– Ну вот, – заговорил Джоселин, – мой отпуск и закончился. Какой, однако, приятный сюрприз оказался припасен для меня в родных краях, куда я три, если не все четыре года, не заглядывал, уверенный, что ничего особенного здесь не обнаружу!

– Ты уезжаешь завтра? – уточнила Эвис, и голос ее дрогнул.

– Да.

Что-то тяготило их обоих, некое чувство тревожнее и глубже естественной печали перед недолгим расставанием; вот почему Джоселин передумал ехать в дневное время, а решил дотянуть до вечера и отбыть почтовым поездом из Бедмута. Тогда, прикидывал он, у него еще будет время заглянуть в отцовскую каменоломню, а пожалуй, получится даже уговорить Эвис, чтобы проводила его до замка Генриха Восьмого, который высится над дюнами – там они побыли бы наедине, встретили бы восход луны над морем… Эвис вроде согласилась.

Итак, назавтра, проведя почти целый день с отцом в каменоломне, Джоселин уложил вещи и в назначенное время покинул родной дом (выстроенный из камней родного каменистого острова). Вдоль береговой линии двинулся он пешком к Бедмут-Реджис. Эвис вышла немного раньше – ей хотелось повидать подруг в Стрит-ов-Вэллз, а деревня эта лежала как раз на полпути к месту прощального свидания. Очень скоро Джоселин был уже на галечном пляже; оставив позади последние коттеджики заодно с развалинами деревни, уничтоженной штормом в ноябре 1824 года, он продолжил путь по узкой полоске суши между морем и бухтой. Пройдя сто ярдов, он остановился, развернулся лицом к галечным намывам, которые как бы сдерживали море, уселся и стал ждать Эвис.

Мимо него, освещаемые огнями судов, стоявших на рейде, не торопясь прошли два человека; они направлялись туда же, куда и сам Джоселин. Один из путников узнал его, поздоровался с почтением и добавил:

– Многих вам радостей, сэр, с вашей избранницей; мы чаем, скоро свадебке-то быть!

– Благодарю, Сиборн. А насчет этого… мы повременим до Рождества.

– А знаете, что моя хозяйка нынче утречком сказала? «Дал бы Господь до свадьбы-то до этой дожить, я ведь обоих еще карапузами помню» – вот они самые ейные слова, хозяйки моей, то есть, сэр.

Путники двинулись дальше. Когда они удалились на достаточное расстояние, товарищ Сиборна спросил:

– Кто этот молодой кимберлин? Он ведь не из наших, верно?

– Неверно. Тутошний он, земляк наш. Единственный сын мистера Джоселина Пирстона, который в Ист-Куорриз живет да каменоломней владеет; а в жены выбрал уж такую милашечку да разумницу! Матерь-то ейная – вдова; хозяин, покойник, тоже каменоломню держал, а теперь вот она дело ведет, как умеет. Только доходы и на двадцатую долю от пирстоновских не тянут. Пирстон-старший, сказывают, тысячи зашибает, а живет, как искони жил – все в том же доме на пустоши. Зато сынок его в Лондоне этакие знатнецкие штуки выделывает – из камня фигуры точит, вон оно что! Помню, он еще мальчонкой солдатиков вырезывал, все, бывало, пропадал в отцовской каменоломне. Подрос – шахматы смастерил, цельный набор. Так и пошло. А в Лондоне, говорят, и вовсе джентльменом стал. Вот я и дивлюсь, что он в наши края вернулся да приглядел себе малютку Эвис Каро, хоть сама по себе она и преславная девчурочка… Эге-ге! А погода-то на перемену пошла.

Тем временем предмет обсуждения ждал свою нареченную. В семь вечера – условленный час – Джоселин заметил, что в его сторону от последнего деревенского фонаря движется вверх по склону некая фигура, и очень скоро узнал мальчишку из местных. Приблизившись, мальчик осведомился, не мистер ли Пирстон перед ним, и после утвердительного ответа вручил Джоселину записку.