Никто не зрел, как ночью бросил в волны

           Эдвина злой Варвик;

И слышали одни брега безмолвны

           Младенца жалкий крик.

От подданных погибшего губитель

           Владыкой признан был —

И в Ирлингфор уже, как повелитель,

           Торжественно вступил.

Стоял среди цветущия равнины

           Старинный Ирлингфор,

И пышные с высот его картины

           Повсюду видел взор.

Авон, шумя под древними стенами,

           Их пеной орошал,

И низкий брег с лесистыми холмами

           В струях его дрожал.

Там пламенел брегов на тихом склоне

           Закат сквозь редкий лес;

И трепетал во дремлющем Авоне

           С звездами свод небес.

Вдали, вблизи рассыпанные села

           Дымились по утрам;

От резвых стад равнина вся шумела,

           И вторил лес рогам.

Спешил, с пути прохожий совратяся,

           На Ирлингфор взглянуть,

И, красотой картин его пленяся,

           Он забывал свой путь.

Один Варвик был чужд красам природы:

           Вотще в его глазах

Цветут леса, вияся блещут воды,

           И радость на лугах.

И устремить, трепещущий, не смеет

           Он взора на Авон:

Оттоль зефир во слух убийцы веет

           Эдвинов жалкий стон.

И в тишине безмолвной полуночи

           Все тот же слышен крик,

И чудятся блистающие очи

           И бледный, страшный лик.

Вотще Варвик с родных брегов уходит —

           Приюта в мире нет:

Страшилищем ужасным совесть бродит

           Везде за ним вослед.

И он пришел опять в свою обитель:

           А сладостный покой,

И бедности веселый посетитель,

           В дому его чужой.

Часы стоят, окованы тоскою;

           А месяцы бегут…

Бегут – и день убийства за собою

           Невидимо несут.

Он наступил; со страхом провожает

           Варвик ночную тень:

Дрожи! (ему глас совести вещает) —

           Эдвинов смертный день!

Ужасный день: от молний небо блещет;

           Отвсюду вихрей стон;

Дождь ливмя льет; волнами с воем плещет

           Разлившийся Авон.

Вотще Варвик, среди веселий шума,

           Цедит в бокал вино:

С ним за столом садится рядом Дума:

           Питье отравлено.

Тоскующий и грозный призрак бродит

           В толпе его гостей;

Везде пред ним: с лица его не сводит

           Пронзительных очей.

И день угас, Варвик спешит на ложе…

           Но и в тиши ночной,

И на одре уединенном то же;

           Там сон, а не покой.

И мнит он зреть пришельца из могилы,

           Тень брата пред собой;

В чертах болезнь, лик бледный, взор унылый

           И голос гробовой.

Таков он был, когда встречал кончину;

           И тот же слышен глас,

Каким молил он быть отцом Эдвину

           Варвика в смертный час:

«Варвик, Варвик, свершил ли данно слово?

           Исполнен ли обет?

Варвик, Варвик, возмездие готово;

           Готов ли твой ответ?»

Воспрянул он – глас смолкнул – разъяренно

           Один во мгле ночной

Ревел Авон – но для души смятенной

           Был сладок бури вой.

Но вдруг – и въявь, средь шума и волненья,

           Раздался смутный крик:

«Спеши, Варвик, спастись от потопленья;

           Беги, беги, Варвик».

И к берегу он мчится – под стеною

           Уже Авон кипит;

Глухая ночь; одето небо мглою;

           И месяц в тучах скрыт.

И молит он с подъятыми руками:

           «Спаси, спаси, Творец!»

И вдруг – мелькнул челнок между волнами;

           И в челноке пловец.

Варвик зовет, Варвик манит рукою —

           Не внемля шума волн,

Пловец сидит спокойно над кормою

           И правит к брегу челн.

И с трепетом Варвик в челнок садится —

           Стрелой помчался он…

Молчит пловец… молчит Варвик… вот,

                                                         мнится,

           Им слышен тяжкий стон.

На спутника уставил кормщик очи:

           «Не слышался ли крик?» —

«Нет, просвистал в твой парус ветер

                                                         ночи, —

           Смутясь, сказал Варвик. —

Правь, кормщик, правь, не скоро челн

                                                      домчится;

           Гроза со всех сторон».

Умолкнули… плывут… вот снова мнится

           Им слышен тяжкий стон.

«Младенца крик! он борется с волною;

           На помощь он зовет». —

«Правь, кормщик, правь, река покрыта

                                                            мглою,

           Кто там его найдет?»

«Варвик, Варвик, час смертный зреть

                                                          ужасно;

           Ужасно умирать;

Варвик, Варвик, младенцу ли напрасно

           Тебя на помощь звать?

Во мгле ночной он бьется меж водами;

           Облит он хладом волн;

Еще его не видим мы очами;

           Но он… наш видит челн!»

И снова крик слабеющий, дрожащий,

           И близко челнока…

Вдруг в высоте рог месяца блестящий

           Прорезал облака;

И с яркими слиялася лучами,

           Как дым прозрачный, мгла,

Зрят на скале дитя между волнами;

           И тонет уж скала.

Пловец гребет; челнок летит стрелою;

           В смятении Варвик;

И озарен младенца лик луною;

           И страшно бледен лик.

Варвик дрожит – и руку, страха полный,

           К младенцу протянул —

И, со скалы спрыгнув младенец в волны,

           К его руке прильнул.

И вмиг… дитя, челнок, пловец незримы;

           В руках его мертвец:

Эдвинов труп, холодный, недвижимый,

           Тяжелый, как свинец.

Утихло все – и небеса[и волны:

           Исчез в водах Варвик;

Лишь слышали одни брега безмолвны

           Убийцы страшный крик.