Эта книга о людях, которые называли себя православными християнами и говорили на русском языке. При этом, очевидно, с точки зрения богословски нормативного восточного христианства они существовали вне его канонической системы координат. Впрочем, я не занимаюсь вопросами богословского пуризма, и моя задача состоит совсем не в том, чтобы определить, кто настоящий православный христианин, а кто еретик. Я смотрю на своих героев как на часть мультиправославного ландшафта Российской империи, в котором наряду с господствующей синодальной церковью существует еще несколько религиозных (старообрядческих и не только) традиций, декларирующих собственную православность. Однако, чтобы избежать путаницы, в случае странников я все же полагаюсь на их язык самоописания. То есть там, где это необходимо, и если не указано иное, я буду называть странников православными, а представителей Российской православной церкви71 – никонианами или (до 1918 года) синодальными православными.

Этнический состав странников, за исключением крошечных сообществ их единоверцев коми-зырян72, был почти полностью однородным. Они были великороссами, среди фамилий и биографий которых невозможно найти даже следы украинского или беларусского происхождения. И хотя странники в основном оставались холодны к разного рода модерным национализмам, я убежден, что они видели себя русскими. Более того, будучи, по их мнению, носителями неиспорченного дониконианского православия, в каком-то смысле они считали себя «улучшенными» русскими. Но, как и в случае с их религиозностью, они с трудом вписывались как в имперские, так и в советские внешние модерные представления о том, что представляет собой русскость.

Александр Эткинд73, описывая отношения позднеимперских и раннесоветских интеллектуалов и сектантов (в широком смысле), применял к этим отношениям классическое постколониальное разделение на гегемона и субалтерна. Говоря о «зловещей тишине русского религиозного подполья»74, он приходил к вполне обоснованному для такого взгляда выводу, что за сектантов, воплощение безмолвного русского народа, говорили все, кто обладал властью производить знание о них. То есть все, кроме них самих75. Однако, во-первых, как будет показано ниже, русское религиозное подполье не только не было молчаливым или зловещим, во многих смыслах оно даже не было подпольным76. Во-вторых, и это, кажется, даже более важно, далее будет показано, что сама «ненормативная» русскость моих протагонистов так или иначе вносила коррективы в изменчивые и зыбкие представления о том, кто такие русские и как устроены имперские конфессиональные и национальные таксономии77. И, в-третьих, рассматривая своих героев не как изолированных сектантов, а как часть социальных пространств, в которых они жили, я проблематизирую саму русскость, показывая ее как нечто гетерогенное, подвижное и неустойчивое.