Всю свою жизнь эти люди трудились ради бесполезной роскоши, тратя себя на нетленность вышивки… малая их часть истратилась на полезное, а все остальное – на оттачивание рисунка, совершенствование формы, чеканку, ненужную серебру. На то, что ничему не служит, а только вбирает отданную им жизнь и живет дольше человеческой плоти.

Зададимся вопросом, какое место в творчестве Сент-Экзюпери занимает «Цитадель». Речь пойдет не об оценке содержания, а всего-навсего о хронологии. Хронология призывает нас увидеть в этой книге седьмую из тех семи книг, которые когда-то обязался написать начинающий писатель для издательства «Галлимар», заключив с ним контракт в 1929 году. Образцовый автор, исполненный щепетильности: как только обязательства были выполнены, писатель получил право «отделившись от своего творения, словно жнец, увязавший сноп, растянуться и заснуть на поле». Так Сент-Экзюпери написал об уходе из жизни Мермоза, и себе уготовил такую же участь…

Увы! Легенда о писателе и без того изобилует всевозможными патетическими штампами, поэтому не будем прибавлять к ним еще один.

Тем более что этот выглядел бы откровенной подтасовкой: в 1944 году «Цитадель» не только не была опубликована, она даже не была закончена. А если к тому же вспомнить, что замысел этой книги возник в 1936 году, когда Сент-Экзюпери был автором всего лишь двух романов – «Южный почтовый» и «Ночной полет»… Неужели «Цитадель» должна была стать третьим произведением в списке задуманных, но финишная прямая забрезжила лишь спустя пятнадцать лет после возникновения замысла?..

Итак, седьмая из семи намеченных книг. Довольно любопытная, хотя и читается с немалым трудом. Отзывы критиков об этой книге всегда были язвительными. Критики словно бы втайне сожалели, что творческий путь автора не оборвался на «Письме заложника» или на «Маленьком принце», чье исчезновение так похоже на пророчество. По их мнению, финал был бы гораздо более впечатляющим и без пафосной истории бедуинов. Случай, который сделал последней книгой «Цитадель», может быть, и смыслил что-то в мистике чисел, но в литературе не смыслил ровным счетом ничего.

Однако оставим в стороне суждения критиков и вернемся к хронологии. В 1936 году появляется набросок на двенадцати страницах под названием «Каид», который скорее всего представляет собой начало большого задуманного произведения. К этим страницам, однако, так ничего и не прибавилось, по крайней мере в ближайшие после этого годы, никакого развития набросок не получил. Буколическая поэма, прерывающаяся сценой казни, за которой следовало размышление о женщинах, показалась, очевидно, автору мало уместной во времена, когда заполыхала гражданская война в Испании, когда над Германией, а значит, и над всей Европой нависла зловещая угроза. Да и личная жизнь автора была в те годы далека от идиллии. Неопределенность социального положения, издержки непростой семейной жизни, проблемы со здоровьем, всерьез подорванным катастрофой в Гватемале (февраль, 1938), – все это мало способствовало прозорливой ясности души, необходимой для выстраивания масштабного произведения. Можно ли было ждать осуществления подобного замысла среди разнородной, хотя и не лишенной интереса деятельности, которая поглощала тогда время Сент-Экзюпери, деятельности, лишенной внутреннего единства и стабильной отдачи? Статьи, репортажи, лекции, киносценарии, изыскания в области авиации, получение патентов на свои изобретения, неудачные попытки поставить новые летные рекорды. Сент-Экзюпери постоянно переезжает с места на место, много путешествует: то он в Испании, то в Германии, то в России, то в Нью-Йорке. Подобный образ жизни свидетельствует скорее всего о том, что своей лихорадочной деятельностью он лечится от тоски и подавленности. Но вот началась Вторая мировая война. Сент-Экзюпери стремится во что бы то ни стало участвовать в боях. Он прекрасно понимает, как опасен в такое время душевный и умственный разброд, он собирается, он сосредоточивается, и вновь к нему возвращаются оставленные на время размышления, он снова пишет.

Первые пятнадцать глав «Цитадели», насчитывающие сто девятнадцать страниц, были закончены до его приезда в Нью-Йорк, а в Нью-Йорк он прибывает 31 декабря 1940 года. Произведение продвигается вперед, соответствуя и не соответствуя первоначальному замыслу. Изменения возникают под влиянием происходящих событий. Франция захвачена нацистами. Первые акции сопротивления направлены против захватчиков в защиту родины. Мало кто в этот момент ратует за человечность против бесчеловечности. Сент-Экзюпери за руинами разбомбленных домов видятся руины философских гуманистических систем и обвал культуры. С особой остротой он ощущает необходимость вновь насытить духовными ценностями человеческое сознание. Эту задачу он и будет отныне решать, воздвигая свою «Цитадель».

Не стоит представлять себе нью-йоркский период жизни Сент-Экзюпери как передышку между боевыми действиями на территории Франции и средиземноморскими военными заданиями. Разумеется, в Нью-Йорке Сент-Экзюпери был избавлен от преследования нацистов, но там он был удален и от борьбы против них, тогда как смысл своего существования видел только в активном сопротивлении, без которого не мог ничего писать. Он не искал передышек, напротив, всюду – в Северной Африке, Сардинии, на Корсике – искал встреч с войной, но не в качестве авантюриста или сорвиголовы (есть и такие недальновидные трактовки его действий), а как человек солидарный со своим народом и с другими народами, которые не пожелали смириться с бесчестьем тоталитаризма; как человек, знающий, что солидарным нужно быть и телом, и разумом, потому что без телесного участия разум выдувается ветром слов, растрачивается в тщете бесполезных споров. Находясь в Америке, он не участник французского Сопротивления, он не в рядах борцов за освобождение, он «демобилизован» в самом унизительном смысле этого слова, оттеснен на чужую территорию, пребывание на которой не дает ему права, как он считал, быть даже свидетелем. А своему перу он хотел придать ту весомость, какую придает только близость смерти.

Тоска оттого, что он остался в стороне и поэтому лишен права голоса, – не единственное, что гложет Сент-Экзюпери между январем 1941 года и апрелем 1943-го. Тело, которое он так стремится сделать залогом собственной порядочности, заставляет его, в ожидании морского покоя, каждый день страдать. Житье то у одних знакомых, то у других, смена квартир, смена городов – отсутствие постоянного домашнего очага наводит на мысль о внутреннем беспокойстве и семейных неурядицах. А настоящих друзей становится все меньше. Не вернулся из полета Гийоме, его сбили, когда он летел над Средиземным морем. Тяжело в такие времена оставаться без дружеской поддержки. На «Письмо к французам», написанное Экзюпери, Жак Маритен отвечает суровой отповедью. Экзюпери небезразличен к его мнению, он уважает и ценит Маритена. Что же? Неужели прямодушные, бескомпромиссные люди становятся непримиримыми, когда не совпадают их оценки событий?

Но гораздо больше, чем несправедливые обвинения, всегда политически пристрастные, а иногда и постыдно подлые, – причем к голосам завсегдатаев нью-йоркских салонов, где решались судьбы мира, присоединялся, долетая через Атлантику, и хор оголтелых гитлеровских приспешников, – ранило Сент-Экзюпери состояние, в котором находилась Франция: исконный порядок в ней разрушен, родину раздирает ненависть, одни французы желают гибели другим. Он отказывается осуждать Петена, «ответственного за позор», считая, что вместе с ним осудит и миллионы французов, которые доверились маршалу, ухватившись за него как за соломинку. Отказывается присоединиться и к де Голлю, считая, что тот закладывает возможность для своих приверженцев и подпевал рассечь в будущем нацию на две несовместимые части: героев и предателей, Почетный легион и трусливое быдло. И Петен, и де Голль, по мнению Сент-Экзюпери, нашли для себя опору в национальной катастрофе. Ответственность за нее не лежит на них, но они ее используют. Один – для того, чтобы, руководствуясь памятью о былом величии страны, поспешно вернуть ей чуть было не утраченный политический статус, – о котором народ и не помышлял, – создать с несвоевременной манией величия французское государство, что, честно говоря, Сент-Экзюпери совсем не одобрял. Другой – для того, чтобы в будущем установить в стране некое подобие того самого фашизма, от которого сейчас всеми силами пытается избавиться Европа и который в результате станет монополией Франции. Спорные обвинения? Вполне возможно. В отношении де Голля, пожалуй, и чрезмерные. Но нам важно другое – непоправимое одиночество, на которое обрекает Сент-Экзюпери его двойной отказ и идея, что только сам народ вправе решать свою судьбу.

Личные беды, проживаемые эмоционально и физически, общественные беды, из-за которых мучается чуткая совесть, – тяжкое бремя. Но творчески плодотворное. Перечислим одни только литературные произведения, которые были написаны в этот период: «Военный летчик», «Письмо заложнику», «Маленький принц», «Цитадель». Каждое отвечает настоятельным требованиям момента. Каждое поражает универсальностью проблем, которые оно охватывает. Каждое значительно в силу своей оригинальности. Каждое было рождено особым стечением обстоятельств. Мы отделим три первых произведения от четвертого. Не потому, что «Цитадель» не закончена, а потому, что мотивы возникновения этого произведения хоть и были связаны с текущим моментом, как все, что писал Сент-Экзюпери, но были они совершенно иными, чем у остальных.

Сент-Экзюпери перебрался в Соединенные Штаты, однако средств, чтобы жить там, у него не оказалось. Счета во Франции были заморожены. На выручку ему пришли американские издатели, они сняли для него квартиру, снабдили деньгами. Как-никак книги Сент-Экзюпери пользовались в Америке успехом. «Планета людей» (Wind, Sand and Stars) принесла не только лестную известность автору, но и немалый доход. Так почему бы не продолжить сотрудничество? Сент-Экзюпери получил предложение высказать свое мнение о той «странной войне», в которой сам принимал участие, которая так трагически кончилась и о которой здесь, на противоположном берегу Атлантического океана, практически ничего не знали. Ни для кого не секрет, что издатели вовсе не ангелы-хранители, посылаемые изгнанникам, что, вложив деньги, они требуют ответных вложений, понял это и Сент-Экзюпери: издатели день ото дня становились все настойчивее, отбросив в сторону любезности. Неприятная ситуация? Но у кого хватило бы наивности счесть ее неожиданной и удивиться? Однако, судя по всему, решающий аргумент в пользу будущей книги нашли не издатели, а переводчик на английский язык Галантьер и несколько близких друзей Сент-Экзюпери. Аргумент сводился к следующему: о Франции известно только то, что она побеждена. Разве не его долг перед родиной объяснить, почему он вступил в бой, несмотря на численное и техническое превосходство противника, почему и теперь продолжает сражаться? Этот долг вдохновил писателя больше, чем денежный, и ему мы обязаны появлением «Военного летчика».

Существует мнение, что лучшие произведения возникают тогда, когда пишутся на заказ. Свидетельством тому ХVII век, творчество Валери, да и других писателей. «Flight to Arras» (по-русски «Военный летчик») в течение полугода держал первое место среди самых продаваемых книг Соединенных Штатов. Издатели не просчитались, благородный жест окупился сторицей.

Совсем иным путем возникло «Письмо заложнику». В октябре 1940 года Сент-Экзюпери навестил в местечке Сен-Амур в горах Юра своего друга Леона Верта и получил от него рукопись под названием «Тридцать три дня», рассказ о всеобщем бегстве… Он пообещал написать к нему предисловие и передать в издательство Брентано в Нью-Йорке. Перечитывая рукопись в Америке и уже озабоченный в первую очередь тем, чтобы объединить всех французов, Сент-Экзюпери относится с особой чувствительностью ко всему, что может посеять рознь, его настораживают пассажи Верта, обличающие торопливое и угодливое верноподданничество тех, кого впоследствии назовут «коллаборационистами». Был ли Верт не прав? Разумеется, нет. Но в тот момент обличения показались Сент-Экзюпери преждевременными, они не давали людям возможности почувствовать себя заодно, углубляли между ними пропасть. Сент-Экзюпери не стал писать предисловия, но продолжал обдумывать и вынашивать питающие его идеи… Никак не связанное с текстом Верта «Письмо заложнику» было обращено ко всем заложникам, живущим во Франции, и вышло отдельным изданием в июне 1943 года.

Имя Верта там не упоминалось. Сент-Экзюпери не захотел подливать масла в огонь распри, но это не значило, что он забыл или отказался от своего друга. Больной одинокий Верт, живя в порабощенной Франции, где подлость и низость соперничали друг с другом, был уязвим вдвойне – как еврей и как коммунист. Этот заложник находился в самом опасном положении. В знак своей неизменной верности Сент-Экзюпери посвятил ему «Маленького принца», искупая исчезновение имени Верта из «Письма».

«Маленький принц» тоже обязан своим появлением вмешательству извне, хотя его милая удивленная мордашка стала появляться уже с 1935 года то на полях рукописей, то в письмах. Но тогда еще ничего не говорило о том, что этот прилетевший из космоса малыш, скорее трогательный, чем выразительный, ностальгический, а не пророческий, сделает еще один шаг и станет не рисунком, а литературой. Элизабет Рейнал, жена нью-йоркского издателя Сент-Экзюпери, заметив тоскливое настроение писателя, предложила ему оживить белокурого кудрявого мальчугана, который жил в воспоминаниях взрослого. Вполне возможно, созданию сказки поспособствовала и Аннабелла, жена Тайрона Пауэра. В 1941 году, когда Сент-Экзюпери лежал в голливудской больнице, она читала ему «Русалочку» Андерсена, желая развлечь или – так он сам отзывался о детских книгах – насытить глубокими питающими образами. Могло так быть? Вполне. Во всяком случае, к уже существующим волшебным сказкам Сент-Экзюпери прибавил еще одну, о своем детстве, омраченную, правда, опытом взрослой жизни. Маленькому принцу случается смеяться, но он никогда не улыбается. А Мальчик-с-пальчик улыбается? С героем сказки всегда рядом какое-нибудь чудовище – людоед или змей, иногда морской, он спит, свернувшись, как огромная собака, под синей простыней Средиземного моря – так на своей картине «Сальвадор Дали, маленькая девочка» изобразил подобное чудище художник.

Друзья, с которыми Сент-Экзюпери поделился замыслом «Каида», кому читал первые страницы, единодушно пытались убедить его отказаться от задуманного: во‐первых, он отказывается от стихии полетов, во‐вторых, лирическое повествование от первого лица звучит так странно, так архаично… Ничего не поделаешь: Сент-Экзюпери уже отведено место в каталоге: свидетель и участник первых полетов. Всегда нелегко выдираться из рубрики.

Осенью 1940 года писатель возвращается к своим наброскам и продолжает писать в том же ключе. И опять читает написанное близким друзьям, которым доверяет. И опять получает в ответ скептические усмешки и уверения, что он пошел по ложному пути, и опять остается непреклонен.

Мы уже говорили, что все три написанные в Америке произведения возникли как ответ на какой-то толчок извне; главным толчком, на который отвечал Сент-Экзюпери, было бескорыстное служение дружбе – привязанность к Леону Верту, беспокойство за него стало могучим внутренним стимулом для творчества.

Если вспомнить, что появление на свет «Ночного полета» не обошлось без участия Андре Жида, который всячески ободрял молодого автора, когда тот работал над своим произведением, что позже опять-таки Жид посоветовал «собрать, как букет» статьи, появившиеся в «Марианне», «Л’Энтрасижан», «Пари-Суар», и букет превратился в «Планету людей», то можно сказать, что только «Южный почтовый» и «Цитадель» создавались без всякого вмешательства извне. Первое и последнее произведения были плотью от плоти автора, его сокровенным. Были той мелодией, тем сумрачным и торжественным гимном, что возник не благодаря какой-либо встрече, а постоянно звучал в его душе, был им самим, как дыхание, биение сердца, пульсация крови – органист в пустоте заброшенного собора импровизировал, передавая самого себя. «Я полон музыкой, которую никто никогда не поймет». И вдруг сам он понял, что его предназначение в этом мире – дать возможность услышать его внутреннюю музыку. Хотя извне ничто не подвигало его на это.

Что же? Неужели мы хотим сказать, что в других произведениях не звучала внутренняя музыка? Нет, конечно, звучала. В «Южном почтовом» она пробивалась сквозь сюжетное плетение и вилась вокруг главных тем, которые имеют мало отношения к самолетам. Появлялась она и в других произведениях, отодвигая то там, то здесь сюжетное повествование, погружая читателя в философские размышления, передавая беседы, вряд ли где-то подслушанные. Но эти произведения походили скорее на либретто, а для музыки был необходим оркестр. И еще эта мощно звучащая музыка не нуждалась ни в каких толчках извне, она сама была мощным, могучим толчком.

Сент-Экзюпери, воспевая танец, говорит, что он не ведет никуда, но возвращает танцовщицу к истокам, сформировавшим ее внутренний мир. Танец – ходьба, доведенная до совершенства, освобожденная от дорог и озабоченности целью. Он движение без обязательства добраться до какой-либо точки. Бескорыстный дар освобожденного от тяжести тела, который нельзя запасти впрок. По сути, он та же «бесполезная роскошь», о которой шла речь в цитате, вынесенной нами в качестве эпиграфа… В «Цитадели» Сент-Экзюпери с самого начала создает пространство, в котором музыка голоса звучит с особенной значимостью – так на просторе сцены разворачивается танец, набирая – движение за движением – выразительность, впечатляя ритмом, рисунком, ограничениями, сковывающими тело. Как часто мы встречаем у Шатобриана, у Руссо страницы, удивляющие нас своей легковесностью, но мы не в силах выйти из-под обаяния особенного тембра голоса Шатобриана или Руссо. Таково, возможно, мастерство истинного писателя. Значимее любого содержания, любых излагаемых фактов ритм, тональность, вибрации. Особенное дыхание есть и в «Цитадели». Звучание голоса автора захватывает с первых слов.

Но мы знаем, как мучила Сент-Экзюпери мысль об ущербности современного сознания. Он страдал оттого, что не в силах вернуть своему поколению утраченное понимание человеческой сути. Ему было не до музыки, не до голоса. Не до «бесполезной роскоши». Есть только одна задача, генерал, одна-единственная на целом свете. Возвратить людям духовную жизнь и духовные заботы. Голос, конечно, важен. Но эта задача настоятельнее. Она требование времени. Сложные и многообразные размышления «Цитадели» будут подчинены именно этому устремлению. Им объясняется упрямая верность давнему замыслу. Конечно, этой нелегкой работе послужил отчасти и «Военный летчик», и «Письмо заложнику», и «Маленький принц», ею продиктованы те уроки, которые в них заложены, но целиком и полностью ею будет проникнута «Цитадель». Именно это устремление организует этическое, философское, метафизическое, духовное пространство будущей книги. Но соответствует ли оно той внутренней тональности, какая определяет индивидуальность каждого человека? Нет сомнения, что каким-то образом они будут взаимодействовать. Но не подавит ли поставленная цель внутреннюю музыку? Может быть, она даже уничтожит ее? Похоже, Сент-Экзюпери это мало заботит. Он сосредоточен на одной-единственной мысли. С ней мы уже знакомы, он думает, как вернуть людям «духовные искания». И продолжает развивать свою мысль: «Их нужно омыть мощным потоком песнопения, похожего на григорианское». Наконец-то! Наконец возникла потребность и в голосе, музыка сольется с нравственной задачей, поставленной замыслом, который станет хвалой, воспеванием, песнопением.

Если мы присмотримся, подобное слияние всегда было свойственно Сент-Экзюпери. В восемнадцать лет юноша пишет матери: «Я только что читал Библию: какая мощь слова, какая поэзия. И повсюду торжествует нравственный закон, насущнейший, необходимый». Поэтическая мощь и насущный нравственный закон: подчинение укладу и преодоление уклада – такова в жизни и в поэме потребность человеческой души, не подверженной распаду в отличие от тела.

Ошеломляющая череда событий могла бы заглушить внутреннее песнопение, радикально изменив «Цитадель», направив размышления писателя по совершенно иному руслу, весьма не похожему на первоначальный замысел. «Поэму» могло бы заместить «Рассуждение о методе», которого настоятельно требовало время, или «Трактат о терпимости», тоже крайне необходимый ввиду кипения ненависти и остракизма. Но нет, ничего подобного не случилось. Безусловно, по сравнению с первым вариантом новая версия стала звучать более жестко. Но музыкальная тональность, волны которой несут размышления, остается прежней. Мировая распря лишь обострила в писателе жажду духовной жизни, столь же органично присущую ему, как внутренняя музыка, тональность, тембр голоса, и он со страстью погружается в проблемы этики. Разве в Библии этика отделена от поэзии? Разве они мешают, противоречат друг другу? Эти два потока всегда слиты и у Сент-Экзюпери. Они всегда питают его вдохновение. Не нарушая единства книги, не мешая друг другу, а помогая, они сливаются в единое целое, изобильное, многообразное, настоящий оркестр. Стиль меняется, повествование переходит из регистра в регистр. Генералов «дотошных и недалеких» сменяют немногословные друзья-садовники, суровый тон, повествующий о трех тысячах берберах-беженцах, становится прочувствованным и трогательным, когда речь заходит о больном ребенке Ибрагима, место находится и для язвительной насмешки, и для торжественного гимна, слову всюду вольготно, оно всегда органично. А как разнообразны сюжеты! Нельзя не отдать должное живописным частностям, с помощью которых так выпукло обрисованы общие для всех проблемы, хотя речь идет о маленьком экзотическом народе. Вышивальщицы, расшивающие пелены, чеканщики, украшающие медные кувшины, – важны и как житейские фигуры, и как своеобразные архетипы, они и бытовые персонажи, они и образы, иллюстрирующие размышления. Трудно не запомнить суровых прокаженных, странствующих на лошадях, хромого бродягу, молча ожидающего участия, юную женщину, приговоренную к гибели среди песков. Как красноречиво они свидетельствуют о варварстве живущего в пустыне племени, и вместе с тем они реальны в той же мере, в какой реален несчастный слон, заживо проглоченный боа-констриктором, в «Маленьком принце». А сколько еще красочных фигур участвуют в плетении ткани «Цитадели»! А как пестр веер притч, сочетающих точность мгновенных зарисовок с дерзновенной иронией символа! Как они разнообразят и украшают чтение, заставляющее одновременно проникаться чувством и сохранять аналитическую дистанцию, впитывая произведение во всей его полноте.

Богатство многообразия течет полноводным потоком и не иссякает. Читать «Цитадель» – значит позволить нести себя «рекам красноречия», как говорит Сен-Жон-Перс. Рекам, или, скажем менее метафорично, дыханию. Оно будит эхо в пещерах природной породы, учащается, замедляется в зависимости от материи повествования, выравнивается на удачных картинах и отточенных формулировках и, вновь обретая мощную силу ветра, стремит вперед неистощимое разнообразие произносимого с неиссякаемым монотонным величием. Такого рода стиль неизбежно пользуется инструментарием риторики, так как она органичнее всего передает присущий человеку внутренний ритм. Отличительная черта такого стиля – языковой тик: маниакальные повторы при многословии, которое сродни потоку звуков и аккордов начала симфонии, – потом они выстраиваются, становясь потоком смысла. Короткий речитатив здесь, страстная ария там, едва слышный шепот, язвительный смех – сколько разных голосов звучит у нас в памяти… Эти голоса вовсе не голос Сент-Экзюпери. Сам он именно дыхание, потому что нуждается в мощном словесном пространстве и всевозможных откликах эха.

Мысль, которую несет этот разнообразный словесный поток, одна. И сводится она к нескольким настойчивым требованиям. Картина мира рухнула, сознание разорвано, и поэтому нужно во что бы то ни стало вновь вернуть те гуманистические ценности, которые не сумели преградить путь варварству. Европа потерпела крах, лежит в обломках, но нужно возродить тот коллективизм, то структурированное общество, которое рассыпалось в прах при первом же нажиме. «Ибо слишком часто я видел жалость, которая заблуждается». Но заблуждается не только жалость. Мы заблуждаемся и относительно обожествленных нами ценностей, для нас они по-прежнему вне подозрений, но со временем мало-помалу искажаются, и госпожа История дает нам понять, как они хрупки. Обеспокоенная мысль Сент-Экзюпери течет по двум направлениям – с одной стороны, его беспокоит духовность, которую утрачивают люди, с другой – принципы, лежащие в основе властных структур, и сфера воздействия власти. Нет ничего безусловного. Как изменчив стиль, так изменчивы и размышления, средоточием которых и целью остается человек, все стекается к нему и вновь разбредается в разные стороны, чтобы объединиться в Боге, высшей точке иерархии, воплощении мудрости, где снимаются все противоречия, в этом образе без образа, подобие которого человек, в этой улыбке, которой становятся все лица, узнавая друг друга: «Что мне за дело, что Бога нет, Бог наделяет божественностью человека». И опять безграничное пространство, где перетекают ценности, утверждаются структуры и перекликается эхо разных голосов.

Мы осветили причины возникновения и особенности стиля и размышлений «Цитадели». В достаточной ли мере они помогут этому произведению? Разумеется, от всех нареканий они его не защитят. Как переубедить, например, нетерпеливого читателя, предлагая ему текст, во много раз превосходящий привычные объемы и лишенный какой бы то ни было интриги? Обучение юного принца, наследующего власть отца, открывающего для себя опасности и одиночество властителя, подвигает на размышление, но не рождает взволнованной заинтересованности, какая возникает при погружении во вселенную Пруста. «Моя поэма», – говорил Сент-Экзюпери о своем творении, когда оно еще оставалось безымянным. В «В поисках утраченного времени» невозможно увидеть поэму, это роман. Бодлер, пользовавшийся прозой, чтобы писать стихи, знал, что поэма в прозе должна быть короткой. «Цитадель», хоть и строится как рассказ, распадается на множество не связанных одна с другой историй, которые возбуждают не любопытство, не интерес, а восхищают красотой и значимостью; объединяет их, конечно, единство мысли автора, но между собой они соотносятся примерно так же, как стихотворения в прозе, объединенные в один сборник. Признаем честно: для большинства читателей Сент-Экзюпери чтение «Цитадели» от доски до доски – тяжелое испытание. Еще более тяжким его делают повторы одних и тех же тем, навязчивые возвращения к одним и тем же вопросам. Можно ли помочь читателю в его нелегком труде? Поспособствовать, чтобы он не бросил книгу, испугавшись истощения сил, которым грозят ему двести девятнадцать глав этого произведения?

Можно ли облегчить книгу? Предприятие сродни иконоборчеству. Кто может позволить себе встать на место Сент-Экзюпери и начать распоряжаться его поэмой? Единственный аргумент, который можно выдвинуть в этом случае, – тот, что произведение не завершено… Но это не убедительный аргумент. Мы оставили нашего автора с его обширной «поэмой» в Соединенных Штатах. Мы встретимся с ними обоими в Северной Африке. Работа продолжается. Но это вовсе не отделка нескольких глав, которые завершат произведение. И все-таки произведение завершено. Нет сомнения, что притчу о двух садовниках, проникновенную и сдержанную, Сент-Экзюпери предназначил для завершения своего творения. Нет сомнения, что последние слова, обращенные к Господу: «Ты узел, что связал воедино несхожие деяния», – и были последними в «Цитадели». Конец ее столь же решителен и неоспорим, как начало. И вместе с тем Сент-Экзюпери постоянно повторял, что его книга никогда не будет закончена. Что он имел в виду? Конечно, не то, что она останется брошенной на середине дороги с повисшей в воздухе последней фразой. Последняя фраза найдена, это очевидно. Место последней главы неоспоримо, но этого не скажешь о других главах в середине книги. Обилие персонажей – рожденные прихотью то памяти, то фантазии, они сменяют друг друга беспорядочной чередой, которая кажется порядком лишь потому, что в таком порядке они появляются на шахматной доске. Обилие понятий – ясные и уместные, они становятся все более неясными и противоречивыми по мере того, как их подчиняет себе нарастающая волна беспокойства и тоски, которая так и не рассеется, уничтожив первоначальный план книги. План, впрочем, всегда лишь «карикатура на жизнь». Точное определение работы, которая не может быть завершена, дана в самой «Цитадели» (глава 133), когда рассказчик говорит: «Стихотворение я написал. Осталось его поправить», и отец принца песков, постоянный его собеседник, уточняет: «Поправки и есть мои шаги к Господу».

Само собой разумеется, никто бы не смог сделать вместо Сент-Экзюпери очередной шаг к Господу. Но вместе с тем совершенно очевидно, что объем этого произведения связан, с одной стороны, со свободой дыхания, которую позволил себе автор, а с другой – с бесконечными повторами основных тем: Сент-Экзюпери без конца возвращается к тому, что считает первоочередным и важным, не может его исчерпать, ищет все более точных выражений для своей мысли, все более удачных формулировок. Особенность дыхания, тон ощущается с самых первых страниц. Триста страниц проникнуты им так же полно, как шестьсот. Что же касается взглядов автора, утверждение им в качестве особых ценностей тех понятий, которые до поры до времени таковыми не считались (например, произвола), или подчеркивание особой ценности других (например, совершенства), то топтанье вокруг них, насыщение ими текста скорее утомляет, чем убеждает. Читателя изматывает повторение почти одного и того же, почти в одних и тех же словах, тогда как можно было бы ограничиться одной версией. Поправлять в данном случае – значит, без всяких сомнений, подрезать ветки этого дерева – «моего дерева», как говорил Сент-Экзюпери, – потому что его изобильная крона с трудом пропускает свет.

Конечно, мы понимаем и то, что Сент-Экзюпери мыслил себе чтение «Цитадели» – позаимствуем у него еще одну метафору – как «странствие по незнакомым угодьям» (глава 148). «Странствовал я неспешно, лошадь то спотыкалась о рытвину, то тянула шею к траве, пробившейся возле стены. И у меня появилось ощущение, что дорога моя с ее уклонами и поклонами, с ее неторопливостью и задаром растраченным временем была своеобразным обрядом, была залом, где дожидаются аудиенции короля, была нащупыванием черт властелина, и каждый, кто следовал ею в тряской ли тележке, на ленивом ли ослике, сам того не ведая, упражнялся в любви». И все-таки было бы, наверное, неплохо, если бы лошадь спотыкалась пореже и не так часто предавалась чревоугодию. Лицо властелина вряд ли изменится, если нащупывание его займет чуть-чуть меньше времени, чем отводит на него автор, которому, верно, не составило бы труда немного сократить дорогу. И в сокращенном варианте «Цитадели» останется достаточно фантазий, вдохновения и неожиданностей, чтобы упражнение в любви не превратилось в гонку по жесткому расписанию.

Путешествия в тряской тележке или на ленивом ослике – роскошь, которую не может себе позволить большинство современных читателей. Поэтому выбор прост: или позволить читателям воротить нос от произведения, которое они не в силах переварить, и тем самым лишить их размышлений автора и его несравненного голоса, или предложить им более приемлемую версию книги. Мы выбрали второй путь. Он предполагает решимость и отвагу.

Существует мнение, и его часто повторяют, что, вернись Сент-Экзюпери благополучно из своего фатального полета (можно подумать, что за ним не последовал бы другой!), он бы отредактировал свой текст и значительно бы его облегчил. Но согласимся, что это всего лишь предположение. В том, что он собирался работать над своим произведением, сомнения нет, он сам часто говорил об этом. Но в каком направлении? В смысле сокращения излишеств? Безусловно. Они настолько очевидны, что внимательное чтение наверняка их не пощадило бы. Но мы не можем забыть об оставленных там и здесь пометках «заметка на будущее», предполагающих новые размышления, новые главы. Вполне возможно, что после переработки произведение не только не сократилось бы, но, наоборот, стало бы еще объемнее. Кто знает? Может быть, увлеченный своей «поэмой» Сент-Экзюпери сделал бы ее совершенно нечитаемой, уподобившись Френхоферу, герою «Неведомого шедевра» Бальзака. Единственный вывод, который следует из наших противоречивых предположений, сводится к тому, что мы не можем угадать, что сделал бы со своим произведением автор, останься он в живых. Нам неведома его логика. Медленный обход «замка моего отца» (глава 205) – это тоже приобщение читателя к медленной прогулке по «обиталищу запахов» «Цитадели». «Я не спеша иду по моему дворцу, медленно переступая с золотой плитки на черную». Каким путем повел бы он нас по своему дворцу – коротким? Минуя анфиладу приемных? Или открыл новые покои, необходимые или бесполезные, потому что очень любил пространства, которые ничему не служат?

Предпринимаемое нами сокращение никак не связано с незавершенностью симфонии. Это всего-навсего попытка помочь читателю, который, испугавшись объема произведения, может лишить себя очень важного чтения. Посягнув на страницы Сент-Экзюпери, мы наложили на себя следующие ограничения. Во-первых, сохранили порядок глав. Может быть, было бы более педагогично сгруппировать главы по темам – рассуждения о справедливости. О равенстве. О свободе… Отчетливость мысли выиграла бы от этого. Но педагогика печется о детях, а наши читатели уже вышли из детского возраста. Да и, пожалуй, такая попытка походила бы на попытку навести порядок в Библии, собрав сначала все «а», потом все «б»… сделав из нее «книгу для генералов». Наши читатели не генералы. Во-вторых, прибавим, что мы уважительно отнеслись не только к последовательности изложения, но и к каждой фразе, каждому слову. Наше вмешательство было только сокращением, купюрами, но никогда не изменением.

Однако когда отрубаешь ветку у дерева, отрубаешь ее всерьез. Так что же рубить? Каким образом сокращать? Перечислю, чем мы руководствовались, когда делали в тексте купюры. В первую очередь мы изъяли повторы тех тем, которые уже были достаточно ярко изложены. Нам могут возразить, что повторов как таковых не существует, что иное выражение той же самой мысли выявляет в ней дополнительные нюансы, открывает с другой стороны… Но это возражение специалиста-филолога, которому нужны все варианты и все наброски. А мы? Будем честны: кто из нас не страдал от затянутого произведения? Вот об этих читателях мы и позаботились, постаравшись сохранить из веера разных формулировок те, что показались нам самыми исчерпывающими. Мы старались также не упустить нюансов этих размышлений, сохранить образы, истории, притчи. Нам кажется, что значима «Цитадель» своими рассуждениями, но главное ее обаяние – в присутствии живого дыхания жизни, в сочных метафорах, в разнообразии персонажей, коротких рассказах, похожих на вспышки света в толще сумеречной эпохи. Изящный костяк мысли одет соблазнительной плотью, согрет горячей кровью, освещен блеском глаз, чарующей улыбкой. Совмещение мысли и поэзии было для нас столь очевидным, что мы отказались от традиционного «указателя главных разделов», предполагающего перечисление основных понятий и ключевых тем. Как им можно было бы пользоваться, когда, например, понятие «любовь» встречается в таких разных контекстах? Или что, например, делать с понятиями «жилище», «царство», «дом», синонимичными, но наполненными таким разным содержанием? Поэтому мы ограничились кратким списком историй и притч. Читателю важнее, улыбнувшись, погоревать о веснушчатом рыжем мальчишке и его брате-капитане или сынишке Ибрагима, чем, надрываясь, искать абзацы, где упомянута любовь или смерть.

Купюры были сделаны в тексте некоторых глав. Часть глав была изъята целиком. Для того чтобы было видно, какие главы изъяты, мы сохранили последовательность нумерации оригинала. Нам показалось, что подобное решение облегчит при желании обращение к полному тексту, но сами проложили для читателя броды. (Например, от главы 33 сразу перешли к 39.) Публика должна знать, что это не небрежность, а сознательно принятое решение. И разве Реверди не считал, что читать поэму все равно что переходить через реку вброд? Случается, что проложенные нами броды требуют слишком широкого шага. Но в потоке достаточно воды, чтобы она журчала вокруг камней, чаруя ухо читателя.

Мишель Кемель