В краткой записке, поданной в МВД по итогам расследования в Сопёлках, Иван Аксаков писал, что местные мужчины и женщины бегут в леса и пустыни, чтобы примкнуть к Расколу, якобы локализированному вне их крестьянского сообщества273. Однако Иван Сергеевич лукавил. Ему было прекрасно известно, что крестьянам не нужно было искать «сектантов» в далеких и глухих лесах. Странники уже жили среди них. Точнее, жили вместе с ними. В письмах родным из Сопёлок Аксаков и сам писал, что «странники не очень охотно живут в лесах и пустынях, [предпочитая. – И. К.] дома с теплыми и чистыми подпольями и удобными тайниками»274.
Из-за описанной выше природы «серой зоны» полулегальности, в которой существовали странники, складывается впечатление, что они активно скрывались от внешнего мира. С одной стороны, странники возвели стены своего подполья, руководствуясь собственными доктринальными установками. С другой – внешний для них мир сам укреплял границы этого подполья, демонизируя странников через дискурсы об изуверах или маргинализируя их посредством неоднозначности легального статуса. Однако парадокс сложившегося к началу XX века режима существования странников заключается в том, что при всех этих условиях их катакомбность становилась все более и более метафорической.
Странники были прочно связаны с внешним миром через сеть благодетелей. В числе подобных спонсоров могли оказаться и локально влиятельные люди, в первую очередь купцы. Если верить Пятницкому, Никита Семенов в период гонений 1850‑х годов укрывался у влиятельной московской купчихи Шапошниковой275. В числе пермских спонсоров странников, по сообщению Бальца, значились купцы Рукавицины276, а многолетними спонсорами ярославских странников были паточные магнаты Понизовкины277. Во Владимирской и Костромской губерниях странников также поддерживали местный паточный магнат Максим Осипов, владелец обувной фабрики Михаил Бузыкалов, торговец бакалейными и «колониальными» товарами Федор Кутьин278. Каргопольских странников щедро спонсировала некая местная «христолюбивая» купчиха279. К началу XX века этот финансово-духовный роман между странниками и провинциальными купцами не только выглядел довольно прочным, но и предполагал строгое разделение религиозных и светских обязанностей. Характерно, что я не встречал никаких упоминаний о купцах и бизнесменах, которые, покровительствуя странникам, пользовались бы их подпольной инфраструктурой и способностью незаметно для властей перемещаться на огромные расстояния. Похоже, что, несмотря на экономический потенциал использования подобных возможностей, например для контрабанды или доставки товаров, до определенного момента обеим сторонам не приходило в голову нарушить герметичность духовной и экономической сфер.
Деятельность странников могла быть скрыта от глаз высших имперских чиновников вроде Аксакова, но они не были отделены от городских и крестьянских сообществ городов и деревень, в которых проживали. Об этом свидетельствуют письма и отчеты самого Аксакова, и рапорт председателя комиссии по расследованию деятельности странников в 1853 году Алябьева280. Павел Мельников в отчете для МВД о состоянии старообрядчества в Нижегородском регионе в 1854 году писал о том, что среди покровителей странников были местные купцы, бурмистры и даже дворяне281.
Характерный пример этого переплетения открытости и скрытности – случай деревни Коробово (Костромской губернии), жители которой, считаясь потомками Ивана Сусанина, пользовались рядом привилегий. Одной из них была невозможность свободного доступа местной полиции в деревню. Эта защита от посторонних глаз привела к тому, что количество странников перевалило там за половину от числа всех жителей. В 1859‑м, чтобы усмирить «сектантов» в деревне, населенной менее чем сотней человек, потребовалось отдельное постановление МВД, подкрепленное именем императора и зачитанное крестьянам губернатором282.
Олонецкий миссионер Дмитрий Островский в исследовании истории каргопольских странников сообщал об их активной деятельности и открытой проповеди в 1860‑х283 и даже приводил более поздний эпизод, как местные крестьяне, вооружившись кольями, освободили пойманного полицией странника от конвоиров в 1873‑м284. В одном из тверских уездов странники чувствовали себя настолько в безопасности, что в 1881 году один из них написал в полицию донос на своих единоверцев, чтобы заставить их сохранять режим скрытности285. Из приведенных выше свидетельств складывается впечатление широкой интеграции странников в социальные пространства за пределами их сообществ.
И если до начала XX века, по крайней мере для высших эшелонов имперской власти, невидимость странников оставалась буквальной, после их подпольность оказалась проницаемой и для властей. Подробные списки каргопольских странников и благодетелей в 1900 году публиковали «Олонецкие епархиальные ведомости»286. О составе и членах страннических общин, живущих иногда практически открыто, сообщали епархиальные сводки для владимирского губернатора287. В той же Владимирской губернии шуйский уездный исправник имел информацию о поименном составе местных страннических общин288. О деятельности конкретных странников, о которых идет речь в этой книге, знали многие, в том числе и полиция. Полицейские сводки, включенные в рапорт Бальца, доходили в 1912 году до министра юстиции289. Причем сводки содержали точную информацию как о самих странниках (с указанием настоящих фамилий), так и о спонсорах общины – Понизовкиных. При этом если странники все же попадали в руки полиции, то к 1900‑м годам, если дело и доходило до суда, подсудимые отделывались незначительными сроками.
При декларируемом с обеих сторон антагонизме взаимоотношения странников с властями (от местных до имперских) складывались таким образом, что на практике категории вроде «гонения» и «подпольности» стали метафорическими для обеих сторон. Иными словами, за 50–70 лет с момента печально известного «открытия» странники практически перестали скрываться, а государство практически перестало делать вид, что ловит их. Такой режим существования в метафорическом подполье, по-видимому, вполне устраивал странников, так как не подразумевал капитуляции собственных идеологических представлений о границах допустимого взаимодействия с государством. И хотя кажется, что разрыв между принципами, разработанными Евфимием, и практически открытым существованием в начале XX века огромен, нет причин думать, что этот разрыв беспокоил странников, о которых идет речь. По крайней мере, полемическая литература и протоколы соборов данных лет не отражают это беспокойство.