Судмедэксперт старается прибыть на место преступления как можно скорее, независимо от времени суток и погодных условий. Его прибытие необходимо для осмотра тела жертвы, одежды и всех оставленных рядом предметов с целью предположения причины смерти и определения, сколько времени прошло с момента гибели.
При осмотре трупа судмедэксперт обращает внимание на положение тела, количество и форму ран, а также иные повреждения, которые могли бы указывать на насильственный характер смерти (кровоподтёки, гематомы и т. д.). Чтобы определить время смерти, он учитывает трупные явления, такие как изменение ректальной температуры, трупные пятна и трупное окоченение.
Если смерть наступила более 36 часов назад, данные параметры не будут информативны при определении даты и времени смерти. Показания эксперта могут быть дополнены сведениями из другой дисциплины – судебной энтомологии. На основании изучения насекомых-некрофагов и стадии их развития эта методика может предоставить информацию о перемещении тела, манипуляциях с ним и об обстоятельствах смерти.
После смерти участки кожи приобретают красновато-фиолетовый оттенок из-за перемещения крови к ниже расположенным поверхностям тела. Эти посмертные изменения называют трупными пятнами. Они могут указывать на перемещение тела, если их расположение не соответствует ожидаемому. Трупные пятна, как правило, начинают появляться через два часа после смерти и становятся все более выраженными, достигая максимальной интенсивности спустя двенадцать часов.
Процесс разложения начинается с появления зеленоватого оттенка кожи в правой и/или левой подвздошной ямке, который затем распространяется по всему животу.
Трупное окоченение соответствует состоянию мышечной скованности трупа, которое развивается после смерти и достигает максимальной интенсивности между 8 и 12 часами после гибели. Характер трупного окоченения зависит от различных факторов, включая температуру окружающей среды, мышечную активность жертвы перед смертью, причины смерти и другие обстоятельства.
ГЛАВНЫЙ ВРАЧ ИНСТИТУТА КРИМИНАЛЬНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ НАЦИОНАЛЬНОЙ ЖАНДАРМЕРИИ (IRCGN)
ДОКТОР ГИЙОМ ВИССО
Почему вы решили стать судмедэкспертом?
Я выбрал эту специальность, потому что она объединяет медицину и право, что требует высокой точности и строгости. Профессор Мишель Дюригон, один из ведущих представителей французской судебной медицины, пробудил во мне желание получить специализацию именно в этой области. С юных лет он проводил как научные, так и судебно-медицинские вскрытия, а в 1985 году начал работать судмедэкспертом в университетской клинике при госпитале Гарш.
Ежегодно во Франции выпускаются около 30 судмедэкспертов, и это обязательная больничная специальность. Поэтому мы можем практиковать в больницах, в Институте судебной медицины и в IRCGN, однако частная практика невозможна. Однажды вечером, когда я дежурил в качестве интерна, меня вызвали для оформления запроса на принудительную госпитализацию. Я приехал в квартиру мужчины на пятом этаже многоквартирного дома в неблагополучном районе Анжера, и на подходе уже была служба скорой помощи. Когда вошел в квартиру и увидел семью, сидящую за столом в гостиной, я спросил жену, где ее муж, и вдруг заметил мужчину в ярости, совершенно шизоидного, в самом разгаре кризиса. Он кричал на свою партнершу, ругался и спрашивал, что я делаю в их доме.
Я объяснил ему, что я врач, а не полицейский. На это мужчина ответил, что не собирается ехать в больницу, и накричал на свою жену, сказав ей, что она «шлюха». Затем он замер, посмотрел на меня, или, по крайней мере, мне показалось, что он смотрел на меня, на самом деле он смотрел за спину фельдшеров, которые только что приехали. Я обернулся, чтобы посмотреть на парамедиков, и в этот момент он выбросился из окна – на глазах своей семьи, своих детей. До сих пор картинка перед глазами, как он выпрыгнул из окна своей квартиры. Мы быстро побежали к пострадавшему, который был еще жив.
На тот момент я недавно вернулся с конференции по судебной медицине в Бордо, где присутствовал на презентации Жан-Себастьяна Рауля, посвященной его программе моделирования падений. Мне было стыдно, но я думал об этом программном обеспечении во время падения этого человека. В тот день я понял, что общая практика не для меня.
В чем разница между судебно-медицинской практикой в больнице и в IRCGN?
Это как день и ночь. В IRCGN судмедэксперт в основном занимается танатологией и медицинской экспертизой документов. У нас нет необходимости проводить судебно-медицинские экспертизы при жизни, и у нас есть преимущество – мы не занимаемся массовыми вскрытиями, как в больницах.
Во время моего первого опыта работы в больнице я проводил консультации каждые 15 минут с 8 утра до 6 вечера, что означало 30–40 пациентов в день, и на каждое вскрытие у нас было недостаточно времени, в результате чего мы попадали в суд с делами, в которых толком не успевали разобраться.
В судебной медицине на первое место ставится не интерес пациентов – в отличие от здравоохранения, – а общественный интерес. Другими словами, цель вскрытия – предоставить доказательства, объясняющие причины смерти, чтобы дело можно было довести до суда.
Если судмедэксперт ставит интересы пациента на первое место, он не будет производить вскрытие. Это неверный подход, который ущемляет интересы общества. Интересы общества имеют приоритет в уголовном процессе. Тем не менее нельзя забывать и об интересах пациента. Это настоящая дихотомия – следовать главному интересу, уголовному, не забывая о других, в частности о чувствах жертв и их семей. Восстановление кожных покровов является этической обязанностью и имеет важное значение.
В IRCGN
Наша главная задача – предоставлять технические консультации полиции по всей Франции. Мы также выполняем миссии по идентификации жертв катастроф, что привносит в нашу работу оперативный аспект и отличает нас от больничных судмедэкспертов.
У нас не существует типичной недели. Каждая неделя отличается от другой. Мы проводим учения и встречи с другими партнерами. Департамент поведенческих наук (DSC) часто обращается к нам за разъяснениями по проведенным вскрытиям.
Как другие люди реагируют на вашу профессию?
Моя семья реагирует очень положительно, тем более что все мы работаем в сфере медицины. С другой стороны, для меня было болезненно и даже трудно говорить о своей профессии, со временем я перестал это делать. Есть два типа реакции: либо полное отвращение, либо чрезмерное любопытство, иногда переходящее во что-то, казавшееся нездоровым. После такого мне казалось, что я становлюсь фриком. Патологоанатом не лечит, он лишь изучает. Многие врачи не понимают задач и трудностей нашей специальности.
Какие навыки вы считаете важными для проведения вскрытий трупов?
Важно уметь четко рассуждать и понимать цели работы с телом умершего человека. Быть дихотомичным. Уметь переключаться из одного состояния в другое. Когда я вижу труп, я должен напоминать себе, что это больше не человек, а телесная оболочка, которую необходимо уважать, но без эмоциональной привязки к тому, кем она (оболочка) когда-то была. Нужно уметь отстраниться, другими словами, быть в состоянии смотреть на труп, не представляя себя на его месте. Нельзя сравнивать это тело с собой или с кем-то из своих близких.
Чтобы быть хорошим судебно-медицинским экспертом, необходимо оставаться объективным и не поддаваться эмпатии. Мы – чисто технические специалисты, и не можем позволить себе сопереживать, потому что это приведет к когнитивным искажениям и субъективности. Прежде всего нам нужно ответить на вопрос: имеются повреждения или отсутствуют? В результате со стороны мы можем выглядеть как «извращенные» или «психопатические» врачи, тогда как на самом деле судебная медицина – это человеческая форма медицины. Ее цель – предоставить информацию для определения, от чего умерли люди, как долго они страдали и т. д. Мы должны уметь отвечать на эти вопросы, и мы должны уметь отвечать на эти вопросы наилучшим возможным способом. Профессор Софи Громб утверждает, что судмедэксперт – единственный, кто способен вернуть мертвым их последние минуты жизни.
Трудности, с которыми не всегда удается справиться
Бывает и так, что внезапно почва уходит из-под ног. У меня это случилось однажды за всю мою карьеру. Вскрытие, которое я проводил, перекликалось со случаем из моей жизни, я не мог этого знать на тот момент. И даже если трудные ситуации иногда удается предвидеть, избежать их все равно невозможно. Подобное случилось со мной один раз, но я очень плохо это перенес. Это произошло, когда я проводил вскрытие ребенка, которого убила мать, когда его пытались у нее забрать. Она не хотела, чтобы отец уезжал с сыном, поэтому убила его, а потом притворилась, что покончила с собой. Меня вызвали на следственный эксперимент, я ознакомился с делом, все было в порядке, и решил, что справлюсь. Правда, когда я увидел, как отец и мать оправдываются, мне стало очень тяжело, потому что это было отголоском моей личной истории. Не смог справиться с ситуацией и ушел посреди следственного эксперимента, настолько мне стало не по себе. Когда моему сыну было меньше шести месяцев, я из предосторожности не хотел проводить вскрытие младенца. Потом я увидел, на что способен мой начальник, и решил взять на себя эту ответственность. С моей дочерью мне удалось избежать подобных ситуаций.
Вскрытие
Вскрытие занимает минимум полтора часа. Самое продолжительное вскрытие, в котором я участвовал, длилось 9 часов: 4 часа на описание тела и 4 с половиной часа на изучение повреждений с целью оценить обстоятельства, при которых жертва подверглась насилию. В этом случае она получила 142 ножевых ранения.
Что вы делаете на месте преступления, когда забираете тело?
Участие судмедэксперта в осмотре тела на месте преступления систематично, особенно в случаях убийств. Хотя именно тогда это представляет наименьший интерес. Однако во всех остальных случаях важно ответить на основной вопрос:
Когда произошла смерть?
Магистрат обычно спрашивает врача, как умерла жертва, но это невозможно установить при извлечении тела. Пока не проведено вскрытие, узнать это попросту невозможно.
Осмотр тела на месте преступления – сложное мероприятие, потому что условия для осмотра обычно плохие. Нельзя сильно раздевать тело, чтобы не потерять улики, часто не хватает света. Поэтому лучше не называть предполагаемую причину смерти заранее, чтобы потом не было проблем на суде. Почти все судмедэксперты все же раздевают жертв, ведь потом мы не сможем использовать предметы одежды для интерпретации ран. Осмотр тела на месте преступления имеет главную цель: установить время смерти, поскольку это невозможно будет выяснить позже. Все остальные моменты можно прояснить при вскрытии. Единственная оценка, которую может сделать врач по частично разложившемуся трупу – это то, что смерть наступила несколько дней назад.
Были ли какие-то уголовные дела, которые особенно вам запомнились?
Много и по разным причинам. Дело Троадека, например, до сих пор в памяти из-за масштаба задачи и из-за судебно-медицинского аспекта. Это четверное убийство было шокирующим и ужасающим делом с человеческой точки зрения, однако с профессиональной стороны у меня были «звезды в глазах», потому что задача была уникальнейшей. Я обратился за поддержкой к коллегам-антропологам и пожарным экспертам. Все, что мне нужно было делать, это снова и снова задавать себе один вопрос: как сделать так, чтобы ничего не упустить?
Приехав на место преступления, выяснилось, что тела были сожжены в котле и выброшены на территорию. Я провел там два дня с отличным стажером, который мне очень помог. Затем был долгий процесс взятия образцов ДНК, реконструкции обстоятельств, отслеживания фрагментов и определения их происхождения. В итоге, несмотря на наши усилия, нам так и не удалось установить причину смерти, но мы смогли определить, что произошло с телами и в каком порядке преступник их уничтожал.
СТЕФАН
50 ЛЕТ, РАБОТАЕТ КРИМИНАЛИСТОМ 13 ЛЕТ
АНЖЕЛИКА
42 ГОДА, РАБОТАЕТ КРИМИНАЛИСТОМ 6 ЛЕТ
ФРАНК
50 ЛЕТ, СПЕЦИАЛИСТ ПО МОРФОАНАЛИЗУ, РАБОТАЛ КРИМИНАЛИСТОМ 6 ЛЕТ 12 ЛЕТ НАЗАД
Почему вы решили стать криминалистом?
Стефан: После нескольких лет работы в региональных подразделениях я понял, что хочу специализироваться на криминалистике, отказываясь от универсальности, присущей работе в коллективе. Хотелось уделять внимание исключительно техническим аспектам.
Анжелика: Я открыла для себя техническую сторону своей работы, когда была помощником жандарма в Фуа в 2000 году, и сказала себе: это для меня!
Франк: После службы в различных подразделениях правоохранительных органов и общественной безопасности у меня появилась возможность работать вместе с криминалистами ведомственной бригады расследования (BRD) в моей группе и помогать им. Имея техническое образование (диплом технического специалиста высшей квалификации в области физических измерений), я, естественно, решил переключиться на криминалистику, когда мне предложили присоединиться к подразделению уголовного розыска (CIC).
Какие навыки вы считаете необходимыми, чтобы стать криминалистом?
Стефан: Сами по себе навыки не являются обязательными, потому что внутреннее обучение, предоставляемое Национальным учебным центром уголовного розыска (CNFPJ) и Департаментом уголовного розыска Национальной жандармерии (PJGN), является всеобъемлющим, и прошедшие его криминалисты полностью готовы к работе.
Анжелика: Прежде всего, нужно быть увлеченным своей работой, а также уметь отстраняться и быть организованным.
Франк: Быть методичным, строгим, настойчивым, иметь предрасположенность или интерес к техническим дисциплинам, уверенность в себе, прагматичность и логичность.
Какой уровень образования необходим для того, чтобы стать криминалистом?
Стефан: Минимальный уровень образования, необходимый для специалиста по ИКТ, – это законченное среднее или среднее специальное образование. Это также минимальное требование для поступления на службу в жандармерию. Будучи профессионалом, я не чувствовал пробелов в образовании, поскольку до технической работы допускаются только младшие офицеры, сдавшие экзамен на офицера уголовного розыска (OPJ), для чего требуется несколько лет опыта работы в территориальном подразделении.
Анжелика: Необходимо просто сдать экзамен на офицера уголовного розыска.
Франк: Хотя техническое или научное образование – идеальный вариант, сильная мотивация и живой интерес к науке и технике в целом являются ключевыми факторами для успешной работы в этой сфере.
В чем разница между ASPTS (агент, специализирующийся на научных методах расследования преступлений) и TIC (криминалист жандармерии)?
Стефан: Основное различие между ASPTS (полиция) и TIC (жандармерия) заключается в наличии квалификации OPJ. ASPTS представляет собой гражданское лицо с квалификацией криминалиста, которое применяет свои технические навыки на месте преступления под контролем младшего офицера, сдавшего экзамен OPJ. По сути, работа, лежащая в основе криминалистики, одинакова как в полевых условиях, так и в лаборатории. Однако криминалисты могут работать автономно.
Анжелика: Для меня разница в том, что ASPTS – прежде всего это сотрудник по отбору образцов, который работает под руководством офицера OPJ. Криминалист же является младшим офицером с квалификацией OPJ и управляет своим участком, предоставляя свое техническое заключение DE (руководителю расследования) и магистрату.
Франк: Следователь и криминалист, работающие в паре, особенно эффективны, когда каждый сосредоточен на своем аспекте расследования. Именно сочетание этих двух подходов позволяет раскрывать сложные дела. С другой стороны, ASPTS работает под руководством следователя (OPJ), что ограничивает его возможности для маневров и проявления инициативы. Теоретически это может ограничить диапазон технических средств, доступных криминалисту, и стать проблемой в тех случаях, когда приходится применять более продвинутые или менее распространенные методы криминалистического анализа. Видение и подготовка следователя (OPJ) отличаются от технического специалиста. Они дополняют друг друга, однако, по моему мнению, следствие не должно руководить работой криминалистов. OPJ дает указания криминалисту, в то время как следователь может не обладать достаточными знаниями в области криминалистики и порой иметь предвзятое мнение по поводу места преступления (самоубийство, несчастный случай, убийство и т. д.). Такой подход может привести к контекстуальной предвзятости, что, думаю, может негативно сказаться на успешном завершении уголовного расследования.
К этому следует добавить, что криминалисты, как правило, набираются из числа следователей жандармерии. ASPTS же зачастую являются гражданскими сотрудниками. Как результат, их подходы и, соответственно, применяемые криминалистические стратегии на местах преступлений отличаются. Важно различать «уголовное» мышление следователя и «криминалистический» подход специалиста. Для оптимального взаимодействия в команде они должны дополнять друг друга. У криминалиста, который ранее был следователем, всегда будет более обширное видение своей роли в деле, чем у простого специалиста, что, по моему мнению, делает его работу более эффективной. Наконец, криминалисты проходят более тщательную подготовку, чем обычные специалисты, благодаря чему лучше справляются с поставленными задачами. Но это только мое мнение.
Как выглядит повседневная жизнь криминалиста?
Стефан: Работа криминалиста заключается в проведении оперативно-технической экспертизы на местах преступления, большинство которых классифицируются как уголовные в соответствии с Уголовным кодексом Франции. Мы также используем специальное оборудование для выявления папиллярных узоров. Мои будни расписаны по территориальным и исследовательским подразделениям, таким как BR (бригада расследования) и SR (секция расследования). Здесь нет места рутине, и приходится подвергать сомнению каждое событие, чтобы не упустить детали, которые могут поставить под угрозу расследование.
Анжелика: Криминалисты занимаются сбором следов и улик, а также помогают найти преступников. Когда мы не работаем над конкретным делом, мы разрабатываем процедуры или ищем папиллярные и биологические следы на предметах у себя в лаборатории.
Франк: Небольшое количество сотрудников в подразделениях уголовного розыска и большая географическая территория, на которой они работают, требуют от них преданности своему делу. Эти факторы создают огромную нагрузку на криминалиста – круглосуточные дежурства, разнообразные задания и т. д. В результате времени на личную жизнь остается мало. Криминалисты должны иметь возможность отдохнуть после смены или дежурства, что порой бывает непросто или невозможно.
Что вам нравится в вашей работе?
Стефан: В работе криминалиста мне нравится то удовлетворение, которое получаю, когда помогаю раскрыть дело и поймать преступника. Моим лейтмотивом в этой технической области является стремление и возможность предоставить семьям жертв ответы на их вопросы.
Анжелика: Я люблю свою работу, однако я не так увлечена рядовыми преступления. Мне гораздо интереснее заниматься громкими уголовными делами.
Франк: Положительные моменты нашей работы – деликатность расследуемых дел, что придает работе особый смысл, возможность участвовать на техническом уровне в раскрытии сложных дел. Сотрудничество между криминалистами, следователями и экспертами дает богатый опыт. Отрицательные моменты – недостаточно грамотное решение проблем, связанных с этой специальностью: нехватка персонала, а иногда и материальных ресурсов, развитие, поддержка, сопровождение, переработки.
Стефан: Мне нравится, что это не рутинная работа. В спокойный период может появиться громкое дело или ряд внезапных поручений. Сплоченность внутри моего уголовного подразделения обеспечивает необходимую поддержку.
Анжелика: Технических специалистов не так много, но это очень сплоченное сообщество. Я очень это ценю.
Франк: Разнообразие профессий, связанных с криминалистикой, командная работа в ходе расследования, обмен опытом, преданность общему делу.
Можете ли вы описать следственные действия на месте преступления: как все проходит, сколько времени занимает, с какими трудностями вы сталкиваетесь и т. д.?
Стефан: Работа на месте преступления означает переход от общего к частному. Необходимо выделить улики и образцы, нужные для обеспечения нормального хода расследования.
Одно из важных качеств криминалиста – это умение адаптироваться, умение воспользоваться техническими навыками в зависимости от ситуации.
Не существует стандартной процедуры. Совсем. Все зависит от того, с чем именно мы имеем дело. То же самое касается продолжительности работы и ограничений, которые накладывает время. Она будет длиться столько, сколько необходимо. Осмотр места должен быть произведен в полном объеме, чтобы как можно точнее установить обстоятельства произошедшего, потому что в противном случае сторона защиты на суде может найти лазейку, работающую в пользу их клиента. В худшем же случае мы и вовсе не сможем установить личность преступника.
Анжелика: При обнаружении тела, например, мы начинаем осмотр издалека, постепенно приближаясь к нему. Работа с телом происходит в последнюю очередь. У каждого криминалиста свой метод, хотя, по сути, все сводится к одному и тому же. Когда я прибываю на место преступления, чаще в одиночку, делаю фотографии, чтобы запечатлеть обстановку. Затем осматриваю место, после чего беру образцы и ищу следы. Время, проведенное на месте преступления, зависит прежде всего от того, что это за место и какая у него площадь. Также могут мешать такие факторы, как плохая погода или усталость.
Франк: Обычно алгоритм следующий:
Установление контакта со следователем (или РД) для обсуждения возникших проблем
Определение правовых рамок для вмешательства
Определение криминалистической стратегии
Транспортировка на место преступления или в другое место (больницу…)
Осмотр места преступления со следователем
Корректировка криминалистической стратегии при необходимости
Прочесывание места преступления и маркировка следов и улик
Фиксация места преступления
Сбор и упаковка следов и улик
Возвращение в подразделение
Исследование следов и улик
Составление полицейских отчетов
Как правило, на месте преступления мы проводим несколько часов, а при необходимости и несколько дней. Например, если нас вызвали ночью, а затем мы продолжаем изучение места преступления в течение дня.
Каковы основные трудности в вашей работе?
Стефан: Нам постоянно приходится иметь дело со смертью. Нужно уметь отстраняться и знать пределы своих возможностей, чтобы не выйти за рамки и не нанести вред своей психике и эмоциональному состоянию.
Анжелика: Трудности могут быть связаны с усталостью, когда приходится посещать одно место преступления за другим. Мы должны быть в форме, чтобы хорошо выполнять свою работу. Не сказала бы, что я чем-то жертвую, – разве что порой приходится выезжать на место преступления в выходной или посреди отпуска, но для меня это уже нормально.
Франк: Ситуации, с которыми сталкивается криминалист, требуют от него особого внимания. Поэтому сложность заключается в давлении. Нам всегда необходимо добиться конкретного результата. Мы не можем делать приблизительные выводы. Не должны допустить ошибки, чтобы не поставить под угрозу расследование. Таким образом, жертвы, которые мы приносим, носят в значительной степени личный характер: постоянная самоотдача, раздражительность, боязнь ошибиться, и это только малая часть. Другая трудность заключается в необходимости справляться со сложными ситуациями. Нужно уметь максимально отстраняться, чтобы выполнить свою работу наилучшим образом, зачастую в непростых условиях.
Что думают о вашей работе ваши друзья и родные?
Стефан: Прежде всего, их представление о нашей работе основывается на том, что показывают в различных сериалах и новостях. Мы не слишком подробно рассказываем о том, чем занимаемся, чтобы не шокировать чувствительных, но всегда любопытных людей.
Анжелика: Они считают, что у меня интересная работа, но они не хотели бы делать то же самое или видеть то, что приходится видеть мне. Люди часто думают, что наша работа сводится исключительно к крови и трупам, на самом деле все гораздо сложнее.
Франк: Конечно, люди смотрели на меня с восхищением и добротой, но я редко делился подробностями своей повседневной работы. Никогда не хотелось особо поднимать эту тему.
Не могли бы вы рассказать о деле, над которым вы работали и которое произвело на вас большое впечатление?
Стефан: На самом деле нет такого дела, которое бы произвело на меня особое впечатление. Я выполняю свою работу достаточно отстраненно, чтобы не уносить с собой домой никаких «призраков». Разговоры с коллегами в значительной степени этому помогают.
Анжелика: Это была смерть 23-летней женщины на восьмом месяце беременности. Я была настолько наивна, что надеялась спасти ребенка.
Франк: Их много, но случай с обнаружением неизвестного трупа, завернутого в брезент на опушке леса, человека, погибшего от более чем 50 ножевых ранений, оказался одним из самых интересных с технической точки зрения. Сотрудничество между криминалистами, следователями, экспертами и судьями было действительно эффективным.
Теперь, когда у вас другая профессия, хотели бы вы когда-нибудь вернуться к работе криминалиста?
Франк: Да, я рассматриваю такую возможность. Эта профессия продолжала развиваться после того, как я из нее ушел. У криминалистов появились новые технические возможности и ресурсы, и я, совершенно точно, не поставил на этой специальности крест. Если я вернусь, это будет новым вызовом для меня, но теперь у меня за плечами будет и другой опыт, и новые навыки, которые я смогу использовать. Страсть к криминалистике никуда не делась.
ФРАНСУА ЛАЛЕС
ВИЦЕ-ПРЕЗИДЕНТ, ОТВЕЧАЮЩИЙ ЗА РАССЛЕДОВАНИЯ
Как вы пришли к тому, чтобы стать вице-президентом, отвечающим за расследования?
Я подумал, что заниматься расследованиями и работать магистратом – это интересный баланс между аналитическим мышлением, практическими действиями и непосредственным взаимодействием с событиями и людьми, вовлеченными в процесс.
Мой путь начался с прокуратуры.
Я проработал там 7 лет, в одном и том же регионе. Это позволило довольно быстро набраться опыта, потому что приходилось сталкиваться с огромным количеством различных ситуаций.
Любой магистрат, работающий в уголовной сфере, всегда должен стремиться к балансу между охраной общественного порядка и защитой личных границ. Он отвечает не только за возможность проведения тех или иных следственных действий, но и за то, чтобы удостовериться, что они соразмерны тяжести совершенного преступления. Именно он должен предоставить доказательства правонарушений на слушаниях.
Почему вы ушли из прокуратуры в центральный аппарат?
Я стремился к дальнейшему развитию и хотел иметь больше времени для работы с крупными делами.
Переводы в судебной системе осуществляются по просьбе магистрата в зависимости от должности и места, за исключением случаев дисциплинарных взысканий или достижения предельного срока пребывания в должности.
Я подал заявление на должность замещающего судьи при апелляционном суде и проработал там четыре года. Замещающий судья может привлекаться для выполнения всех обязанностей судьи по уголовным или гражданским делам, а также по исполнению судебных решений, по делам несовершеннолетних, по семейным делам, следственного судьи и т. д. на срок в несколько месяцев, иногда на более короткий период.
Замещающий судья работает в одном и том же суде или переезжает?
Мы можем перейти в другой суд. Нас могут назначить на 4 месяца судьей по исполнению наказаний в одном суде, затем на 6 месяцев судьей по делам несовершеннолетних в другом. Кроме того, как и все судьи, мы участвуем в работе суда и вне рамок своей специализации: мы можем председательствовать на слушаниях или быть заседателем, председателем в полицейском суде, принимать участие в слушаниях в суде присяжных.
Замещающие судьи обеспечивают гибкость судебной системы, помогая конкретному суду, испытывающему трудности. Разумеется, прежде всего это решение проблемы нехватки кадров.
Каков ваш рабочий график?
Это зависит от должности, суда и, в конечном счете, от самого человека. Некоторые назначения требуют от нас дежурства по ночам и в выходные, а слушания могут затягиваться до позднего вечера. Нехватка кадров во многих судах приводит к накоплению дел, что увеличивает нагрузку на каждого магистрата. Эта работа требует большой самоотдачи, так как связана с решением вопросов, требующих больших усилий и зачастую крайне важных для тяжущихся сторон. Члены судейского корпуса должны сами оценивать, сколько времени они могут выделить тому или иному делу, и сделать этот выбор порой нелегко. Хотя у судей есть свобода в организации своей работы, зачастую нагрузка все равно слишком велика.
Как ваша семья относится к этой трудоемкой работе, которая, похоже, по-прежнему вас увлекает?
Я рассматриваю ее как работу и страсть одновременно. И в это же время получаю большую поддержку от семьи. Мне повезло, иначе я бы не смог этим заниматься, или не так, как сейчас. Приходится со многим мириться и приспосабливаться к этому ритму жизни, который не всегда понятен и удобен для других. Однако это не означает, что у нас не может быть нормальной семейной жизни.
Проблема заключается именно в объеме работы. В некоторых случаях, когда магистратов не хватает, мы оказываемся перед выбором: пожертвовать качеством жизни или качеством работы.
Оба варианта ужасны, потому что приходится либо переступать через свои ценности, либо терять свободное время…
Это по-настоящему особенная профессия, требующая значительной самоотдачи. То, как мы будем ее выполнять, во многом зависит от нашего представления о справедливости. Вся сложность в том, какие рамки мы устанавливаем для себя. В любом уголовном расследовании необходимо докопаться до правды, но до какой степени? Насколько подробно должны быть описаны условия, в которых было совершено преступление, мотивы преступника и то, что нам известно о его личности? В законе не сказано ни слова об этом.
Главное – действовать в соответствии со своими убеждениями, чтобы можно было и дальше смотреть на себя в зеркало, не жалея о принятых решениях.
Сложность в том, что из-за большого количества дел мы вынуждены работать быстро. Мы не можем навязывать тяжущимся и правовой системе задержки только потому, что хотим иметь возможность обдумать все более тщательно. Это тот баланс, который нам приходится искать.
Нашли ли вы этот баланс?
Сейчас я принимаю другие решения. Я хочу быть в этой сфере еще долго. Считаю, что не стоит скрывать реальную нехватку кадров, работая в ущерб своей личной жизни или выполняя работу некачественно. Несмотря на это, я продолжаю уделять своей работе больше времени, чем мне хотелось бы. Судья является олицетворением правовой системы перед участниками процесса, у которых есть законные ожидания. Нельзя смириться с тем, что вы предоставляете услуги среднего качества только потому, что судебная система иногда не дает возможности поступить иначе. Судья находится на передовой и не должен стыдиться своих решений. Проблема возникает, когда приходится принимать медлительность этой системы и нехватку ресурсов, над которыми я не имею никакого контроля.
Есть ли какое-то одно дело, которое оказало на вас наибольшее влияние?
Да, это было дело об убийстве. Здесь важны как обстоятельства преступления, так и окончательное решение, вынесенное судебной системой. Ситуация касалась молодой пары, которая пережила ужасную ночь, мягко говоря. Молодой человек спал со своей девушкой в доме своей матери, когда проснулся посреди ночи от запаха бензина. Его отчим готовился поджечь дом. Началась драка: он столкнулся с пьяным мужчиной, который пытался ударить его топором и напасть на его девушку. Одновременно он видит свою мать, лежащую на кровати с серьезной травмой головы… ужасающее зрелище. В конце концов, ему удается вырубить своего отчима, но он был бессилен помочь своей матери, которая, к сожалению, умирает на его глазах. В отчаянии он нападает на отчима и убивает его топором.
Таким образом, мы расследуем два убийства. На данном этапе все, что мы знали об убийстве, совершенном задержанным молодым человеком, – это его версия и версия девушки, которая считает его своим спасителем. Ему грозило предварительное заключение под стражу.
О законной самообороне не могло быть и речи, однако было очевидно, что в тот момент молодой человек находился под огромным моральным давлением и не знал, как поступить иначе.
Я не мог представить себе этого молодого человека в тюрьме. Это не имело смысла ни для следствия, ни для общественного порядка. На мой взгляд, мы должны были отойти от привычной схемы ходатайства о заключении под стражу в подобных ситуациях.
Как правило, в таких ситуациях решение принимается по согласованию с прокурором, который мне доверял. Коллега-судья, проводивший допрос, также проанализировал факты. Вопреки распространенной судебной практике, молодой человек не был заключен под стражу. Расследование подтвердило факты, и дело было закрыто.
Решения, принятые в подобных ситуациях, всегда чреваты последствиями. Правовая система должна быть гибкой, уметь сбавлять обороты, идти против течения.
Есть ли какое-то дело, о котором вы часто думаете?
Я вспоминаю допросы человека, который был рецидивистом, насиловавшим несовершеннолетних.
Сложность допроса заключается в том, чтобы суметь разговорить человека, даже если он совершил нечто исключительно серьезное, если его поступок кажется немыслимым. Человек не всегда готов об этого говорить. Причем сделать это нужно за ограниченное время. Помимо самого поступка, есть еще и история самой жизни преступника. И мы всегда можем обратиться к ней, чтобы восстановить связь с личностью человека. Это не обязательно выражение эмпатии, просто разговор между людьми.
В конце наших бесед он увидел пользу от признания в совершенных им преступлениях: не только для жертв, но и для себя. Он сказал: «Я надеюсь, что это поможет им, потому что это помогло мне». Он понял, что они стали жертвами, но мы также смогли поговорить о том, что он сам был когда-то жертвой.
Это было важно. С одной стороны, все было подтверждено, с другой – это было результативное взаимодействие с обвиняемым, который добился огромного прогресса и, возможно, понимания истоков своих поступков, что может помочь не совершать подобного в будущем. То, что судьи должны действовать беспристрастно и сохранять определенную дистанцию по отношению к обвиняемому, не означает, что они не могут проявлять сочувствие. Я часто сочувствую истцам, но это не значит, что я обязательно принимаю их сторону. Даже если мне приходится дистанцироваться от фактов, чтобы проверить, правда ли то, что мне говорят, не могу представить, что можно полностью дистанцироваться от их переживаний – независимо от причин.
Как вам удается защитить себя от всех тех страданий, с которыми вы сталкиваетесь на работе?
Я не обсуждаю работу дома. Все разговоры происходят с моим секретарем. Мы всегда работали вместе в суде. Мы – одна команда. Возможность поговорить с кем-то очень важна и почти достаточна. Люди делятся историями, порой тяжелыми для восприятия, однако больше всего впечатляет то, как они проходят через испытания, как рассказывают о фактах, последствиях, с которыми столкнулись.
Выдержать все эти истории помогает твердая вера в то, что они полезны, что эти усилия служат главному – поиску правды. Но также они полезны и для людей, которые их рассказывают, для их собственного осмысления и развития. Даже если расследование не выявит истину, то что происходит в суде, важно с человеческой точки зрения как для истца, так и для обвиняемого.
Кажется, что наибольшее влияние на вас оказали те вещи, которые изменились к лучшему.
Не всегда. Я вспоминаю человека, которому я предъявил обвинение после сложного допроса. Он оставался под стражей, а через месяц покончил с собой. Люди, которых мы допрашиваем, часто находятся в сложных ситуациях, и всегда есть риск причинить вред.
Допросы маленьких детей, ставших жертвами, – это особенно сильный стресс. Очень важно быть осторожным, задавать вопросы так, чтобы они не подталкивали их к какому-то конкретному ответу, ведь маленькие дети легко поддаются влиянию. Кроме того, всегда есть риск использовать какие-то неподходящие слова или проявить чрезмерную настойчивость, пробудить затаенную травму, с которой они до сих пор продолжали бороться.
Приходится пройти через все это, чтобы докопаться до правды, однако в то же время это может причинить вред.
Разговор с родственниками умершей жертвы также бывает сложным. Трудно понять, чего именно они ожидают. Одни хотят знать подробности об обстоятельствах смерти или страданиях жертвы, а другие просто не хотят ничего знать. Кто-то задает вопросы, на которые у нас нет ответа, или он такой, что может показаться немыслимым.
Когда я принимаю растерянных родственников, чтобы объяснить им результаты расследования, это никак не учитывается в «статистике» моей работы, и можно даже сказать, что это не продвигает дело. Тем не менее это неотъемлемая часть нашей работы. Мы можем дистанцироваться от этого, но чаще всего у нас попросту нет для этого времени.
Кто-то может подумать, что эти беседы менее значимы, потому что не вносят непосредственного вклада в установление причины или истины. Тем не менее этот аспект нашей работы имеет огромное значение для людей – всех, кто вовлечен в процесс.
Есть ли что-то, что заставило бы вас перестать этим заниматься?
Мне трудно представить, что через несколько лет я буду заниматься этой работой в таком же темпе.
«Все зависит от следственного судьи, но ничего не зависит от него»: если он не играет ведущей роли, если он не назначает дополнительные расследования или экспертизы, если он не предпринимает определенных следственных действий, ничего не делается. В то же время от него зависят количество и доступность следователей или экспертов, недостатки программного обеспечения, предоставленного ему министерством.
Возможно, именно это заставит меня уйти отсюда, так как у меня нет особых проблем с принятием решений или ответственностью – я учился этому. Большинство опасений связано с нехваткой ресурсов и времени для выполнения работы. Моя работа увлекательна, но я вынужден выполнять ее не всегда в благоприятных условиях.