И вот на другой день Шишкин явился в класс. Он растерянно улыбался и смущённо поглядывал на ребят, но, видя, что его никто не стыдит, он успокоился и сел рядом со мной. Пустое место за нашей партой заполнилось, и я почувствовал облегчение, будто у меня в груди тоже что-то заполнилось и стало на своё место.

Ольга Николаевна ничего не сказала Шишкину, и уроки шли как обычно, своим порядком. На перемене к нам пришёл Володя, ребята стали рассказывать ему про этот случай. Я думал, что Володя станет стыдить Шишкина, а Володя вместо этого стал стыдить меня.

– Ты ведь знал, что твой товарищ поступает неправильно, и не помог ему исправить ошибку, – сказал Володя. – Надо было поговорить с ним серьёзно, а если бы он тебя не послушался, надо было сказать учительнице, или мне, или ребятам. А ты от всех скрывал.

– Будто я с ним не говорил! Я сколько раз ему твердил об этом! Что я мог сделать? Он ведь сам решил не ходить в школу.

– А почему решил? Потому, что плохо учился. А ты помог ему учиться лучше? Ты ведь знал, что он плохо учится?

– Знал, – говорю. – Это всё у него из-за русского языка. Он всегда у меня русский списывал.

– Вот видишь, если б ты по-настоящему заботился о своём друге, то не давал бы ему списывать. Настоящий друг должен быть требовательным. Какой же ты товарищ, если миришься с тем, что твой друг поступает нехорошо? Такая дружба ненастоящая – это ложная дружба.

Все ребята начали говорить, что я ложный друг, а Володя сказал:

– Давайте после уроков соберёмся, ребята, и поговорим обо всём.

Мы решили собраться после уроков, но, как только занятия кончились, Ольга Николаевна подозвала меня и Шишкина и сказала:

– Костя и Витя, зайдите сейчас к директору. Он хочет поговорить с вами.

– А о чём? – испугался я.

– Вот он вам и расскажет о чём. Да вы идите, не бойтесь! – усмехнулась она.

Мы пришли в кабинет директора, остановились на пороге и сказали:

– Здравствуйте, Игорь Александрович!

Игорь Александрович сидел за столом и что-то писал.

– Здравствуйте, ребята! Заходите и садитесь вот на диван, – сказал он, а сам продолжал писать.

Но мы сесть боялись, потому что диван был очень близко возле директора. Стоять возле дверей нам казалось безопаснее. Игорь Александрович кончил писать, снял очки и сказал:

– Садитесь. Чего же вы стоите?

Мы подошли и сели. Диван был кожаный, блестящий. Кожа была скользкая, и я всё время съезжал с дивана, потому что сел с краю, а усесться на нём как следует я не решался. И так я мучился в продолжение всего разговора – а разговор получился длинный! – и от такого сидения устал больше, чем если бы всё это время стоял на одной ноге.

– Hу, расскажи, Шишкин, как это тебе пришло в голову стать прогульщиком? – спросил Игорь Александрович, когда мы сели.

– Не знаю, – замялся Шишкин.

– Гм! – сказал Игорь Александрович. – Кто же об этом может знать, как ты думаешь?

– Н-не знаю, – снова пролепетал Шишкин.

– Может быть, по-твоему, я знаю?

Шишкин исподлобья взглянул на Игоря Александровича, чтоб узнать, не шутит ли он, но лицо у директора было серьёзное. Поэтому он снова ответил:

– Не знаю.

– Что это, братец, у тебя на всё один ответ: «Не знаю»? Уж если разговаривать, то давай разговаривать серьёзно. Ведь я не просто из любопытства спрашиваю, почему ты не ходил в школу.

– Так просто. Я боялся, – ответил Шишкин.

– Чего же ты боялся?

– Я боялся диктанта и пропустил, а потом боялся, что Ольга Николаевна спросит записку от матери, вот и не приходил.

– Почему же ты боялся диктанта? Что он, такой страшный?

– Я боялся получить двойку.

– Значит, ты плохо готовился по русскому языку?

– Плохо.

– Почему же ты плохо готовился?

– Мне трудно.

– А по другим предметам тебе тоже трудно учиться?

– По другим легче.

– Почему же по русскому трудно?

– Я отстал. Не знаю, как слова писать.

– Так тебе подогнать надо, а ты, наверно, мало по русскому занимаешься?

– Мало.

– Почему же?

– Ну, он у меня не идёт. Историю я прочитаю или географию – и уже знаю, а тут как напишу, так обязательно ошибки будут.

– Вот тебе и нужно побольше по русскому заниматься. Надо делать не только то, что легко, но и то, что трудно. Если хочешь научиться, то должен и потрудиться. Вот скажи, Малеев, – спросил Игорь Александрович меня, – ты ведь не успевал раньше по арифметике?

– Не успевал.

– А теперь стал лучше учиться?

– Лучше.

– Как же это у тебя вышло?

– А я сам захотел. Мне Ольга Николаевна сказала, чтоб я захотел, и я захотел и принялся добиваться.

– И добился-таки?

– Добился.

– Но тебе ведь сначала было, наверно, трудно?

– Сначала было трудно, а теперь совсем легко.

– Вот видишь, Шишкин! Возьми пример с Малеева. Сначала будет трудно, а потом, когда одолеешь трудность, будет легко. Так что берись за дело, и у тебя всё выйдет.

– Хорошо, – сказал Шишкин, – я попробую.

– Да тут и пробовать нечего. Надо сразу браться, и дело с концом.

– Ну, я попытаюсь, – ответил Шишкин.

– Это всё равно что попробовать, – сказал Игорь Александрович. – Вот и видно, что у тебя нет силы воли. Чего ты боишься? У тебя есть товарищи. Разве они не помогут тебе? Ты, Малеев, ведь друг Шишкина?

– Да, – говорю я.

– Ну, так помоги ему подтянуться по русскому языку. Он очень запустил этот предмет, и ему одному не справиться.

– Это я могу, – говорю, – потому что сам был отстающим и теперь знаю, с какого конца нужно браться за это дело.

– Вот-вот! Значит, попробуешь? – улыбнулся Игорь Александрович.

– Нет, – говорю, – и пробовать не буду. Сразу начну заниматься с ним.

– Хорошо. Это мне нравится, – сказал Игорь Александрович. – У тебя общественная работа есть?

– Нету, – говорю.

– Вот это и будет твоя общественная работа на первое время. Я советовался с Ольгой Николаевной, и она сказала, что ты сумеешь помочь Шишкину. Уж если ты сам себе сумел помочь, то и другому поможешь. Только отнесись к этому делу серьёзно.

– Я буду серьёзно, – ответил я.

– Следи, чтоб он все задания выполнял самостоятельно, вовремя, чтобы всё доводил до конца. За него ничего делать не надо. Это будет плохая помощь с твоей стороны. Когда он научится работать сам, у него появится и сила воли, и твоя помощь ему уже будет не нужна. Понятно это тебе?

– Понятно, – сказал я.

– А ты, Шишкин, запомни, что все люди должны честно трудиться.

– Но я ведь ещё не трудюсь… не тружусь, – пролепетал Шишкин.

– Как так не трудишься? А учёба разве не труд? Учёба для тебя и есть самый настоящий труд. Взрослые работают на заводах и фабриках, в колхозах и совхозах, строят электростанции, соединяют каналами реки и моря, орошают пустыни, насаждают леса. Видишь, как много дел!.. А дети учатся в школах, чтобы в будущем стать образованными и в свою очередь принести нашей родине как можно больше пользы. Разве ты не хочешь приносить родине пользу?

– Хочу.

– Вот видишь! Но, может быть, ты думаешь, достаточно просто сказать «хочу»? Надо быть стойким, упорным, без упорства ты ничего не достигнешь.

– Я буду теперь упорным.

– Вот хорошо, – сказал Игорь Александрович. – Надо быть честным. А разве ты честен? Ты обманывал мать, обманывал учительницу, обманывал своих товарищей.

– Я буду честным теперь.

– Постарайся, – сказал Игорь Александрович. – Но это ещё не всё. Надо любить своих товарищей.

– Разве я не люблю их? – удивился Шишкин.

– Где же любишь! Бросил их всех и решил без них обойтись. Разве это любовь?

– Но я ведь скучал по ним! – чуть ли не со слезами на глазах воскликнул Шишкин.

– Ну хорошо, что xoть скучал, но будет ещё лучше, если ты будешь чувствовать, что без товарищей тебе не прожить, чтоб даже в голову не приходило бросать их.

– Я буду больше любить, – сказал Шишкин.

– Что же ты делал, голубчик, пока не ходил в школу? – спросил его Игорь Александрович.

Мы рассказали, как учили Лобзика считать. Игорь Александрович очень заинтересовался этим и подробно расспрашивал, как мы это делали.

– Да разве же можно научить собаку считать, как человека? – сказал наконец он.

– А как же считала та собака в цирке?

Игорь Александрович засмеялся:

– Та собака вовсе не умела считать. Её выучили только лаять и останавливаться по сигналу. Когда собака пролает столько раз, сколько нужно, дрессировщик даёт ей незаметный для публики сигнал, и собака перестаёт лаять, а публике кажется, что собака сама лает, сколько нужно.

– Какой же сигнал даёт дрессировщик? – спросил Костя.

– Ну, он незаметно кивает головой, или машет рукой, или потихоньку щёлкает пальцами.

– Но наш Лобзик иногда считает правильно и без сигнала, – сказал Костя.

– Собаки очень наблюдательны, – сказал Игорь Александрович. – Ты сам незаметно для себя можешь кивать головой или делать какое-нибудь телодвижение как раз в то время, когда Лобзик пролает столько раз, сколько нужно, вот он подмечает это и старается угадать. Но так как твои телодвижения очень неуловимы, то он и ошибается часто. Для того чтобы он лаял правильно, приучите его к какому-нибудь определённому сигналу, например щёлкайте пальцами.

– Я возьмусь за это, – сказал Костя. – Только я сначала подтянусь по русскому языку, а потом буду учить Лобзика.

– Вот правильно! А когда у нас будет вечер в школе, можете выступить со своей дрессированной собакой.

Мы так боялись, что Игорь Александрович придумает для нас какое-нибудь наказание, но он, видно, и не собирался наказывать нас, а хотел только объяснить нам, что надо учиться лучше.