Как чисто гаснут небеса,

Какою прихотью ажурной

Уходят дальние леса

В ту высь, что знали мы лазурной…

В твоих глазах упрёка нет:

Ты туч закатных догоранье

И сизо-розовый отсвет

Встречаешь как воспоминанье.

Но я тоски не поборю:

В пустыне выжженного неба

Я вижу мёртвую зарю

Из незакатного Эреба.

Уйдём… Мне более невмочь

Застылость этих чётких линий

И этот свод картонно-синий…

Пусть будет солнце или ночь!..

 На бумаге синей,

 Грубо, грубо синей,

 Но в тончайшей сетке

 Разметались ветки,

 Ветки-паутинки.

 А по веткам иней,

 Самоцветный иней,

 Точно сахаринки…

 По бумаге синей

 Разметались ветки,

 Слёзы были едки.

 Бедная тростинка,

 Милая тростинка,

 И чего хлопочет?

 Всё уверить хочет,

 Что она живая,

 Что, изнемогая

 (Полно, дорогая!), —

 И она ждёт мая,

 Ветреных объятий

 И зелёных платьев,

 Засыпать под сказки

 Соловьиной ласки

 И проснуться, щуря

 Заспанные глазки

 От огня лазури.

 На бумаге синей,

 Грубо, грубо синей

 Разметались ветки,

 Ветки-паутинки.

 Заморозил иней

 У сухой тростинки

 На бумаге синей

 Все её слезинки.

 Гул печальный и дрожащий

 Не разлился – и застыл…

 Над серебряною чащей

 Алый дым и тёмный пыл.

 А вдали рисунок чёткий —

 Леса синие верхи,

 Как на меди крепкой водкой

 Проведённые штрихи.

Ясен путь, да страшен жребий,

Застывая, онеметь, —

И по мёртвом солнце в небе

Стонет раненая медь.

Неподвижно в кольца дыма

Чёрной думы врезан дым…

И она была язвима —

Только ядом долгих зим.