Сумка в моей руке была невесомой тряпкой, жалкой пародией на панцирь, что треснул и осыпался за эти девять вечностей, сжатых в адский учебный год. Я не ждала рассвета. Я вырывала его когтями из глотки вечной ночи «Терема», готовая бежать в самую глухую полночь, лишь бы стены этого склепа академии остались за спиной. На крыльце маячили профессора – бледные призраки в академических мантиях, машущие платочками, словно саванами. Сюрреализм, от которого стыла кровь. Больше никогда. Эту мысль я вбивала себе в подкорку как гвоздь.

Парни поймали мой взгляд. Улыбки их были не радостными, а выстраданными. Как шрамы после битвы. Девять месяцев? Нет. Здесь время не текло – оно грызло. Каждый час был осязаемым куском плоти, оторванным неверным шагом, каждое мгновение – балансированием над бездной, где шевелилось Нечто Недоевшее. Мы прошли сквозь это. Втроем. Связанные не дружбой, а кровью немого понимания, пролитой в темных коридорах между мирами. Эта связь – крепче стали, холоднее вечной мерзлоты. С ними – в ад, в Эдем, на край Тьмы. Ничего сильнее не будет. Никогда…

Афродита… Ее слова жгли теперь иным огнем. «Свои амбиции. Свои желания». Не прихоть, а закон выживания божественной искры в мире гниющей плоти. Мертвый лес вокруг – немой укор тем, кто забыл свою суть, променял божественный огонь на тлен человеческих условностей. Прародители боялись потерять меня – последнюю искру в роду угасающих. Звезды сошлись не в партии, а в космическом приговоре: двадцать четыре мешка для трупов… или трое выживших, вынесших из кошмара нечто большее, чем жизнь.

Я окинула парней последним взглядом в этом проклятом месте. Облегчение? Нет… Глубокая, леденящая перемена. «Терем» выжег во мне наивную веру в «человечность» дотла и позволил видеть суть моего божественного начала. Не поступки – трепетание темной бабочки-мотивации в глубине души. Так видит богиня смерти. Так видят боги. Мир людей? Он больше не дом. Он чужая планета, где я лишь застрявший странник. Правь… Там наше место. Там должны быть алтари, молитвы, власть, не унижающаяся службой у смертных. Герес… Его ледяная правда резала, но была верна.

Рассвет… Он все же наступал. Он отступал как раненый зверь, уступая место густеющему полумраку. Мертвый лес зашевелился. Не ветром, дыханием чего-то древнего, дремлющего под пеплом. Деревья-скелеты расступались с тихим скрежетом ветвей, будто кости на древнем ристалище. Из тени сплелась тропинка, узкая, зыбкая, как мост над бездной. Она вела к порталу – мерцающей ране в самой ткани мира, за которой тускло мигали огни их трассы, мира смертных. Вдох… Воздух обжег легкие, как первый глоток после утопления. Мы выжили… Слова уже ничего не значили в этом мире из агонии и боли. Было только немое потрясение от факта: сердце бьется, ноги держат, ад – позади.

Голова повернулась на скрип уставших позвонков. И… Матушка! Не радость. Не крик. Ледяной кинжал ужаса вонзился под ребра, сдавив горло немым воплем. Вспышка: пасть леса, вечный голод в его пустых глазницах, хруст костей под невидимыми челюстями… Но нет. Не оно. Это… Она… Ее объятия сомкнулись не как защита, а как последняя ловушка между мирами. Стальные руки, дрожащие от немыслимого облегчения, впивались в меня, словно боялись, что я мираж, призрак, ускользающий дым. Она плакала. Беззвучно… Слезы текли по лицу, оставляя борозды на пепле ужаса.

– Афродита-заступница… – ее шепот был хрипом, молитвой и проклятием одновременно. – Уберегла… Помогла…

Слова застряли в горле комом. Я прижалась к ней, к ее теплу, к запаху человеческого, такому чуждому теперь. И сквозь онемение, сквозь лед в жилах прорвалось одно-единственное, хрупкое, как первый ледок на луже.

– Жива… – выдохнула сквозь пересохшее горло.

Простое слово. Искупление? Нет. Констатация факта после кошмара. Факта, который еще предстояло осознать. Мы стояли так: мать и дочь, богиня и ее дитя, вырванные из пасти вечного кошмара, но все еще чувствующие на затылке ее ледяное, голодное дыхание. И мир за порталом мерцал как далекая, ненадежная звезда в бездонном космосе отчаяния. Я вышла. Но смогла ли до конца осознать все, что должна была? Тень «Терема», как пепел мертвого леса, навсегда оставила отпечаток на моей душе. Это и была плата. Это и было искупление за совершенные мною грехи перед миром людей.