Кого мы представляем, когда мы говорим о старообрядцах? Какой образ возникает у нас в голове? Образ самоотверженных хранителей древнерусского православия? Соли Русской земли? «Могучих гребцов русской ладьи»25, упрямо пашущих землю в Сибири, Орегоне26, Бразилии27 или Уругвае28? Или, напротив, мы представляем мрачных таежных отшельников, проклявших мир и бежавших от него в лесные дебри? Архаичных мистиков, готовых сжечься живьем, лишь бы не идти на компромисс по нескольким третьестепенным богословским вопросам? Ниже я показываю, что за пределами этих экзотизирующих полюсов существует целый мир старообрядчества, который населяют люди, чьи судьбы совсем не похожи на эти экстремальные траектории.

Один из центральных сюжетов этой книги – экономическая деятельность странников, которая оказала огромное влияние на все их сообщество. Впрочем, едва упомянутые в одном предложении «экономическая деятельность» и «старообрядцы» мгновенно вызывают в голове читателя образ позднеимперского старообрядца-воротилы, в который вплетаются знакомые веберианские коннотации29. Нет сомнений, что экономическая деятельность старообрядцев могла иметь свои отличительные черты, сумма которых легко укладывается в общий зарифмованный с классической работой Макса Вебера сюжет «Старообрядческая этика и дух капитализма»30. Однако, вынося за скобки романтический взгляд на этот самый сюжет как возможность альтернативной российской модернизации «с христианским лицом»31 или «на основе традиционных православных ценностей»32, необходимо подчеркнуть, что любые попытки сказать что-то о старообрядцах и их экономической деятельности в целом таят в себе опасность их эссенциализации. Старообрядчество – это аналитическая категория, а не вещь в мире, а сами старообрядцы никогда не составляли единого сообщества не только догматически, но и социально. Следовательно, любые обобщения, базирующиеся на опыте тонкого слоя успешных старообрядческих купцов и промышленников в море многообразной и преимущественно крестьянской Старой веры, требуют уточнения.

То же справедливо и для попыток обратной экзотизации старообрядческого опыта, то есть попыток увидеть в старообрядцах мрачных архаиков, чьи взгляды несовместимы с жизнью в современном мире. В таком прочтении их мировоззрение оказывается слишком эсхатологичным, пессимистичным, традиционалистским или инертным. Некоторые исследователи и вовсе экстраполировали этот видимый архаизм на русскую «традиционную» культуру в целом и видели в нем основное препятствие на пути российской модернизации «снизу»33. Впрочем, если упорный традиционализм старообрядцев уже давно поставлен историками под вопрос34, а мрачный эсхатологизм, как будет показано ниже, может быть очень гибким и компромиссным, то о старообрядческом архаизме нужно сказать несколько дополнительных слов.

С 1960‑х годов советские археографы из Новосибирска, Ленинграда, Свердловска и Москвы во время экспедиций в места отдаленного проживания старообрядцев смогли собрать множество материалов и документов, ставших основными источниками для изучения Старой веры35. Работы Николая Покровского, Натальи Зольниковой, Александра Мальцева, Николая Бубнова и многих других, писавших свои труды на основе этих источников, стали прорывными для позднесоветской науки и по сей день являются ключевыми в историографии старообрядчества. Работая почти исключительно36 со старообрядческими источниками и памятниками старообрядческой книжности, авторы этой археографической традиции в своих трудах делали совершенно справедливый вывод. Они имеют дело с архаичными сообществами, законсервировавшими свой образ жизни столетия назад, что позволяло некоторым из коллег в своих трудах, посвященных истории старообрядцев XX века, даже использовать медиевистские аналитические рамки37.

Я благодарен коллегам за то, что они не только собрали бесценные документы по истории старообрядчества, часть из которых использована и в этой книге, но и за их вклад в историографию, с которой нахожусь в диалоге. Однако ниже я предлагаю пойти дальше и попробовать взглянуть на старообрядцев не как на остров, отделенный от мира38, а как на его интегральную часть. Здесь я следую за Дугласом Роджерсом, в своем исследовании старообрядцев Верхней Камы призывавшим перестать видеть в старообрядцах полюс, противоположный современности, государству или власти39.

Следуя к этой цели, я использую не только источники, вышедшие из-под пера самих старообрядцев, но и документальные свидетельства их взаимодействия с внешним миром, в которых мои герои предстают совсем не архаиками-традиционалистами, а рациональными и хладнокровными индивидами, готовыми в случае необходимости играть по правилам «испорченного» мира40. Иными словами, ниже я сталкиваю богословские и светские рукописи41 моих героев с документами имперской и советской бюрократий42, уголовными делами против странников в предзакатной империи и межвоенном СССР43, а также с материалами прессы и воспоминаниями современников. Это столкновение, как мне кажется, позволяет дать объемную картину мира, в котором жили и действовали мои герои и в котором их судьбы сложились именно так, как они сложились.

Следующий аргумент может показаться кому-то самоочевидным, но в контексте моего диалога с предшественниками я должен его сделать. Независимо от радикальности религиозной доктрины, которой придерживаются люди, живущие в XX веке, они не могут обладать мировоззрением своих единоверцев XVII века. При всем уважении к представителям новосибирской и других позднесоветских и постсоветских школ изучения старообрядчества, я бы назвал свой подход «постновосибирским». Я считаю, что догматические и социальные трансформации моих героев больше говорят об огне современной им реальности, которым они согревались, чем о дониконианском прошлом, духовные угли которого они поддерживали.

Мои герои не владели гигантскими текстильными фабриками, не ездили в Париж за картинами Матисса и молодого Пикассо, как старообрядческие капиталисты Морозовы и Рябушинские, но и не бежали в тайгу от технологий и других признаков нового времени, как старообрядцы Лыковы. Они прагматично использовали возможности, которые открывал для них модернизирующийся мир, и менялись вместе с ним. Эта книга – попытка проложить путь между упомянутыми экзотизирующими нарративами, кочующими из академической литературы в медиа и обратно. Я считаю, что трудный путь деэкзотизации старообрядчества заводит ученого дальше узкой историографии Старой веры. События, процессы и явления, анализируемые ниже, в такой же степени часть истории старообрядчества, как и часть истории провинциальных русских, которым выпало жить в поздней Российской империи и раннем СССР44.