Утро в Михайловском началось с ярких солнечных лучей, проникавших сквозь кисейные занавески и наполнявших комнату летним теплом. Пушкин проснулся рано и почувствовал необычный прилив сил. Ему даже показалось, что именно сегодня он сотворит что-то особенное или даже поистине грандиозное.

– Чтобы день был в порядке – начинай его с зарядки! – подбодрил себя Пушкин, взял стоявшую рядом с кроватью тяжелую трость и принялся за дело: подкинул ее как пушинку вверх и сделал несколько силовых упражнений, стремясь размять все еще спящие мышцы.

– Отличная работа, Александр Сергеевич! Зарядка прошла успешно, и вы в прекрасной форме! – похвалил себя поэт и, отставив трость в сторону, вытер пот со лба.

– Жаль, что умываться вы не умеете, барин! А в остальном… – Кот хотел было добавить слово «молодец», но тяжелый кувшин с водой, опиравшийся на край таза для умывания, соскользнул и плюхнулся внутрь этой железной емкости. Брызги разлетелись в стороны и намочили рыжую шкуру Кота.

– Барина мыть – себе вредить! – тут же провозгласил он и, увидев на столе Мышку, державшую в лапах обгрызенное перо, скомандовал ей:

– Запиши!

Мышка зацарапала пером по исписанному поэтом листу, впервые послушно исполняя чужой приказ.

Пушкин осуждающе посмотрел на Кота и, не желая терпеть намеки, громко заявил:

– Посмотри на меня! Тазик? Кувшин? Я поэт, и не менее велик, чем Архимед! Ничто не мешает мне умываться так же гениально, как и писать!

Друзья поэта переглянулись и молча скрылись в подвале.

– Если бы Пушкин был потолще, мы бы сэкономили наши силы и запасы! – тихо пробурчал Кот, дробя там лед и насыпая его в бочку.

– Это точно! – согласился Бассет, но, не желая больше осуждать причуды хозяина, схватил зубами веревку и потянул с ее помощью наполненную деревянную тару наверх.

В считаные минуты в центре комнаты появилась огромная кедровая бочка с водой и душистой пеной.

Пушкин сбросил халат и с явным удовольствием погрузился в прохладу:

– Освежающе!

– Кофе? – со всей кошачьей грацией услужливо предложил Кот.

Душистый аромат напитка поддержал идею Кота и тонкой воздушной струйкой плавно приблизился к носу Пушкина. Кофе знал себе цену и, как водится, не допускал соперников, стремясь играть главную роль в утреннем действе.

– Свежая пресса – и точно в срок! – неожиданно объявил Бассет, ворвавшись в комнату с глянцевым журналом в зубах.

Пушкин взял из собачьей пасти журнал и на забаву своим друзьям шутливо произнес:

– Ай да горячий!

Все засмеялись, а кофейный аромат от обиды сменил направление и направился в сторону Мышки.

– Апчхи! – шмыгнула носом Мышка, ее усы разом выпрямились, словно среагировав на французский сыр.

– Аромат свежей прессы! Вот что украсит утро настоящего мужчины! – гордо провозгласил поэт и с наслаждением прижал раскрытый журнал к лицу.

– «Современная архитектура» – прочитала надпись на обложке Мышка. От удивления она снова впилась в уже сильно обгрызенное перо зубами.

– Даа!.. – довольно протянул поэт и, насладившись новыми ощущениями, начал листать журнал.

– Глазам не верю! – неожиданно воскликнул он. Перед взором поэта на страницах замелькали пейзажи восточных стран, образы богов, изображения необычных предметов и фантастических механизмов. Пузырьки душистой пены в бочке при виде диковин полопались от восхищения, и эти звуки сложились в музыку – мелодичный восточный мотив.

– Ориентализм? – не ожидая ответа, спросил Пушкин. – Что это?

– Направление западноевропейской культуры Нового времени! – с ученым видом пояснил Кот, а Пушкин поспешно перевернул очередную страницу.

Иллюстрации демонстрировали примеры модных интерьеров: деревянная индийская мебель, множество ламп, растений, пестрые ткани на стенах…

«Бах! Бах!» – резкие звуки будто пронзили наполненное тишиной пространство. Пушкин оторвал взгляд от журнала и посмотрел по сторонам.

– Ой! – сказала Мышка и виновато поджала уши.

Она сидела на полке среди завала пыльных книг и растерянно смотрела на лежащий на полу том собрания сочинений Николая Михайловича Карамзина.

– Не буду мешать другим думать по-своему, – перефразировала Мышка цитату автора книги и с упреком посмотрела на свой непослушный хвост.

– Действительно! – подтвердил поэт и, воодушевленный этой мыслью, снова оглядел свой кабинет. Старая мебель, скучные деревенские занавески, аскетично голые зеленые стены – все это навевало тоску. Пушкин перевел взгляд на журнал и поспешно выскочил из воды.

– Радость настоящего поэта – действовать, творить, сражаться и побеждать! – торжественно воскликнул он и, накинув на себя халат, взялся за преображение интерьера.

– Старые занавески – долой! – провозгласил Пушкин. Вмиг их место заняли пластиковые жалюзи, превратив живописный пейзаж Михайловского в вид сквозь узкие полоски.

В порыве творчества поэт открыл окно и бросил на землю свой любимый горшок с геранью, а вместо него поставил вазу с раскидистым экзотическим растением и странную скульптуру черного цвета, в которой угадывались очертания женской фигуры. Семейный портрет на стене сменился на огромную картину с множеством неизвестных лиц, выполненную в невиданной манере. На кровати обольстительно рассыпались яркие подушки, словно разноцветные бусины из восточных украшений. Самовар Няни сменился на электрический чайник со свистком, который от происходящего в доме победно засвистел, возвещая о начале «переворота».

Пушкин заглянул под кровать. Это было единственное место в комнате, где еще сохранился старый уклад и остался древний слой пыли. Огрызки яблок, фантики от конфет, остатки печенья и маленькая миска с молоком явственно намекали на жителя этого пространства.

– Что за странный мусор? – удивился Пушкин и, не дожидаясь ответа от Кота, который с нескрываемым любопытством следил за действиями поэта, вынес все это вместе со старым хламом за дверь.

– Несмотря ни на что, я всего лишь пыль во Вселенной, но даже у пыли бывает печальная судьба! – грустно сказала Мышка и томно вздохнула.

– М-да! – протянул Кот и оценивающе посмотрел на образовавшуюся в коридоре кучу вещей.

– Теперь и мы покроемся пылью забвения! – сказал Бассет и вытянул морду, приготовившись дополнить сказанное протяжным воем.

– Где? – неожиданным вопросом прервал действие пса Пушкин.

– Что где? – уточнила Мышка, почувствовав на себе сверлящий взгляд поэта.

– Где перо? – строго переспросил Пушкин, обнаруживший пропажу.

Мышка, будто оправдываясь, развела лапами в стороны. – Кто и когда возложил на меня ответственность за перо? – недовольно фыркнула она, но этого никто не услышал.

Шум в комнате при перестановке мебели под непрерывный скрип старых половиц привлек внимание Няни. Она заглянула в комнату и от увиденного ахнула.

– Кто-то знатно печет пирожки, а кто-то занимается творчеством! Иногда не так плохи действия, как комментарии к ним! – не дожидаясь того, что скажет удивленная Няня, произнес Пушкин и осторожно выпроводил ее за дверь.

– Остались финальные штрихи, и мы готовы к открытию! – торжественно объявил он, зажигая палочки с благовониями. Тонкий аромат восточных пряностей окутал комнату, создав таинственную атмосферу.

– Красота материи в ее несовершенстве! – философски промурчал Кот, жадно вдыхая омрачающие сознание запахи.

– Ха-ха-ха! – раздался жуткий смех, и всех присутствующих охватил ужас.

Кот, забыв о состоянии нирваны, бросился к ноге поэта и вцепился в нее когтями. Мышка по обыкновению упала в обморок, оставив справляться с происходящим в комнате более сильных.

Странный смех невидимки так напугал поэта, что он внезапно сел на рядом стоящего Бассета. Пес, испугавшись, что на него кто-то напал, побежал в сторону коридора, где уткнулся в кучу хлама и старой мебели.

– Батюшки мои! – вздохнула заглянувшая в комнату Няня и строго посмотрела на Пушкина. – Сколько шума и суеты вместо стремления к покою!..

…День уступил место ночи. Настало время звезд и тишины. Круглый блин луны озарил окно поэта золотистым светом, придавая всему находящемуся в комнате сказочный облик.

– Сладких снов! – зевая, промурчал Кот. Затем по-хозяйски улегся в изголовье уже засыпающего Пушкина и потянулся. Лапы с розовыми подушечками утонули в густых черных кудрях поэта и медленно вытолкнули голову хозяина с подушки, набитой лебяжьим пухом.

– Я тоже тебя люблю! – сквозь подступающую дрему пробормотал изрядно уставший Пушкин и крепко уснул.

Стрекотание светлячков, похожее на волшебную музыку, наполнило воздух, прерываясь лишь внезапными похрапываниями спящих. Тихий, почти незаметный скрип половиц гармонично влился в звучание этой ночи, и чья-то черная тень отпечаталась на свисающем с кровати одеяле.

– Как можно?! В мои-то годы! Никакого почтения! – Ворчливый шепот, объединившись со страшной тенью, проскользнул вдоль стены. – Ну как такое возможно?! – Не стесняясь ночной тишины, громко повторила тень. Голос нагло пробрался в сон поэта, отчего он схватился за свой ночной колпак и натянул его на уши.

Пробудившись, Пушкин увидел, что два желтых глаза пристально наблюдают за ним из темноты. Эти золотые огоньки словно прожигали его, вызывая ужас. Леденящий страх перехватил горло, не давая дышать. Ворчливый шепот означал только одно: в комнате был незнакомец!

– Ааа! – закричал поэт и, смахнув одеяло на спящего на полу Бассета, бросился бежать.

Кот от неожиданности высоко подпрыгнул с подушки и с воплем «Мама мия!» выпустил когти в воздух.

Пушкин, впотьмах наступая на брошенное одеяло и оказавшегося под ним испуганного Бассета, метался по комнате, роняя все на своем пути. Вещи с полок летели в разные стороны и, не дожидаясь испытания временем, проверяли себя на прочность.

– Порву как Тузик грелку! – оскалив зубы и выплюнув из пасти угол одеяла, прорычал Бассет и прыгнул на кровать. Кот свалился на него сверху. От страха его острые клыки стучали друг о друга. Отчаянье, копившееся в кошачьем сердце, минуя зубной частокол, вырвалось наружу и мерзко зазвучало: «Мяяяу!» Мышка, пораженная неслыханным воплем, пришла в ужас и снова рухнула в обморок.

Из дома поэта всю ночь доносились самые разнообразные звуки, сопровождаемые яркими вспышками света, да так, что это запомнилось всем окрестным жителям.

…Доброта утра после бурной ночи была под сомнением. Пушкин осторожно приоткрыл один глаз, затем другой и, не поворачивая головы, только круговым движением зрачков, внимательно оценил обстановку. В кабинете наблюдался явный бардак.

– Бассет! – шепотом позвал пса Пушкин. – Ты это тоже видишь? – уточнил он, но ответа не последовало.

Поэт приподнялся с постели и еще раз посмотрел по сторонам. Модное убранство кабинета превратилось в испорченный и бесполезный хлам.

– Ого! Что это? – спросил Пушкин и от удивления тряхнул головой.

– Как что? – совершенно невозмутимо произнесла Няня. – Сам хозяин дома на тебя сердится! – пояснила она и вытерла краем фартука мокрые руки.

Новый чайник на плите победно просвистел «да» и, выплюнув свисток на пол, сделался невидимым в поднимающемся из носика горячем паре.

– Что ж! – вздохнула Няня, оглядываясь на свой любимый самовар, отправленный в отставку. – Глаза боятся, а руки делают!

Передник в руках Няни коснулся металлической поверхности самовара, и он засверкал от счастья. Постепенно все старые вещи были возвращены на свои прежние места.

– А еще веник за печкой есть, и я его не съела! – пропищала из-под кровати осмелевшая Мышка.

Няня приподняла край простыни и заглянула под кровать.

– Яблочки! Местные! Новый урожай! – сказала, как бы оправдываясь, Мышка и задвинула туда тарелку с фруктами.

– Молочко! Вот где сила, заложенная самой природой! – со знанием дела добавил откуда-то появившийся в комнате Кот и протянул наполненный молоком кувшин Няне.

– Ну и славно! – ласково подхватила она. Налив в миску целительной белоснежной жидкости, Няня снова наклонилась, заглянув под кровать. Что-то знакомое увиделось ей в глубине.

– Вот оно! – воскликнула Няня и от радости как ребенок захлопала в ладоши. – Смотри, Сашенька, что у меня для тебя есть! – Она вытащила из-под кровати потерянное Пушкиным перо.

– Я же говорил! – весело запрыгал Кот. – Вот что целительная сила молока делает! Это вам не чай пить заморско-индийский!

Пушкин внимательно осмотрел перо и попытался найти в нем недостатки. Ему было неприятно думать о том, что оно могло оказаться в руках или даже лапах ночного незнакомца. Сомнения терзали поэта, и он едва удержался от желания понюхать находку.

«Апчхи!» – донеслось из-под кровати.

– Будьте здоровы! – машинально отреагировал Пушкин и, набравшись смелости, заглянул туда.

– Спасибо, я уже здоров! – кто-то ответил из темноты и молниеносно прошмыгнул мимо поэта в сторону кухни.

Яркие желтые глаза снова напугали Александра, но на этот раз он сумел понять, что в них отражаются его собственные переживания, и это осознание помогло преодолеть сковывающий страх. Придя к такому неожиданному выводу, Пушкин испытал радость и побежал за странным существом.

– Что ты, Сашенька, все утро будто сам не свой? – спросила Няня, покачиваясь на кухне в кресле-качалке.

Старушка положила руки на колени, что-то или даже кого-то загораживая ладонями, словно защищая.

– Оборотень? – укоризненно и с явным подозрением уточнил поэт, искоса глядя на Нянины руки.

«Там у нее кто-то есть! И он совсем не большой и не бесстрашный!» – подумал Пушкин, глубоко вдохнул и на выдохе осторожно произнес: «Утютю!» Лицо поэта приобрело глуповатое выражение, а пальцы правой руки сложились в безобидную «козулю», направленную в сторону противника, спрятавшегося под ладонями Няни.

Маленькие острые клыки щелкали довольно агрессивно, даже когда их обладатель выглядывал, улыбаясь во весь зубастый рот. Пушкин инстинктивно отдернул руку и спрятал ее в карман.

– Печенье! – нащупав крошащийся край давно забытого там лакомства, удивленно воскликнул поэт.

Этот сладкий талисман, напоминающий о беспечном детстве, чудесным образом раскрыл Нянины ладони как цветочные лепестки. Но вместо Дюймовочки за ними оказался Домовой!

– Жизнь дарит не только сюрпризы, но и невиданных хранителей! Домовых, например, – задумчиво почесывая подбородок, пробурчал поэт. Он смотрел на счастливого Домового, уминающего печенье, и не понимал, радоваться такому соседству или нет.

Запах песочного теста был настолько соблазнительным, что Домовой с шумом втянул носом этот аромат и от блаженства закатил глаза.

– Халява – вот что в жизни самое соблазнительное! – не сдержался Кот и, почувствовав на себе сверлящий взгляд поэта, уточнил:

– Это не я, так мне Мышка сказала.

– На самом деле вина крепче всего запирает рот на замок, – вступила в беседу Мышка. – А у тебя он открыт, и ключ под кроватью!

– Какой ключ? – заинтересовался Пушкин и снова поспешно заглянул под кровать. Бассет с любопытством засеменил к нему и, подойдя, лизнул в лицо наклонившегося Александра.

– Если есть ключ, значит, есть и замок! – сказал поэт и, подняв лежавший на полу ключ, почему-то посмотрел на Кота.

– Может быть, это все-таки от ящика письменного стола? – не сдавался тот.

Пушкин подбежал к столу и вставил ключ в скважину верхнего ящика. Все замерли в ожидании. Бассет поджал хвост от нарастающего беспокойства и нетерпеливо переступал лапами.

«Щелк-щелк!» – пропел волшебный ключ. Пушкин потянул край ящика на себя и увидел внутри маленький холщовый мешочек.

– Бери, не стесняйся! – сказал Домовой и с любопытством заглянул поэту под руку. Затем тайный хранитель дома открыл чернильницу, стоявшую на столе, и добавил:

– Можешь, конечно, не верить в чудеса и продолжать по вдохновению макать свое перо в чернила.

Кот не дал поэту опомниться, схватил его за руку и стал неистово трясти ею, чтобы высыпать на стол драгоценное содержимое мешочка. Но поэт не решался.

– Никакое заклинание не устоит против трудолюбия! Труд – высшее волшебство, перед которым все остальные заклинания бессильны! – сказала Мышка.

– Да будет так! – провозгласил Домовой и громко хлопнул в ладоши. – Но молоко, яблоки и печенье – это мой каждодневный рацион!

– Гав-гав! – согласно залаял Бассет.

Мешочек из рук Пушкина упал на стол, раскрылся, и золотые буквы высыпались на лист бумаги, превратившись в поэтические строки…