Я давала показания в суде примерно двести раз и проводила у свидетельской трибуны от 20 минут до пяти часов. Согласно результатам анкетирования, продолжительность дачи показаний варьируется следующим образом:

55 % – от 1 до 2 часов; 21 % – менее 1 часа; 14 % – от 3 до 4 часов; остальные 10 % варьируются в широких пределах: от 1 до 5 часов.

После стресса из-за ожидания своей очереди, который испытывали многие, больше трети из них сказали, что были довольны возможностью наконец изложить и объяснить полученные результаты своей работы. Еще треть ощущали недоверие и были настороже, испытывали нетерпение, тревогу и стресс, а также физическое недомогание, вызванное стрессом. 16 % чувствовали себя мотивированными и уверенными. Остальные поначалу были напряжены, а затем, по мере продвижения процесса дачи показаний, почувствовали себя спокойнее.

Что касается стресса, который они испытывают во время дачи показаний, то подавляющее большинство оценивает его от 5 до 9 по шкале, где 0 соответствует полному отсутствию стресса, а 10 – очень высокому уровню. С другой стороны, чуть более половины считают, что уровень стресса снижается с опытом; почти треть испытывают одинаковый уровень стресса каждый раз, когда выступают в суде; а пятая часть никогда не выступала в суде или выступала лишь однажды и поэтому не может провести сравнение.

Каким бы ни было состояние психологического напряжения во время подготовки и выступления, респонденты почти единодушно согласились (188 из 202), что у них сложилось впечатление, что их показания дали подробную обратную связь в соответствии с проделанной ими работой, и это оправдывает их выступление.

Другие люди, особенно те, кто давал показания лишь однажды, чувствовали, что их не подготовили должным образом. Они хорошо знали свой отчет, но не понимали, чего ожидать, несмотря на короткую начальную подготовку, и, похоже, чувствовали себя «очень одиноко» у свидетельской трибуны. Некоторые из них объяснили, что им не всегда просто выступать на публике, особенно в сложные моменты их личной жизни. Некоторым трудно подводить итоги и пересказывать месяцы работы за короткий промежуток времени, в то время как каждый этап кажется им важным и заслуживающим более подробного описания. Более того, не все исследования могут быть упомянуты в ходе дачи показаний в суде, в результате чего не получается дать полное описание реальной проделанной работы.

Некоторые также отмечают, что у них практически не было времени на то, чтобы спокойно упорядочить свои показания. Это может усугубить стресс.

На вопрос о том, хотели бы они изменений в условиях, в которых они дают показания в суде, 99 человек ответили «да», не уточняя деталей, 91 – «нет», а остальные упомянули, в частности, одежду, отметив при этом, что изменения уже произошли – обязательное ношение формы накладывает дополнительные организационные ограничения. Гражданская одежда была бы, конечно, менее торжественной, но столь же уважительной по отношению к месту и моменту.

АДВОКАТ КОРИННА ХЕРРМАНН

СУДЕБНЫЙ АДВОКАТ И ОСНОВАТЕЛЬ ЮРИДИЧЕСКОЙ ФИРМЫ SIA

Почему вы решили стать адвокатом?

С самого детства я не выношу лжецов, людей, которые используют свою власть для подчинения других, причиняют вред, чтобы просто существовать, компенсировать свои собственные страдания. Я не терплю несправедливость. Профессия выбрала меня. Поработав преподавателем в бизнес-школе, я временно устроилась в юридическую фирму своего дяди – я также изучала уголовное право. Последнее, что я хотела делать, – это защищать преступников. Клиентами этой фирмы были Франсис Хольм и Шаналь (исчезновение Мурмелона). Мой первый процесс – и мой первый суд! – был по делу Франсиса Гольма. Этот человек, его поведение, впечатление, что никто не понимает, кто он такой и насколько он опасен… это оказало на меня глубокое влияние.

Однажды в телепрограмме Perdus de vue («Потерянные из виду») упомянули об исчезновении в Йонне четырех молодых умственно отсталых женщин. Фирма начала работать над этими случаями. Я была убеждена, что преступник – серийный убийца. Я провожу много тренингов с жандармами, полицейскими, профайлерами со всего мира и агентами ФБР в Париже. Я взяла на себя обязательства перед этими семьями. Встречалась с судьями, международными экспертами и психиатрами, с которыми мы разрабатывали методики. В то время единственной книгой по этой теме, которую я смогла найти, была «Профайлер ФБР» Джона Дугласа – первая, которую я прочитала.

Мы долго и упорно работали, и Эмиль Луи признался. Мы нашли первое тело… И тут мой босс увольняет меня. Мне говорят, что срок давности истек, но у меня есть доказательства, благодаря которым это можно обойти. Я хотела довести дело до конца, иначе не смогла бы смотреть на себя в зеркало. Дидье Себан нанял меня, и мы продолжали бороться вместе, пока Эмиль Луи не был осужден, хотя люди говорили, что это был не он…

К нам приходили новые семьи, в том числе семьи пропавших без вести на трассе А6. Потом было дело Фурнире. Мне было разрешено работать только над этими делами, что было настоящей роскошью. Старые дела не терпят отлагательств, потому что люди могут совершить повторное преступление, могут исчезнуть улики, свидетели или клиенты. Семьи же всегда ждут ответа.

Можете ли вы описать свой типичный рабочий день или неделю?

Нет типичного дня. Большая часть нашей работы проходит в офисе. Наше расписание заполняется в зависимости от того, что срочно и необходимо: новости в прессе, новый фактор, который нарушит приоритеты. Приходится приспосабливаться, общаться со всеми коллегами, чтобы выяснить позицию каждого, и перестраивать расписание. Новое дело – это настоящий выброс адреналина. Когда приходят новые материалы по делу или экспертное заключение, их в ту же секунду начинают изучать. Часто бывают дни, а иногда и недели, когда ничего нового не происходит, а потом вдруг все трогается с места. Поэтому нужно хорошо знать свои дела. Наш главный источник информации – пресса. Журналисты первыми оказываются на месте происшествия, они ездят к жертвам, у них есть свой взгляд на ситуацию, отличный от нашего. Они иногда задают другие вопросы, и, самое главное, у них есть свобода, которой нет у нас.

Как отбираются дела?

Каждый год я получаю по электронной почте более 100 дел. Мы отбираем 10 или 15. Это всегда душераздирающий процесс. Мы оцениваем, является ли дело частью серии, над которой мы работаем, помогает ли оно достроить общую картину, входит ли оно в нашу компетенцию. Я беру очень мало дополнительных дел. Большая часть работы все-таки связана с убийствами и исчезновениями.

Дела поступают к нам в основном от журналистов, а также от следователей, судей, ассоциаций жертв, семей жертв или бывших клиентов. Если я сама связываюсь с семьей – что бывает редко, – то на это обычно есть веская причина: похожие события, одинаковый образ действий преступника.

У меня есть своя ментальная карта: бумага и карандаш, и я тренирую свою память. В моем офисе повсюду висят фотографии всех дел и серий, над которыми работаю, нераскрытых дел в том или ином регионе. Я постоянно читаю, делаю общие выводы.

Когда материалы по делу слишком объемные, мы можем попросить судью проанализировать их с помощью Anacrim – сложного программного обеспечения, используемого специально обученными жандармами, которое помогает находить связи среди огромных массивов данных.

Сколько времени в вашем расписании занимают следственные эксперименты и судебные процессы? Что вам нравится или не нравится в этих днях?

Нам разрешили проводить следственные эксперименты уже несколько лет назад. Как правило, когда проводится следственный эксперимент, это связано с тем, что мы кого-то опознали. Мы работали над личностью преступника. Вот тогда мы действительно сталкиваемся с правдой. Я не присутствую при задержании, я просто читаю отчет. Именно здесь мы встречаемся лицом к лицу с преступниками, которых зачастую видим впервые. Возникает волнение от встречи с преступником, от выслушивания его теорий, от того, как он будет смотреть на нас… Но может возникнуть и опасение. Во время первого следственного эксперимента с Фурниретом я боялась того, как он будет смотреть на нас, потому что преступники тоже люди, даже если их описывают как монстров. Но именно она, Моник Оливье, его партнерша, произвела на меня впечатление. Соотношение физических сил между ними, а также ее собственный магнетизм.

Второе противостояние – это судебное заседание. Оно требует очень долгой подготовки, как физической, так и психологической. Мы стараемся узнать дело лучше, чем сам преступник, чтобы ловить его на противоречиях. Мы всегда знаем, с чего начнется суд присяжных, но никогда не знаем, чем он закончится: в любую минуту все может резко поменяться. Истину в деле иногда можно найти не среди вызванных людей или экспертов. Зачастую она скрывается в каком-то второстепенном экспертном отчете, в том, что было забыто, в словах свидетеля, на которые никто изначально не обратил внимания. Судебный процесс может длиться одну, две, три недели, и это очень, очень утомительно. Но в то же самое время это невероятно. Нужно держаться, потому что заседание может начаться в восемь утра, а закончиться ближе к полуночи, практически без перерывов.

У меня есть эффективная методика: все свои копии я делаю в цвете. Все вещественные доказательства и материалы у меня наготове. В суде присяжных нужно знать все до последней мелочи. Моя ментальная карта лежит передо мной. Я начала ее составлять, когда читала материалы по делу, с помощью цветных стикеров. Знакомясь с делом, я уже начинаю понимать, как буду себя вести, если дойдет до суда.

Как вы справляетесь, если семья недовольна решением присяжных?

Прежде всего, мы стремимся к тому, чтобы не было оправдательного приговора. В зависимости от квалификации и по ходу судебного процесса мы можем прикинуть вероятный вердикт. Поэтому мы готовим наших клиентов к самому худшему сценарию.

Когда будет вынесен вердикт, этот человек (обвиняемый) будет стерт с социальной карты. Почему он дошел до этого, почему сбился с пути? Мы решаем судьбу этого человека… Мы сделали свою работу, это суд решает, а не я. Мы никогда не застрахованы от решения, последствия которого для преступника мы явно не предусмотрели. Например, в деле, где все думали, что мы проиграем, а мы в итоге выиграли, обвиняемый пытался покончить с собой прямо у нас на глазах. В течение нескольких дней он находился между жизнью и смертью.

Ожидание приговора проходит в гробовой тишине. Я ни разу не видела, чтобы подсудимый кричал. Иногда за плечами 10, 15, 20 лет работы. Это священный момент. Первое, что нужно сделать, – сказать семье: «Все в порядке, он признал факты, мы дошли до конца». Часто наши клиенты очень сильные. Мы стоим рядом с ними и держим их за руки.

Как вам удается совмещать эти несколько «экстремальные» профессиональные этапы с личной жизнью?

В зависимости от дела, напряжение сохраняется. Мы очень тесно сотрудничаем с нашими коллегами. Мы говорим с нашими клиентами, не слишком много, о том, что им нужно. Я объясняю им, что их ждет. Когда приходишь в суд, ты больше не спишь, не ешь, не «дышишь». После этого наступает настоящая разрядка, избавление, и мы вместе отходим после всего этого стресса.

Я всегда на связи. Люди звонят мне постоянно… Если клиентам нужно связаться со мной в выходные, они находят меня. Нужно искать способы отвлечься: повседневные дела, прогулки, творчество. Очень важно, чтобы рядом были люди, которые понимают твой образ жизни. Нужно быть развитым всесторонне. Юрист должен уметь говорить, анализировать, писать и убеждать. Эти навыки развиваются с опытом. Кроме того, нужно применять специальные методики, чтобы компенсировать свои недостатки – невозможно быть хорошим во всем.

Хороший адвокат – это тот, кто придерживается этических норм и хочет быть полезным другим.

Вы работаете над сложными делами, о которых нельзя говорить дома. Как вы справляетесь с этим?

Мы не рассказываем об ужасах, которые с ними связаны, – о подробностях экспертизы, о фотографиях, о словах некоторых преступников-извращенцев. Но мы можем рассказать о том, что мы сделали для этого дела, что произошло, что нас потрясло. Человеческую сторону дела. Невозможно просто прийти домой вечером и забыть обо всем, и в нашей профессии нужно учиться интегрировать это в свою жизнь, чтобы это не стало для нас непосильным бременем.

Я восхищаюсь людьми, которые работают в этой сфере. Запахи, звуки, атмосфера, стресс – все это проходит мимо меня. Да, мне иногда тяжело видеть фотографии, но мои страдания не сравнятся с теми, которые испытывают врачи скорой помощи, пожарные или следователи, когда они смотрят смерти прямо в глаза.

Что заставляет вас каждое утро идти на работу, даже когда вы измотаны?

Достоинство правосудия и отсутствие достоинства у некоторых профессионалов. В основном я берусь за дела, в которых, если бы меня не было, справедливость бы не восторжествовала. И я никогда не сдаюсь! Главная цель правосудия – защита граждан. Когда происходит исчезновение, убийство, изнасилование, любое нападение на человека, мы должны вмешаться. Так, я спасла старое дело об изнасиловании двух детей. За 15 дней я полностью преодолела проблему срока давности, который использовался судами как оправдание бездействия, и через год преступника нашли.

В первую очередь мы помогаем жертвам и их семьям, а также людям, которых ошибочно или справедливо обвиняют, чтобы освободить их от того, что они сделали.

Когда я думаю о некоторых делах… Мне следовало бы сильнее встряхнуть систему. Имея больше ресурсов, я могла бы и смогу действовать быстрее. Мое убеждение может быть ошибочным, но я делаю все возможное, чтобы проверить его, и не через 20 лет. Когда убили девушку, все говорили, что ее не насиловали. Когда я не могу доказать это, я прошу провести дополнительную экспертизу. Когда прошло десять лет, я пригрозила, что обнародую это в прессе, и уже через четыре месяца ее белье проанализировали, а через полгода преступника арестовали.

Есть ли дело, которое вам особенно запомнилось?

Дело, которое я не хочу забывать, касается 8-летней девочки, которую убил ее отец. Он «проткнул» ее катаной, японским мечом. Отец, который не взял на себя ответственность, который решил убить свою жену и все, что стояло на его пути. На суде я показала присяжным фотографию маленькой девочки, лежащей на коврике. Коронер, опытный профессионал, прослезился. Я абсолютно убеждена, что это не было преступлением на почве страсти. Если мы и победили, то только благодаря морфоанализу. Преступник утверждал, что проткнул девочку, когда пытался убить ее мать, а она вмешалась. Но на кухне было очень мало следов крови. Я попросила провести морфоанализ. Конечно, он признался. Он везде говорил, что действовал в состоянии аффекта, ведь за это ему светит всего 12 лет. Морфоанализ показал нам кровавые факты, он прикончил маленькую девочку на полу… и преступник заговорил. Выступая в суде, я упомянула бабочек. Она была маленькой девочкой 8 лет, она рисовала бабочек и вырезала их. Бабочки были наклеены повсюду. Ее мама развесила бабочек по всему дому; он даже не смотрел на них во время следственного эксперимента. Я написала присяжным, чтобы они знали, что до конца жизни, увидев бабочку, они будут думать о своем вердикте. И о той маленькой девочке. Каждый раз, когда я вижу бабочек, я вижу ее, и я говорю себе, что правосудие свершилось, что это послужило благородной цели. В этом деле мне пришлось копаться в себе, потому что выступать от лица ребенка – это ужасно (я очень хотела выступить в суде, но заболела и лишилась голоса). Вместо меня выступал Дидье…

Конечно, каждое дело оставило во мне свой след. Мое первое вскрытие, доброта людей, их способность прощать – не сам поступок, а человека, его совершившего.

Что могло бы заставить вас перестать этим заниматься?

Как ни парадоксально, но правда. Правда – это не то, что вы думаете, ее не всегда хорошо говорить, она не только освобождает, но и приносит сильные страдания. Некоторые клиенты предпочли бы, чтобы их оставили в покое. Уголовное дело уничтожает всех: жертв, семьи жертв, семьи преступника; оно уничтожает преступника; оно может уничтожить судей и следователей… В правде нет ничего идеального. Прежде всего, она всегда имеет свою цену, и иногда очень высокую.

Если я вложу в это всю свою энергию, совершу ошибку, и из-за меня посадят невиновного человека, пойму, что уже не гожусь для этого, что у меня больше нет сил, – я уйду. Надеюсь, что до этого еще далеко. Вот что я хотела бы сказать молодым людям: сохраняйте свою человеческую сторону, свои мечты и творчество, и вы будете хорошим и эффективным примером.

ЭЛЕН ТОРТЕЛЬ

ПЕРВЫЙ ЗАМЕСТИТЕЛЬ ПРЕДСЕДАТЕЛЯ ПОНТУАЗСКОГО СУДА ПРЕДСЕДАТЕЛЬ СУДА ПРИСЯЖНЫХ (2015–2020 ГГ.)

Какова ваша профессиональная биография?

Я начала свою карьеру в качестве адвоката общей специализации и проработала в Валь-д’Уазе 19 лет, в том числе в качестве президента коллегии адвокатов в 1999–2000 годах, прежде чем стать магистратом. В суде присяжных мне довелось защищать 19-летнюю девушку, убившую своего отца. С тех пор как ее родители разошлись и мать ушла из дома, мужчина регулярно насиловал ее. У нее не было своей спальни, она спала на лестнице и надевала на ночь брюки, думая, что это защитит ее от изнасилования. Однажды, когда отец спал, она взяла его ружье и выстрелила в него.

Суд присяжных оправдал ее. После этого дела ко мне направляли клиентов из ассоциации жертв, и я неоднократно выступала в суде присяжных. В 2002–2003 годах я начала работать в качестве магистрата. Сначала я четыре года была судьей семейного суда в Труа, затем три-четыре года в прокуратуре Парижа, пять лет в Версале в качестве судьи по вопросам свободы и содержания под стражей, затем председателем экономической, финансовой и исправительной палаты в течение пяти лет, затем я была председателем суда присяжных Бове, иногда Амьена, и наконец я вернулась в свой родной город Понтуаз, в уголовный суд.

Мне особенно нравилось председательствовать в суде присяжных – необычная должность, которую я любила прежде всего за ее человеческий аспект.

Я попросилась на курсы подготовки председателей судов присяжных, а затем подала заявление в Бове, основываясь на своем опыте юриста, магистрата и своей подготовке. И я получила должность советника апелляционного суда, отвечающего за председательство в суде присяжных.

Каков график работы председательствующего судьи?

Работа делится на два этапа: подготовка дел и судебные заседания.

 Подготовка дел

Есть дела, которые рассматриваются в суде в течение трех дней, однако готовить их не так сложно. С другой стороны, бывают случаи, когда суд длится два дня, а на подготовку уходит 3, 4 или 5 дней. Так бывает, когда обвиняемых несколько, когда их показания расходятся или когда в деле участвует большое количество жертв.

Очень важно сохранять нейтральный взгляд на дело. Взгляд, который меняется в зависимости от заявлений защиты, прокурора или гражданских сторон. Разумеется, я не хочу сказать, что это заставляет нас каждый раз менять свое мнение.

Председатель суда присяжных не принимает окончательное решение. Ему помогают два заседателя и присяжные заседатели.

Перед заседанием

Всегда проводятся предварительные слушания, в ходе которых мы опрашиваем обвиняемых и проверяем, получили ли они обвинительное постановление и есть ли у них адвокат. Мы также принимаем потерпевших и, наконец, присяжных. Иногда адвокаты несовершеннолетних потерпевших просят показать им зал суда до начала рассмотрения дела.

В первый день заседания присяжных вызывают на слушания по проверке списка присяжных. В этот же день организуется посещение следственного изолятора, и мы приглашаем адвоката защиты, генерального адвоката и иногда бывшего присяжного заседателя, чтобы они рассказали о своей роли. Наконец, мы объясняем процедуру жеребьевки и принесения присяги. Следует отметить, что, поскольку закон был принят 22 декабря 2021 года, председательствующий судья должен организовать подготовительное совещание с адвокатами и прокурором, чтобы договориться о списке свидетелей и экспертов.

Присяжные заседатели

Для того чтобы стать присяжным заседателем, нужно быть не моложе 23 лет, гражданином Франции и зарегистрированным избирателем. Шесть присяжных выбираются по жребию в первой инстанции, а девять – в случае обжалования дела. Они образуют судебное жюри. Дополнительные присяжные также выбираются по жребию.

Отводы

Адвокат защиты может заявить отвод четырем присяжным, выбранным по жребию, а государственный обвинитель – трем. Причины этого не объясняются. Например, некоторые предпочитают заявлять отвод женщинам-присяжным, если дело касается изнасилования. Другие заявляют отвод присяжным, которые кажутся суровыми, даже если это никак не соответствует реальности. Иногда прокурор заявляет отвод учителям и социальным работникам, потому что у них репутация людей, проявляющих чрезмерную терпимость. Защита заявляет отвод пожарным, полицейским и налоговым инспекторам, потому что они олицетворяют порядок. Этот этап часто вызывает недовольство у присяжных, даже если они изначально не хотели брать на себя эту роль.

Слушание дела

Обвиняемого вводят в зал и напоминают о предъявленных ему обвинениях.

Затем назначаются присяжные.

Когда присяжные усаживаются, я зачитываю им клятву, прошу их встать. Вызываю по одному, и они приносят присягу перед судом. После этого открывается судебное заседание. Именно судья-председатель должен изложить обвинительное постановление, указать основания, по которым человек предстал перед судом, а затем представить уличающие и оправдывающие доказательства, собранные следственным судьей.

После вступительного слова председателя первые свидетели занимают свои места. Порядок их выступлений соответствует плану слушаний, составленному председателем. Список свидетелей был составлен заранее прокурором, защитником и председателем. Когда я была председателем, всегда начинала с исследования личности обвиняемого, чтобы присяжные больше узнали о нем, о его детстве, школе, родителях, друзьях. Психиатрическую и психологическую экспертизы откладывала же на конец.

В отличие от других председателей судов присяжных, я не считала целесообразным начинать со следователя. Если начинать со свидетелей событий, то это помогает получить представление о том, что случилось, после чего может выступить руководитель расследования, чтобы все подтвердить или опровергнуть; а затем ему можно задать вопросы. Такой порядок показался мне более правильным, тем более что нам не разрешается ссылаться на показания свидетелей или зачитывать их до того, как они выступят. Эксперты, председатель, адвокаты и присяжные могут задавать вопросы свидетелям, но с одним правилом: вопросы не должны выражать мнение о виновности или невиновности обвиняемого.

После того как свидетели дали показания, зачитываются другие показания, так как не всегда есть возможность вызвать всех свидетелей в суд. Слушания объявляются закрытыми, когда больше ни у кого нет вопросов. Затем наступает время для заключительных речей. Сторона потерпевшего всегда выступает первой, затем зачитывается обвинительная речь, и наконец слово берет адвокат защиты.

Совещание присяжных

Председатель объявляет, что присяжные удаляются на совещание. Уже может быть 8 или 9 вечера, а разойдемся мы не раньше, чем через 3 часа, а то и все 4 или 5. Никто не может войти в совещательную комнату, пока его не вызовет председатель.

Вот уже несколько лет дополнительные присяжные могут присутствовать при обсуждении. Однако им не разрешается выступать.

Присяжные рассматривают два вопроса: виновность и приговор

Если человек признан виновным, процесс продолжается. Если его не признают виновным, процесс останавливается.

Решение о приговоре должно быть принято абсолютным большинством голосов. Однако максимальный приговор может быть вынесен только большинством не менее семи голосов в первой инстанции и не менее восьми голосов в апелляции.

Выбор приговора

Присяжные заседатели часто испытывают затруднения, когда дело доходит до принятия решения о приговоре. Я не делюсь с ними своим мнением, чтобы у них не было соблазна просто ему последовать, однако я даю им общую информацию, например: нельзя получить меньше двух лет, если грозит пожизненное заключение, и не меньше одного года в других случаях.

Я говорю им, что у каждого человека своя восприимчивость, свой опыт. Делаю все необходимое, чтобы успокоить их и направить, чтобы они могли оценить ситуацию максимально объективно.

Присяжные высказывают свое мнение, например: «Лично я думаю, где-то между 8 и 12 годами», или «Я думаю, что минимум – 10 лет, максимум – 15». Иногда присяжные используют примеры из текущих событий, чтобы получить точку отсчета: «Сколько получил Мишель Фурнире?», или «Моему соседу дали 6 месяцев за кражу из магазина», и т. д.

Затем проводится голосование, начиная с наибольшего возможного наказания, пока не набирается нужное количество голосов. Удивительно, как иногда присяжные, которые поначалу были особенно сдержанны в отношении вины обвиняемого, затем выступают за высшую меру наказания. И наоборот, некоторые присяжные были убеждены в виновности подсудимого, но при этом выступают за небольшой срок.

Некоторые говорили: «Теперь, когда мы знаем, что он виновен, ему можно вынести и большой приговор». Во время обсуждения я напоминаю присяжным об анализе и объяснениях психологов, чтобы помочь им в размышлениях. «Вы помните, что сказал психолог?»

Роль председателя не в том, чтобы направлять присяжных, а в том, чтобы задавать им вопросы, которые помогут им лучше понять факты, последствия и подтекст действий обвиняемого.

Время от времени кто-то из присяжных высказывается об обвиняемом резко или снисходительно. Но в итоге во время обсуждения никто из этих людей не выражает своих убеждений в явной форме. Они объективно рассматривают дело, ведь прекрасно понимают, какая ответственность лежит на их плечах. Я видела, как присяжные плакали, прежде чем поставить в бюллетене отметку «виновен» или «невиновен».

По окончании совещания

Все возвращаются в зал суда, где оглашается решение и приговор. После того как обвиняемому сообщают о приговоре по уголовному делу, адвокаты потерпевших требуют возмещения ущерба. Слушания заканчиваются, и на следующее утро рассматривается другое дело.

Было ли такое, что вы не соглашались с мнением присяжных?

Да, но, к счастью, мне никогда не приходилось выносить обвинительный приговор человеку, которого я считала невиновным. Если бы это случилось, не представляю, как бы я это восприняла. С другой стороны, бывали случаи, когда я оправдывала тех, кого считала виновным. Я не была согласна, но я соглашалась с ними. Это решение большинства, а правосудие должен вершить народ.

В чем заключаются трудности работы на этой должности?

Судебные заседания длятся по много часов, одно дело сразу же сменяется другим, так что темп работы очень утомительный. Тем не менее нужно сохранять предельную концентрацию.

Какие плюсы в этой работе?

Должность председателя суда присяжных дает огромную власть. Более того, некоторые первые председатели (управляющие апелляционным судом и судами присяжных) не разрешают магистратам оставаться на посту председателя суда присяжных более шести лет. Я не думаю, что это обязательно неправильно, потому что важно, чтобы председатели судов присяжных занимали и другие должности, с меньшей властью. В противном случае это может привести к авторитарному поведению. Было бы разумным решением регулярно менять функции.

Оказывала ли эта работа влияние на вас?

Да, по вечерам, возвращаясь домой, я представляла себе путь человека, попавшего в тюрьму, и говорила себе: вот он прибыл в тюрьму, вот его обыскивают. Это неприятно. Тот факт, что я уже несколько лет выношу приговоры, время от времени волнует меня. Знаете, есть лица подсудимых и жертв, которые я никогда не забуду. Наверное, проще сказать себе, что не забудешь лица жертв, однако лица некоторых подсудимых останутся в моей памяти, потому что дела были сложными и неприятными.

В чем разница между хорошим и плохим председательствующим судьей?

Плохой председательствующий судья – это тот, кто не дает присяжным никаких объяснений или ответов, тот, кто принимает поспешные решения и пытается запугать присяжных. Я такого никогда не видела. Все председатели судов присяжных страстно любят свое дело и, в частности, человеческие отношения.

Какие качества необходимы для этой работы?

Очевидно, что необходимо хорошее знание уголовного права, интерес к человеческим отношениям, к судьбам других людей, к тому, как присяжные, подсудимые и жертвы относятся к ситуации. Даже если требуются прежде всего человеческие качества, вы также должны иметь желание руководить и сохранять спокойствие, потому что эта должность дает власть и ответственность.