Как показывает эмпирическое правило, ваше психическое здоровье на пятьдесят процентов зависит от того, с чем вы приходите в этот мир (генетика), а на другие пятьдесят – от того, что происходит, когда вы находитесь здесь (жизненный опыт). Например, если у вас есть генетическая предрасположенность к психическим расстройствам, таким как тревога или депрессия, но вас поддерживают родители и друзья, вы находитесь в безопасной среде без серьезных травм, то у вас будет хороший шанс справиться с этим психическим расстройством.

И наоборот, если у вас проблемы с психическим здоровьем и вы живете в неблагополучной семье или пережили множество травм, сталкиваетесь с жестоким обращением или пренебрежением, то вам будет сложнее поддерживать психическое здоровье. В сущности, если у вас присутствуют множественные травмы, так называемый неблагоприятный детский опыт (НДО), вам предстоит тяжелая борьба. В таблице ниже вы увидите различные категории неблагоприятного детского опыта:

Просматривая эту таблицу, подумайте о своем знакомом ребенке и обведите кружком, сколько НДО (о котором вы знаете) у него было.

Многие дети испытают по крайней мере одно из этих неблагоприятных состояний. От сорока до пятидесяти процентов браков в США заканчиваются разводом[9], поэтому на многих детях отразится хотя бы один вид неблагоприятного опыта. Хотя НДО оказывает огромное влияние на жизнь детей, только в последние двадцать лет мы начали понимать, насколько сильный вред он наносит.

В 1985 году Центр по контролю заболеваний был сбит с толку тем, как много людей уходит из программы по борьбе с ожирением клиники Kaiser Permanente в Сан-Диего. Заведующий отделением Винсент Фелитти начал проводить собеседования, чтобы выяснить причину происходящего. Он обнаружил, что причиной прекращения курса лечения было жестокое обращение в детстве, а не нежелание худеть. Один за другим пациенты признавались, что сохраняли свой вес не потому, что не хотели его терять, а потому что считали, что не заслуживают похудения[10]. Этот выявившийся фактор привел к проведению исследования НДО, в ходе которого был выявлен и измерен ущерб, наносимый жизни людей неблагоприятным детским опытом. Ниже вы увидите некоторые результаты этого исследования.

Если человек пережил четыре или более вида НДО, у него повышаются шансы на развитие следующих заболеваний и проблем с психическим здоровьем по сравнению с теми, кто не сталкивался с НДО:

• Хронические заболевания легких – 390 %

• Гепатит – 240 %

• Депрессия – 460 %

• Попытка самоубийства – 1220 %[11]

Эти цифры ошеломляют, но совсем не удивляют, если посмотреть на результаты компьютерной томографии мозга. В приведенном выше сравнении здоровый мозг (слева) показывает бо́льшую активность в префронтальной коре и передней поясной извилине (области внутри кружочков), чем мозг человека, подвергшегося насилию (снимок справа).

Если ребенок неоднократно подвергался жестокому обращению или переживал травму, в его мозге обнаруживаются недоразвитая префронтальная и передняя поясная кора, а также гипертрофированное миндалевидное тело.

По сути, они функционируют на нижней (или первичной) части мозга; таким образом, их реакции скорее экстремальны и примитивны, чем взвешенны и вдумчивы.

Если дети не чувствуют себя в безопасности или продолжают сталкиваться с жестоким обращением, верхняя часть их мозга будет оставаться менее активной и во взрослом возрасте, и у них будет меньше возможностей контролировать свои эмоции и принимать правильные решения. В 2010 году Институт судебной политики сообщил, что из почти 93 000 детей, содержащихся в исправительных учреждениях США для несовершеннолетних, от 75 до 93 % пережили травму[12].

В школах детям необходимо задействовать высшие когнитивные функции, чтобы эффективно учиться и взаимодействовать в классе. Чтобы усвоить то, чему учат, ладить со сверстниками, не забывать сдавать домашнее задание и справляться с неприятными эмоциями, верхняя часть мозга должна быть активной и функционировать. Дети, пострадавшие от жестокого обращения и травм, не всегда могут получить доступ к верхней части своего мозга, потому что она недостаточно развита из-за пережитого. Как мы узнали из первой главы, всему остальному мозг предпочитает выживание. Когда дети постоянно живут в режиме выживания, их мозг функционирует и развивается по-другому.

В первый год работы консультантом я работала с мальчиком, который проявлял агрессивное поведение в школе. Он был всего лишь первоклассником, но его уже дважды отправляли в психиатрический центр. Он принимал несколько лекарств (включая антипсихотические препараты), и у него было диагностировано биполярное расстройство с психотическими признаками. Его несколько раз отстраняли от занятий. Он швырялся стульями в классе, кусал учителей, если они подходили слишком близко, перелезал через ограждение на игровой площадке, плевался, ругался и отказывался слушаться. Неудивительно, что он появился в моем кабинете в первую же неделю занятий.

Работая первый год, я чувствовала себя совершенно неподготовленной к работе с этим мальчиком. Я понятия не имела, как помочь ему справиться со своим поведением и эмоциями, поэтому сделала единственное, что могла сделать: стала для него безопасным человеком.

Каждый раз, когда мы встречались, я старалась, чтобы мое поведение говорило: я вижу тебя; я слышу тебя; я принимаю тебя. Со временем это изменило ситуацию.

Пытаясь понять, что происходит в его эмоциональном мире, я попросила мальчика нарисовать автопортрет. Ниже представлен его первый автопортрет:

Когда я попросила мальчика описать рисунок, он сказал, что красный цвет – это гнев внутри, а предмет, похожий на дубинку, торчащий справа, это его кулак, готовый кого-то ударить. Синий цвет внутри – это печаль, которую он не хотел никому показывать. Впервые этот мальчик начал демонстрировать уязвимость. Он описал нарисованное как «чудовище» и идентифицировал себя как чудовище, а не как ребенка. Хотя слышать это и было грустно, я боюсь, что многие люди в школе воспринимали его именно так. В течение следующих нескольких месяцев он начал открываться мне. Он сказал, что его мать злая, и хотел, чтобы я была его матерью. Еще сказал, что он глупый и у него нет друзей. Я не оспаривала его представления; я просто разделяла его чувства. За это время я заметила, что он стал более общительным со своими сверстниками, и вспышки гнева у него пошли на убыль. Он даже сказал: «Иногда в школе не так уж плохо». Однажды его учительница с таким энтузиазмом отвела меня в сторону в коридоре. «Он улыбался! – сказала она. – Сегодня я впервые увидела, как он улыбается». Она была невероятно счастлива. Примерно в январе того учебного года он нарисовал еще один автопортрет:

Я и поверить не могла, насколько сильно изменилось его представление о себе, когда он начал воспринимать себя как человека. Он дал мне понять, что все еще злится (у него все еще были зубы!), но этот рисунок помог мне уяснить, что мальчик на пути к исцелению. Через несколько месяцев после этого рисунка он признался, что старший брат подвергал его сексуальному насилию. Это привело к обращению в Службу по делам детей, и брата забрали из дома. Это нанесло мальчику дополнительную травму, и его дом, хоть и неблагополучный, теперь разваливался на части.

Выявление фактов жестокого обращения в семье объяснило поведение мальчика. Каждый день он действовал из глубин своего мозга, и когда чувствовал угрозу, он реагировал на это с позиции борьбы, бегства или замирания. А он был бойцом. Брюс Перри, специалист по травмам, говорит: «Чем больше вам угрожают, тем примитивнее вы ведете себя»[13].

Важно помнить об этом принципе при работе с детьми. Они делают все, что в их силах. Мы никогда не узнаем, что происходит в их домах, в их головах или в их мире. Все, что мы можем сделать, – это обратить внимание на то, что они демонстрируют своим поведением. Многие родители обращались за консультацией, потому что их ребенок, вернувшись домой из летнего лагеря или с ночевки вне дома, казался другим. Их поведение изменилось. Они были не в себе. Ребенок отрицал, что что-то произошло, но что-то изменилось. Ребенок, возможно, никогда не расскажет родителю, в чем дело, и, возможно, это было просто временное уныние или перемена настроения. Как бы то ни было, многие дети в силу своего возраста не в состоянии выразить свои чувства словами, поэтому поведение служит для них средством общения. И когда поведение меняется, нам нужно обращать на это внимание.

В жизни некоторых детей мы можем быть единственными безопасными взрослыми. Родители, братья, сестры или родственники могут безопасными не быть. Дети могут не знать, каково это – чувствовать, что их любят или ценят безо всяких условий, и мы можем быть первыми, кто покажет им это. И этот процесс может занять некоторое время. Мальчику из приведенного выше примера потребовалось более шести месяцев на то, чтобы поведать о своей травме. У некоторых детей на это уходит еще больше времени. В нашей работе с детьми важно быть терпеливыми. Делиться травмами и трудным опытом – значит быть уязвимым, а для некоторых детей быть уязвимыми слишком страшно.

Со временем мы сможем помочь детям перейти от низшего уровня мозга к высшему, помогая им чувствовать себя в безопасности в школах и домах. Когда эти дети смогут расслабиться, кровь снова начнет приливать к верхней части мозга, что позволит им ясно мыслить и регулировать эмоции. Чем больше времени дети проводят в верхней части своего мозга, тем выше будет их способность здраво рассуждать и справляться с эмоциями. Будучи безопасными людьми в их жизни, мы учим их тому, на что следует обращать внимание при поиске других безопасных людей. Находясь рядом с безопасным человеком, дети могут создать в своем мозгу новые пути для установления контакта, понимания и безусловной любви.