Июль, побег из Москвы – в белый низкий дом в глухом южном городке. Перекресток двух центральных улиц, нырнуть в арку, ступить в заповедный двор. Дикая трава через булыжник, пластиковый белый стол и два стула. Часто ставим на стол цветы, на рынке они стоят копейки.

Хозяйка, тетя Наташа, путешествует по побережью с новым кавалером. Мы с Отари на правах племянников делим обязанности по дому: он прогоняет гусей, я хожу на рынок за помидорами. Телефонной связи и интернета нет: в оглушающей свободе разбираем старые полки, моем полы в гостиной, гоняем солнечных зайцев.

Отари – сын другой маминой сестры, красавицы Дары. Ему пятнадцать, он худой и длинный, сидит с книжкой в нашем тенистом раю, цитирует Мамардашвили. Он здесь уже третье лето, я – первое. Ведет меня по длинной дороге прочь от города, там есть высокий старый карьер с камешками разных цветов. Лежим там спинами и загораем, будто на море. Настоящее море, он говорит, далеко – двести километров, надо брать машину.

Мне восемнадцать. Высокое небо слишком мне высоко, московская жизнь отпускает не сразу. Первые дни обхожу все сорок домов, пугаюсь громких соседей, но сплю крепко и долго. До часу, до двух.

В Москве я просыпаюсь всегда в полшестого утра, вот уже полгода. Даже когда никуда не надо. А мне кажется – надо.

Отоспавшись, оглядываюсь смелее: захожу во дворы, торгуюсь за мандарины. Для помидоров нашла большой нож, едим их с солью и оливковым маслом. Дольше прогулки. Вкуснее вода.

Сначала ходили на ручьи по очереди, каждый день, потом вместе, раз в два дня, я две бутылки и он – канистру. Над землей пар. Обжигает горячие руки – такая ледяная. Обратно чуть не бежим, скорее прячем в подпол. Пьем из старых дедушкиных стаканов. Плотное цветное стекло держит прохладу.

Узнаю в лицо мальчишек на велосипедах и женщин за прилавками. Соседей уже не боюсь: качаю ребенка, пока близнецы ищут мне соду. Отари зовет их гулять с нами, и они убегают через окно – мать не любит, когда они приходят поздно.

Возвращаемся уже к рассвету, глотая хохот. Близнецы не пустили нас даже до гравиевой дорожки – под чужими ногами она хрустит. Зовут, как проснемся, на море: у Джамиля есть права и отцовская машина.

– Кошки, настоящие кошки! – смеется Отари.

Наша краюха неба, двором вырезанная, светлеет.

– Колодец вечности, – говорит он.

– Небесный суп, – поддакиваю я.

Ресницы у него длиннющие, девичьи, и глаза из-под них блестят лукаво. Кладет ладонь мне на шею.

– Хочешь, поцелую?

Снимаю руку и медленно иду к себе. Прислушиваюсь – скрипит половица в соседней комнате, и все замолкает. Молчит долго. Звездным колоколом мигают окна, вымытый пол гоняет лунные пятна. Решаю, что поеду на целый день купаться, скажу, что передумала.

Будят бродячие гуси. Га-га-га под окнами, не поспишь. Три шажка по лестнице, чтобы на четвертом споткнуться. Остаться. Посмеивается, предлагает ампутировать, но собирается за льдом. Выносит на руках, сажает на стул во дворе.

– Подожди, – останавливаю. – Поцелуй.

Смеется звонче, целует легко и уходит.

Слышно, как окна в доме стучат крыльями. Ветрено – а в запруде двора даже хвосты занавесок спокойны.

Подставила цветной стакан под дорожку света. Собрал, празднично разбросал по столу лучистый узор. Зажегся ярко и вдруг поблек. Посмотрела наверх. Краешек солнца зауглен. Какая-то треть, даже меньше, ушла в темноту, а показалось, – целое небо украли.