнату, ища, кто сказал эти слова, но так и не нашла.
Потом подошла к двери, открыла, выглянула в коридор, чуть не падая в обморок от страха, что из-за порога мне навстречу выйдет, ухмыляясь, жуткая бесформенная фигура.
Но, долго вглядываясь, я так и не увидела за дверью ничего подозрительного.
– В последнее время я слишком много нервничаю, – вслух сказала я себе, пытаясь взбодриться.
Потом позвонила в колокольчик и с помощью старушки Марты стала готовиться ко сну.
Пока служанка, по своему обыкновению, устанавливала возле кровати лампу, которую я с недавних пор велела оставлять зажженной на всю ночь, я стала раздеваться и мимоходом заглянула в большое зеркало. Оно имело высоту футов шесть от пола и замещало целую панель деревянной стенной обшивки напротив изножья моей кровати.
Не простояв перед ним и минуты, я заметила, что между мной и зеркалом медленно колышется какая-то черная пелена.
– Боже мой, опять! – в ужасе воскликнула я. – Марта, я опять его видела! Черное полотнище!
– Помилуй нас Господи! – Служанка истово перекрестилась дрожащей рукой. – На нас надвигается несчастье.
– Нет, Марта, нет. – Я торопливо взяла себя в руки, ибо, несмотря на тревожный склад характера, не была склонна к суевериям. – Я не верю в дурные предзнаменования. Ты же знаешь, я уже видела такую пелену, а может быть, она мне померещилась. И ничего страшного не случилось.
– На следующее утро приехала голландка, – напомнила она.
– Но ее приезд вряд ли можно считать поводом для таких страшных предостережений, – отозвалась я.
– Странная она женщина, – сказала Марта. – И она еще не уехала – помяните мое слово.
– Полно, Марта, полно, – сказала я. – У меня не хватит мудрости разубедить вас, и я не намереваюсь менять свое мнение. Доброй ночи. – И я осталась наедине со своими размышлениями.
Почти час я лежала без сна и наконец погрузилась в тяжелую дремоту; но воображение все еще работало, ибо разбудили меня, как мне померещилось, те же самые слова: «Миледи, у вас на шее кровь».
Они прозвучали совсем рядом со мной, и тотчас же послышался громкий взрыв хохота.
Вздрогнув от ужаса, я проснулась и услышала, как в комнату вошел мой муж.
Хотя я и была напугана игрой своего воображения, но все же предпочла помалкивать и притворилась спящей. Мне не хотелось втягивать мужа в разговор, потому что я понимала, в каком он сейчас настроении: его слова, скорее всего, будут такими, какие лучше не произносить и не слышать.
Лорд Гленфаллен направился в свою гардеробную, направо от моей кровати. Дверь осталась открытой, и я видела, что он, оставшись в одиночестве, растянулся во весь рост на диване, и примерно через полчаса до меня донеслось его глубокое размеренное дыхание. Он крепко уснул.
Когда сон не идет, почему-то ужасно раздражает, когда кто-то рядом наслаждается благом, которого ты тщетно пытаешься достичь; по крайней мере, со мной обычно так бывает, а сейчас это проявилось особенно остро.
Меня терзали тысячи воображаемых картин; каждая вещь, даже самая знакомая, стоило мне посмотреть на нее, приобретала странный призрачный облик; в трепещущем свете лампы колыхались причудливые тени, гротескные и зловещие; а когда блуждающий взгляд останавливался на фигуре спящего мужа, его черты искажались, словно у демона.
Старинные часы отбивали час за часом, и с каждым ударом мне все меньше и меньше хотелось спать.
Время давно перевалило за три часа ночи; мой взгляд, блуждая по комнате, случайно остановился на большом зеркале, висевшем, как я уже говорила, на стене напротив изножья кровати. Оно было хорошо видно мне сквозь полог. Через некоторое время мне показалось, что широкий стеклянный лист изменил свое положение; я присмотрелась – и верно, зеркало, словно само по себе, сдвинулось вбок, открыв темный проем в стене размером примерно с обычную дверь. В нем стояла фигура, едва различимая в тусклом свете.
Фигура осторожно вошла в комнату, ступая так тихо, что если бы я не разглядела ее вовремя, то и не догадалась бы, что в комнате кто-то есть. Она была облачена в нечто вроде фланелевой ночной сорочки, голова повязана белым платком; даже в этом странном наряде мне не составило труда узнать ту самую слепую, которая внушала мне безумный ужас.
Она наклонилась почти до земли и осталась в такой позе на несколько мгновений, видимо, прислушиваясь, не шевельнется ли кто-нибудь.
Должно быть, услышанное ее удовлетворило, и она так же тихо направилась к громоздкому туалетному столу моего супруга. Добравшись до него, опять остановилась и долго прислушивалась; потом бесшумно выдвинула один из ящиков, долго шарила там и что-то достала; у нее в руках оказался несессер с бритвами. Раскрыла его, испробовала на тыльной стороне ладони остроту каждого из двух инструментов, быстро выбрала один и крепко стиснула в кулаке. Склонилась, как раньше, долго прислушивалась и, держа бритву в вытянутой руке, принялась нашаривать дорогу в гардеробную, где крепко спал лорд Гленфаллен.
Я не могла пошевелиться, меня будто сковали кошмарные магические чары. Не могла и пальцем пошевелить, голос меня не слушался, даже дышать было страшно. И хоть я и боялась, что вот-вот у меня на глазах убьют моего мужа, не могла даже зажмуриться, чтобы не видеть чудовищной сцены, которую была не в силах предотвратить.
Женщина приблизилась к спящему, осторожно провела свободной рукой по его одежде, удостоверилась, кто перед ней, потом, постояв немного, развернулась и пошла обратно в мою спальню. Здесь она опять наклонилась и прислушалась.
У меня не осталось сомнений, что бритва предназначена для моего горла; однако меня никак не покидало все то же кошмарное оцепенение.
Я понимала, что для спасения жизни мне достаточно хоть немного пошевелиться, издать хотя бы один звук, но все же не могла двинуть ни рукой, ни ногой, не могла ни вздохнуть, ни даже вскрикнуть, чтобы разбудить лорда Гленфаллена.
Длинными бесшумными шагами убийца приближалась к моей кровати; я похолодела до самого сердца. Ее левая, свободная рука легла на подушку, медленно двинулась к моей голове и через мгновение молниеносным броском ухватила меня за волосы, а другая рука занесла бритву над моим горлом.
Меня спасла от неминуемой смерти мельчайшая ошибка: удар пришелся неточно, кончик лезвия лишь оцарапал мне шею. Через мгновение я, сама не знаю как, оказалась по другую сторону кровати и громко закричала; ведьма же решительно вознамерилась покончить со мной.
Хватаясь за полог, она торопливо двинулась ко мне вокруг кровати. Я ухватилась за дверную ручку – но бежать не удалось. Дверь была заперта. Сколько я ни дергала, она не поддавалась. Не помня себя от ужаса, я инстинктивно метнулась в угол. Страшная женщина была уже в ярде от меня. Рука потянулась к моему лицу.
Я закрыла глаза, уже не надеясь открыть их вновь, и вдруг сзади на голову убийцы обрушился удар, нанесенный сильной рукой. Она, оглушенная, рухнула у моих ног. В тот же миг дверь распахнулась, и в комнату ворвались слуги, прибежавшие на мои крики.
Не знаю, что было дальше; я лишилась чувств. Обмороки шли один за другим, такие долгие и мучительные, что, говорят, врачи всерьез опасались за мою жизнь.
Часам к десяти я погрузилась в крепкий целительный сон. Но в два часа меня разбудили, чтобы я под присягой дала показания перед мировым судьей, прибывшим в имение, чтобы заняться этим делом.
Я, как и положено, дала показания, дал их и лорд Гленфаллен, и теперь женщине предстояло ответить за свои преступления перед судом присяжных.
Никогда не забуду, как проходил допрос слепой обвиняемой и других свидетелей.
Ее привели в сопровождении двух слуг. На ней была та же фланелевая ночная сорочка, что и прошлой ночью, рваная и грязная, забрызганная кровью, обильно сочившейся из большой раны на голове. Белая косынка потерялась в суматохе, и тронутые сединой волосы падали на безумное, смертельно бледное лицо.
Однако держалась она с совершенным спокойствием и лишь выразила сожаление, что ее замысел, цель которого она и не думала скрывать, закончился неудачей.
На вопрос, как ее зовут, она представилась как графиня Гленфаллен и наотрез отказалась называться другим именем.
– Ее зовут Флора ван Кемп, – сказал лорд Гленфаллен.
– Да, так меня звали когда-то, но ты обманул меня, коварный лжец и предатель! – завизжала женщина и разразилась потоком слов на непонятном языке. – Есть тут мировой судья? – снова заговорила она. – Я жена лорда Гленфаллена и докажу это, попомните мои слова! Пусть меня повесят или сожгут на костре, и тогда он получит по заслугам! Я и правда хотела убить эту его куклу; но кто же вложил эту мысль мне в голову, если не он сам! Две жены – это уж чересчур! Либо я с ней разделаюсь, либо она приведет меня на виселицу. Послушайте, что я вам расскажу!
Тут лорд Гленфаллен перебил ее.
– Полагаю, сэр, – обратился он к судье, – нам следует перейти к делу. Слушать безумные обвинения, выдвигаемые против меня этой несчастной, – пустая трата времени. Если она отказывается отвечать на ваши вопросы, то я, с вашего разрешения, дам свои показания.
– Неужели ты готов лжесвидетельствовать, чтобы меня погубить? – завизжала женщина. – Сэр, сэр, сэр, выслушайте меня! – обратилась она к судье. – Это он во всем виноват! Он подбил меня убить ту девчонку, а когда мне это не удалось, подкрался сзади и сбил меня с ног. А теперь готов оклеветать меня под присягой! Запишите все, что я рассказываю.
Судья сказал:
– Если вы намерены признаться в преступлении, в котором вас обвиняют, то имеете право, предоставив убедительные доказательства, обвинить того, кого вы считаете нужным.
– Доказательства! – вскричала слепая. – Какие у меня доказательства, кроме собственной персоны! Клянусь, все это чистая правда! Запишите мои свидетельства, слово в слово запишите! Мы, мой храбрый лорд, будем болтаться на виселице бок о бок – ведь это твоих рук дело, мой дорогой муженек!
И она разразилась хриплым, дерзким хохотом, который, с учетом ее ситуации, внушал неподдельный ужас.
– В данный момент я ничего не стану слушать, – сказал судья. – кроме четких и ясных ответов на вопросы, которые я вам задам.
– Тогда вы ничего и не услышите, – угрюмо отрезала она, и никакими уговорами или угрозами не удалось заставить ее заговорить снова.
Затем были заслушаны показания лорда Гленфаллена и мои, а также слуг, в ту ночь прибежавших мне на помощь.
Судья постановил, что она признана виновной в совершении преступления и будет немедленно препровождена в тюрьму. Ее доставили туда в карете лорда Гленфаллена, ибо его светлости, естественно, не хотелось, чтобы ее безумные крики с обвинениями в его адрес слышали все досужие зеваки, случайно попавшиеся на пути из Каэргиллаха к месту заключения.
В промежутке между арестом обвиняемой и предстоящим судебным процессом лорд Гленфаллен, кажется, испытывал неописуемые душевные страдания. Он почти не спал, а если ему все-таки удавалось забыться, сновидения терзали его снова и снова; дневные же часы были для него едва ли не более мучительными, чем кошмары, приходившие по ночам.
Лорд Гленфаллен отдыхал, точнее, ложился ненадолго в стремлении обрести хоть немного покоя, в своей гардеробной, поэтому я, гораздо чаще, чем мне хотелось, имела возможность наблюдать пугающую картину его терзаний. Душевные мучения часто прорывались наружу в жестоких припадках, сопровождавшихся бредом и полной утратой разума. Он говорил, что надо бежать из страны, захватив с собой всех свидетелей чудовищной сцены, положившей начало расследованию; потом принимался бурно сожалеть, что нанесенный им удар не положил конец всей этой истории.
Наступил день выездной сессии суда присяжных, и в назначенное время мы с лордом Гленфалленом прибыли давать показания.
Процесс начался, на скамье подсудимых сидела заключенная.
Дело вызывало бурный интерес у местных жителей, и зал суда был полон до отказа.
Однако подсудимая, даже не дав себе труда выслушать обвинительный акт, сразу признала себя виновной, и никакие увещевания со стороны суда не побудили ее отозвать свое признание.
После долгих бесплодных попыток уговорить ее отказаться от своих слов суд, согласно заведенному распорядку, перешел к вынесению приговора.
После этого подсудимую должны были увести, но она вдруг заговорила тихо, но отчетливо:
– Одно слово! Одно только слово, милорд! Скажите, лорд Гленфаллен присутствует в этом зале?
Получив утвердительный ответ, она повысила голос и угрожающим тоном продолжила:
– Хардресс, граф Гленфаллен, здесь, в зале суда, я обвиняю тебя в двух преступлениях: первое – что ты, имея одну живую жену, женился во второй раз; и второе – ты подговорил меня совершить убийство, за попытку которого я теперь буду казнена. Арестуйте его! Закуйте в цепи! Приведите сюда!
По залу прокатился смех; судья, естественно, расценил ее слова как запоздалую попытку переложить вину на другого, и женщину призвали к молчанию.
– Значит, вы его не схватите? – сказала она. – Не отдадите под суд? Так и позволите уйти просто так?
Судья подтвердил, что да, лорду будет «позволено уйти просто так», и еще раз приказал увести ее.
Однако, прежде чем конвоиры успели выполнить этот приказ, она воздела руки и испустила душераздирающий вопль, полный нечеловеческой злобы и отчаяния – под стать душе, обреченной на вечные муки там, где умирает всякая надежда.
Этот крик до сих пор звенит у меня в ушах, хотя ее голос навеки умолк много месяцев назад.
Согласно вынесенному приговору, несчастная женщина была казнена.
В первые дни после этого события лорд Гленфаллен терзался даже, пожалуй, сильнее, чем прежде, если это вообще возможно. Его речь, пересыпанная завуалированными признаниями во вменяемых ему преступлениях, и все обстоятельства, связанные с недавними происшествиями, сформировали у мне стойкое убеждение в его виновности, и в конце концов я написала отцу, изложила причины своих страхов и попросила его как можно скорее приехать в Каэргиллах, чтобы забрать меня из-под опеки супруга и затем предпринять юридические шаги для окончательного расставания.
В таких обстоятельствах жизнь моя стала почти невыносимой, так как, помимо страшных подозрений касательно моего мужа, я отчетливо понимала, что, если лорд Гленфаллен не исцелится в ближайшее время, то безумие неизбежно возьмет над ним верх. Следовательно, я со жгучим нетерпением ждала приезда отца или хотя бы письма, возвещающего о нем.
Однажды утром, через неделю после казни, лорд Гленфаллен встретил меня в необычно бодром расположении духа.
– Фанни, – заговорил он. – Я впервые получил право объяснить все свои поступки, которые до сих пор казались тебе подозрительными или таинственными. После завтрака приходи в мой кабинет, и я, надеюсь, развею все твои сомнения.
Это приглашение доставило мне столько радости, сколько я не испытывала месяцами. По-видимому, какое-то происшествие благоприятно повлияло на разум моего супруга, и я считала вполне вероятным, что в предстоящем разговоре он докажет всю необоснованность моих подозрений.
Полная надежд, в назначенный час я вошла к нему в кабинет. Он сидел за столом и что-то писал; при моем появлении поднял глаза и предложил мне сесть.
Я покорно опустилась в кресло и молча ждала, пока он освободится. Он закончил письмо, сложил, надписал адрес и запечатал. Потом положил его на стол адресом вниз и заговорил:
– Моя дорога Фанни! Понимаю, что в твоих глазах я выглядел человеком очень странным и недобрым, иногда даже жестоким. Еще до конца этой недели я докажу тебе, что так было надо, – больше того, я просто не мог вести себя иначе. Сознаю, что многие мои поступки неизбежно вызывали у тебя болезненные подозрения, которые в нужный момент ты очень аккуратно высказала мне. Я получил два письма от отправителей, достойных уважения; в них содержится информация о том, каким образом я сумею доказать свою непричастность ко всем преступлениям, в каких можно меня заподозрить и обвинить. Сегодня утром я ожидал третьего письма, с документами, которые раз и навсегда положат конец этой истории, но, видимо, вследствие чьего-то небрежения или, возможно, трудностей при подборе документов или других неизбежных задержек оно, вопреки моим ожиданиям, не пришло с утренней почтой. Когда ты вошла, я как раз дописывал ответ одному из отправителей, и если мне удастся ускорить дело, то дня через два я получу ответ с нарочным. Я долго взвешивал, как лучше поступить: то ли развеять твои сомнения не полностью, показав тебе только два уже полученных письма, то ли дождаться третьего и победоносно завершить дело предъявлением упомянутого документа. Я, разумеется, выбрал второй вариант. Однако в соседней комнате находится человек, способный дать весьма ценные показания, и я, с твоего позволения, ненадолго отлучусь.
С этими словами он встал и подошел к двери небольшой спальни, куда можно было попасть только из кабинета. Отпер дверь, приоткрыл, сказал:
– Не бойся, это я, – затем проскользнул внутрь, закрыл и тщательно запер за собой дверь.
До меня тотчас же донеслись голоса. Внутри шел оживленный разговор. Естественно, меня снедало жгучее любопытство, и, откинув легкие сомнения, я решила посмотреть, кому адресовано письмо, оставленное мужем на столе лицевой стороной вниз.
Я взяла письмо, перевернула – и не поверила своим глазам. Но нет, мне не померещилось; на бумаге крупными буквами были выведены слова: «Архангелу Гавриилу в небесах».
Едва я успела положить письмо на прежнее место и слегка оправиться от шока, вызванного столь явным доказательством безумия моего мужа, как дверь маленькой спальни открылась и в кабинет вошел лорд Гленфаллен. Он плотно закрыл и тщательно запер за собой дверь.
– Кого вы там прячете? – спросила я, изо всех сил стараясь сохранять спокойный вид.
Он задумчиво ответил:
– Возможно, вам вряд ли захочется видеть ее, по крайней мере в первое время
– Кто там? – повторила я.
– Что толку скрывать, – сказал он. – Слепая голландка. Я был с ней все утро. Ей очень хочется выйти из этой комнаты; но ты же знаешь, она женщина своеобразная и доверять ей нельзя.
В этот миг дверь содрогнулась под сильным порывом сквозняка, и раздался стук, как будто на нее напирало нечто более существенное.
– Ха-ха-ха! Слышишь? – Он разразился буйным хохотом.
С протяжным воем сквозняк утих. С лорда Гленфаллена внезапно слетела вся веселость, он пожал плечами и пробормотал:
– Бедняжка, с ней дурно обошлись.
– Лучше не будем до поры до времени мучить ее расспросами. – Я постаралась сохранять беззаботный тон, хотя понимала, что вот-вот лишусь чувств.
– Хм! Пожалуй, да, – сказал он. – Ладно, приходи через час, или два, или когда захочешь, и найдешь здесь нас обоих.
Он опять отпер дверь, вошел с той же осторожностью, что и в первый раз, и заперся изнутри. До меня донесся его голос – похоже, он вел с кем-то бурный разговор. Я поспешила прочь из кабинета.
Трудно описать мои эмоции. Надежды сначала взлетели до небес, потом в одно мгновение рухнули. Свершилась высшая справедливость, виновный получил жестокое воздаяние за свои грехи – он лишился рассудка.
Невозможно передать, в каких мучениях я провела первые несколько часов после страшного разговора с лордом Гленфалленом. Однако мое одиночество было нарушено Мартой – она вошла и сообщила о прибытии некоего джентльмена, который ждет меня в гостиной.
Я спустилась и с величайшей радостью увидела отца, расположившегося в кресле у камина.
Легко объяснить, почему он без промедления приехал на мой зов: обстоятельства, изложенные мною в письме, затрагивали честь нашей семьи. Я торопливо рассказала ему о безумии, постигшем моего несчастного супруга.
Отец указал на необходимость поместить лорда Гленфаллена под присмотр, чтобы он не причинил вреда ни себе, ни другим.
Я позвонила в колокольчик и велела прислать ко мне Эдварда Кука, давно служившего в нашей семье.
Когда он пришел, я вкратце рассказала ему о том, чем ему предстоит заниматься, и в его сопровождении мы с отцом сразу же направились в кабинет. Дверь внутренней комнаты была по-прежнему закрыта, а снаружи все оставалось в таком же виде, в каком было перед моим уходом.
Мы подошли к двери смежной спальни, постучали, но не получили ответа.
Попытались открыть дверь, но тщетно – она была заперта изнутри. Постучали громче, но столь же безрезультатно.
Серьезно встревожившись, я попросила слугу выломать дверь, что он и сделал несколькими сильными толчками. Мы вошли в спальню.
Лорд Гленфаллен лежал на диване лицом вниз.
– Тише! – сказала я. – Он спит.
Мы немного постояли в молчании.
– Да он же не шевелится, – заметил отец.
Нам всем очень не хотелось приближаться к неподвижному телу.
– Эдвард, – попросила я. – Проверьте, спит ли ваш господин.
Слуга приблизился к дивану, склонился над распростертой фигурой, прислушался, пытаясь уловить дыхание. Потом обернулся к нам и сказал:
– Миледи, вам лучше подождать снаружи. Он, кажется, не живой!
– Мне надо взглянуть на его лицо, – в страшном волнении отозвалась я. – Может быть, вы ошиблись!
Слуга покорно перевернул тело, и – о боже! – какое ужасное зрелище предстало нашим глазам! Лорд Гленфаллен был, без сомнения, мертв.
Весь перед его рубашки вместе с кружевным воротником промокли от крови. На диване под ним тоже растекалась алая лужа.
На шее зияла глубокая рана, почти отделившая голову от туловища. Рядом с телом лежало орудие, которым она была нанесена.
На этом все и закончилось; я так и не узнала подробностей истории, столь трагически завершившейся на моих глазах.
Суровые испытания, которым подвергся мой разум, прошли не напрасно. Я устремила свои надежды и мысли туда, где нет ни греха, ни бед, ни печалей.
Так заканчивается краткий рассказ, в котором многие узнают историю одного достопочтенного семейства. И хотя события эти происходили довольно давно, мы не позволили себе слишком вольно обращаться с фактами и в своем изложении строжайшим образом придерживались чистой правды.
Перевод Е. Токаревой