Нихат с Омером медленно брели от Галатского моста к проспекту Бабыали. Они решили пойти к Беязиду, по дороге разглядывая витрины книжных лавок. Молча поднимались они вверх по улице мимо витрин с дешевыми книгами в безвкусных обложках с одной стороны и артишоками в оливковом масле с кусками жареной бараньей печенки с другой. Когда они проходили мимо почты, Омеру вздумалось было побороть свою лень и зайти на работу. Но время приближалось к обеденному перерыву, его появление выглядело бы смешно. Он зашагал дальше, испытывая беспричинное беспокойство, которое приписал ощущению невыполненного долга. За пятнадцать курушей он купил один из журналов, разложенных у торговца рядом с мраморной колонкой для питьевой воды, и, увидев на обложке одно из имен, смял и сунул журнал в карман.

Нихат был все время задумчив. Денег на обед у него не хватало, но он даже не заметил, что Омер выложил целых пятнадцать курушей за какой-то журнал. Перед полуднем проспект всегда был совершенно безлюден, и они не встретили ни одного знакомого. Дойдя до Беязида, они сели за столик в одной из кофеен у мечети. Здесь тоже было пусто. В дальнем углу два несчастных студента факультета искусств и литературы монотонно зубрили лекции. Чуть поодаль у входа со стороны проспекта сидел бородатый софта[12] и курил кальян, хитро посматривая вокруг.

Некоторое время приятели молча глазели на проносившиеся по площади трамваи, на прохожих и нищих. Наконец Нихат, будто очнувшись ото сна, поднял голову.

– Срочно нужны деньги, дружок!

– Понятное дело. Сейчас народ пойдет обедать, кого-нибудь из знакомых встретим, попросим. Одной лиры нам хватит?

Нихат сердито и презрительно посмотрел на приятеля.

– Да я не о таких деньгах говорю… А о нормальных деньгах… Нужны деньги для дела.

– Ты что, коммерсантом стать решил?

– Хватит трепаться, друг мой. Тебе этого не понять, так же как я не в состоянии понять твои философские рассуждения. Однако до конца своих дней оставаться студентом философского факультета я не намерен.

– А ты не оставайся студентом, а поскорее оканчивай университет!

– Ну и что из того, что я окончу университет? Неужели этого мне достаточно?

Омер слегка посерьезнел.

– И правда, Нихат! Ты в последнее время стал какой-то загадочный. Говоришь странные вещи, дружишь со странными типами, которых я никогда не видел. Особенно мне не понравился этот, который похож на татарина, – его на днях я видел с тобой. Кто эти люди?

Нихат подозрительно огляделся по сторонам.

– Молчи, болтун! И не суй свой нос в дела, в которых ничего не смыслишь. Говори свои заумные речи и продолжай мечтать. Когда поумнеешь и вернешься к реальности, тогда и поговорим серьезно.

Он помолчал и, словно передумав, добавил:

– Впрочем, на днях я все равно собирался поговорить с тобой. А сейчас могу сказать только одно: нам нужны деньги.

– Вам нужны деньги? А вы – это кто? И сколько вам надо?

– Кто мы – сейчас не спрашивай. Денег нам требуется много, и нужны они нам постоянно.

Омер засмеялся.

– Я заинтригован!

Нихат оборвал его взмахом руки:

– Хватит! Я сказал, что скоро поговорю с тобой. Жди. А пока подумаем о том, где пообедать и как провести вечер.

К двум часам столовая напротив кофейни заполнилась посетителями. Среди них Нихат и Омер заметили нескольких знакомых, но не настолько близких, чтобы можно было попроситься на обед. Наконец, потеряв надежду, они съели по симиту[13] и выпили по чашке кофе.

Шли школьные каникулы, и все кофейни района заполнили учителя, приехавшие со всех концов страны в Стамбул отдохнуть. Эти «летние» клиенты, как их здесь называли, приходили сюда группами по три-четыре человека пообедать и оставались до вечера поболтать или поиграть в нарды, а вечером, определившись с планами, также компаниями по три-четыре человека, отправлялись в какую-нибудь дешевую пивную в Бейоглу. С наступлением темноты в кофейнях оставались только студенты и те из учителей, кто не успел за зиму накопить денег на отпуск и на рестораны.

Омер и Нихат просидели в кофейне до вечера, время от времени пересаживаясь от стола к столу, чтобы укрыться от солнца. Каждый из них погрузился в собственные раздумья. Нихат обдумывал свои планы, полностью погрузившись в свои мечты; мысли Омера перескакивали с одного на другое, ни на чем долго не задерживаясь.

Несколько раз он вынимал из кармана журнал, решив почитать. Но в итоге он читал лишь несколько заголовков, а затем, скрутив журнал, хлопал им по столу и бормотал:

– О господи, какая скучища! Неужели от нее никак не избавиться?

С ним такое случалось часто. Голова вдруг звенела от пустоты, наваливалась тяжесть в груди, что-то сжимало горло, его одолевали неясные, но сильные желания.

– Если бы ты знал, чего хочешь, ты бы не скучал, – сказал Нихат.

Омер умоляюще проговорил:

– Назови мне цель, которой стоило бы добиваться и ради которой можно пожертвовать жизнью, и я сразу устремлюсь к ней…

Нихат засмеялся.

– Вот видишь? Ты сразу чушь несешь! В жизни не стоит просить ни о чем таком, ради чего стоило бы умереть. Стоит просить только о том, ради чего стоит жить. Больше того, продолжу эту мысль – о том, ради чего именно мы обязаны жить! В твоей башке так прочно засела пустота, что теперь ты и сам ищешь, как бы пожертвовать жизнью и самому оказаться в этой пустоте! Жить, жить лучше всех, подняться надо всеми людьми, повелевать ими, быть сильным, даже немного жестоким! Чего еще можно просить у жизни? Посвяти этой цели жизнь – и, увидишь, ты сразу воспрянешь духом.

Бледное лицо Нихата внезапно раскраснелось, его бегающие глаза засверкали. Но Омер остался таким же вялым и отозвался:

– Ты в самом деле начал меняться, Нихат! А может, я прежде не знал тебя. Вон какие страсти скрыты в тебе! Ты ведь очень эгоистичен, правда? Возможно, ты и прав… Но, признаться, мне бы не хотелось, чтобы твои слова оказались правдой…

Официант в белом переднике повернул выключатель. Лампочки, подвешенные на проволоке между деревьями, вспыхнули желтым светом. В это время в кофейню, громко споря, вошли четверо мужчин и сели за соседний столик.

Нихат обернулся к ним:

– Откуда пожаловали, коллеги?

– Вы тоже здесь? – вопросом на вопрос ответил один из пришедших. Он был невысокого роста, в глаза бросались его нервные движения. Он тут же добавил: – Какой же глупый вопрос я задал, не так ли? Видно же, что вы – здесь. Бессмыслица, свойственная турецкому языку. Больше ни на одном другом языке мира такой вопрос задать невозможно. А в турецком есть эта возможность – проговорить несколько часов кряду и ничего при этом не сказать!

Второй из этой же компании, тоже небольшого роста, сощурил глаза, о цвете которых было невозможно догадаться за толстыми стеклами очков:

– А ты не замечаешь, что твой вопрос лишний раз демонстрирует эту особенность нашего языка?

Омер поморщился:

– Аллах, опять шуточки пошли. Мне кажется, что когда у меня в голове совершенно нет мыслей, это гораздо лучше, чем бесконечные разглагольствования.

– Ты только подумай, – тихонько проговорил Нихат, – а ведь оба они – знаменитости! И в словах этого выдающегося турецкого поэта, и в словах столь же выдающегося турецкого колумниста несомненно заключена святая истина о турецком языке. – Приятели прыснули со смеху.

Оба вновь пришедших упорно отказывались продолжать разговор. Нихат подошел к одному из них, и они о чем-то тихонько переговорили. Тот утвердительно кивнул. Нихат повернулся к Омеру:

– Все решили. По крайней мере, сегодня вечером мы устроены.

Омер глубоко вздохнул.

Нихат увидел, что новость не очень обрадовала его.

– Что случилось? Ты недоволен? – удивился Нихат.

– А ты сам не замечаешь, какие мы с тобой жалкие?

– С чего вдруг? Ты говоришь так, будто ни разу в жизни не пил ракы за чужой счет.

– Замолчи, ради Аллаха! Вся моя жизнь… Вся наша жизнь… одна сплошная низость…

– Можно подумать, ты – воплощение добродетели!

– Нет… Нет… Я решил с сегодняшнего дня начать новую жизнь. Это будет совершенно новая жизнь, не такая нелепая и бессмысленная, как прежде, а гораздо более осмысленная. Возможно, если поискать, то найдется для меня такая жизнь. Но во мне сидит такой дьявол… Он подстрекает меня на поступки, которые по доброй воле я бы ни за что не совершал. Бесполезно пытаться избавиться от него… Не только я один – мы все игрушки в руках этого дьявола. Я даже уверен, что твои планы покорения мира – тоже его рук дело.

Нихат не выдержал и перебил Омера:

– Ради Аллаха, прекрати ты, наконец, свои мистические речи! Я понимаю, что тебя тревожит. Но если я скажу тебе об этом в лицо, ты рассердишься!

– Ну, давай, скажи!

– Жениться тебе нужно!

Омер брезгливо отмахнулся:

– Дурак!

А затем вытащил из кармана журнал и принялся его снова читать и просматривать.

Нихат обернулся к человечку в толстых очках, с которым недавно разговаривал.

– Ваша сегодняшняя статья, Исмет Шериф-бей, просто превосходна. У нас нет другого колумниста, который обладал бы такой железной логикой и так умело разил врагов своим острым пером. Каждую неделю мы ждем вашу статью с большим нетерпением…

Омер оторвался от журнала.

– Ты читаешь ему письма благодарных читателей?

– Разве я не правду говорю?

– Правду. Только добавь, пожалуйста, что во главе противников, которых разоблачает наш друг Исмет Шериф, стоит он сам. Судя по тому, что в каждой новой статье он с удвоенной энергией утверждает противоположное тому, что писал месяц назад, первый уничтоженный им враг – все тот же Исмет Шериф. Не так ли, Эмин Кямиль?

Великий турецкий поэт, только что доказывавший способность турецкого языка выражать бессмыслицу, обычно не упускал возможности поспорить с Исметом Шерифом.

– Совершенно верно, – тут же сказал он.

– Те, кто не понимают, что жизнь – это лишь цепь изменений и что каждое изменение есть шаг вперед по пути прогресса, – те просто мракобесы…

Еще в детстве, во время Балканской войны, Исмета Шерифа сильно ранило в шею осколком снаряда при эвакуации из Эдирне, где он находился вместе с отцом, командиром роты. С тех пор голова Исмета Шерифа всегда клонилась к левому плечу, и ему стоило больших усилий держать ее прямо. Это событие стало самым важным событием в его жизни. Оно сыграло не меньшую роль в формировании его характера, чем личность его отца, который пал смертью храбрых в Эдирне. Впоследствии ранение стало главной темой главного и самого толстого романа Исмета Шерифа.

Сейчас, не считая нужным что-либо добавить, Исмет Шериф лишь молча теребил шрам на шее.

Он вел еженедельную колонку в крупной стамбульской газете, в которой касался самых злободневных проблем – в политической, экономической и литературной жизни в стране и за границей, и каждую статью непременно завершал либо убедительными советами по разрешению ситуации, либо выносил суровые приговоры.

Поэт Эмин Кямиль почти всюду сопровождал этого великого колумниста и мыслителя, вместе с ним участвовал в попойках и, хотя полностью разделял его убеждения, считал своей обязанностью опровергать каждую его мысль, каждое его слово. Поэт был бездельником с богатым наследством. Большую часть своей жизни провел в имении отца в окрестностях Ешилькёя[14], развлекаясь охотой и кормлением собак, а также несколько раз в год выдавал глубокомысленные стишки на радость любителям поэзии.

Других занятий у него не было, и вскоре Эмин Кямиль увлекся буддизмом и, обрившись наголо, бродил босиком по своему поместью, мечтая о погружении в нирвану, потом наскучило и это, и на несколько месяцев он стал ярым приверженцем Лао-цзы. Он бродил по дому с французскими книжками по китайской философии и пытался в соответствии с ними толковать жизнь и людские характеры. Хотя он был сообразительным и отзывчивым человеком, товарищи не принимали его всерьез, что весьма огорчало Эмина Кямиля, и он отвечал окружающим презрительным высокомерием.

Нихат и Омер одно время издавали молодежный журнал и познакомились с этими деятелями, заказав обоим стихи и передовицы. Хотя журнал давно прогорел и его место заняли другие недолговечные журнальчики, приятельские отношения с Исметом и Эмином не прекратились. Правда, Омер сразу бросил все издательские дела, а Нихат потом еще продолжал работу с несколькими журнальчиками. Время от времени он публиковал статьи в той же газете, где печатался Исмет Шериф, под рубрикой «Молодежное движение». Из этих статей нелегко было понять, что их автор имеет в виду, но они создавали впечатление, что он нападает на врага, назвать которого нельзя открыто, и вызывали горячие споры среди молодежи определенного толка.

Исмета Шерифа и Эмина Кямиля повсюду сопровождали некие молодые люди, это были недоучившиеся студенты, вступившие на стезю журналистики. Поскольку никто из них не владел блестяще турецким литературным языком, да и познаниями особыми ни в чем они не обладали, то ничего, кроме новостных сводок, им и не поручали. В присутствии «мастеров» они сидели, не подавая голоса, и лишь восхищенно смеялись в ответ на любую из их бесконечных острот.

Неожиданно Исмет Шериф вскочил с места и скомандовал:

– Пойдем!

Властное выражение, постоянно присущее его лицу, резко контрастировало с общим жалким видом инвалида с прижатой к левому плечу шеей.

Все поднялись. Омер выложил оплату за чай на оцинкованный стол. Нихат сделал то же самое. Остальные после недолгого препирательства решили отправиться в пивную, недавно обнаруженную ими неподалеку, рядом с кондитерской «Коска». Они зашагали туда все вместе.

Если заглянуть в помещение пивной с улицы, то оно напоминало низкую, с давящим потолком лавку лудильщика, где сидели только несколько пожилых давно не бритых пьяниц, два-три ремесленника, музыкант в черных очках и с удом[15] в руках и мальчишка лет десяти-двенадцати в башмаках на босу ногу. Музыкант и мальчишка-певец отдыхали. Омер сразу же обратил внимание на бледное, исхудалое лицо мальчика. В его лице сочетались детская наивность, от которой он еще не успел избавиться, виноватое выражение, к которому он еще не привык, и плутоватость, которой он еще толком не обучился. Его большие карие глаза весело разглядывали все вокруг, он изо всех сил пытался придать себе несчастный и больной вид, но время от времени, забывшись, принимался с любопытством рассматривать музыканта с удом или же засматривался на закуски, которые армянин – хозяин пивной разносил гостям, затем грустно вздыхал и на сей раз принимал действительно очень печальный вид, от которого сжималось сердце.

Компания еле уместилась за одним маленьким столиком. Хозяин тотчас принес на подносе графин ракы, слоеные пирожки, фасоль с луком, жареных карасей. Заиграл саз, и на фоне саза Эмин Кямиль пустился в рассуждения по поводу мальчика-певца, а Исмет Шериф принялся в газетном стиле обличать национальные язвы; газетные прихлебалы продолжали молчать.

Нихат ни с того ни с сего стал рассказывать об утреннем происшествии на корабле. Омер со скучающим видом вытащил из кармана свой журнал и принялся читать. Рассказ Нихата вызвал у всех приступ хохота, как вдруг Омер внезапно, сверкнув глазами, хлопнул журналом по столу:

– Послушайте! Послушайте! Здесь напечатано стихотворение… Как раз о том же самом, что и меня сводит с ума. Вы меня совершенно не понимаете… Но я уверен – тот, кто написал эти стихи, он бы понял меня!

Омер схватил журнал со стола и принялся читать. Это было стихотворение одного из известных поэтов, и называлось оно «Дьявол».

Читал Омер дрожащим голосом, как человек, который желает излить душу, то и дело бросая взгляды на слушателей. В стихотворении говорилось о дьяволе, который сначала ловит жертву, преследуя ее, будто тень, нашептывает тихонько ей вслед, потом холодными как лед руками стискивает затылок и наконец заключает в свои железные объятия; о силе, перед которой люди – испуганные и беспомощные дети. Когда Омер кончил читать, по лбу его текли капли пота.

– Послушайте эти строки, – сказал он и перечитал несколько строк из середины стихотворения:

На последних словах Омер перешел почти на крик:

– И страха целый мир меня не покидает! Это не я боюсь! Это он боится! А я хотел быть совершенно другим, если б не было этого страха, если б я не боялся дьявола… Если бы я не боялся дьявола, который не даст мне сделать ничего хорошего, ничего настоящего…

Эмин Кямиль покачал головой и нервно заморгал:

– Чего ты так злишься? На что жалуешься? Откуда ты знаешь, что этот дьявол – не есть самое ценное в твоей душе? Такие люди, как ты, воспринимают мир только пятью чувствами и поэтому не могут забыть о вечном страхе. Стоит добраться до первопричин и закономерностей жизни, как увидишь, что главные наши слабости вне нас. Ослепляют нас семь цветов, оглушают нас звуки, зубы сыпятся от пищи, ну а суета поначалу зажигает, а потом заставляет потухнуть сердце. Мудрые люди придают значение не внешнему, а внутреннему.

Нихат не сдержался:

– Сами вы, мастер, не похожи на человека, пренебрегающего благами внешнего мира. Несмотря на мудрость Лао-цзы, вы вкушаете всю остроту жизни!

Эмин Кямиль был готов что-то возразить. Однако Исмет Шериф опередил его. Он обернулся к Нихату и сказал:

– Ничего примечательного. Этот дьявол живет в каждом из нас. Наша творческая натура – тоже его детище. Именно он вытаскивает нас из обывательщины, именно он помогает нам познать, что мы – люди, а не машины. Эмин Кямиль говорит ерунду. Внешнее неотделимо от внутреннего. Просто это две стороны одной и той же идеи…

Омер уже думал о другом и не слушал. Нихат поднес рюмку ко рту и сказал:

– Однако ваша точка зрения не очень отличается от взглядов Эмина Кямиля. А больше всего вас объединяет стремление относиться ко всему серьезно и тотчас же вывести из всего свою философию… Но нашего Омера вы так и не поняли. Любая мелочь может привести его в невероятное возбуждение. Он считает, что видит целый мир под маленьким листиком бумаги, но на самом деле он живет, не видя этого мира. Он убежден, что находится во вселенной, сущность которой непознаваема.

Затем, обернувшись к Омеру, он добавил:

– Когда ты вернешься к жизни, к реальности, к осознанию своих интересов, у тебя в душе не останется ни дьявола, ни пророка. Узнай, наконец, как просто устроено твое тело и твой дух, определи свои желания и решительно иди к ним. Тогда ты все увидишь!

Омер отрицательно покачал головой:

– Никого из вас я не понимаю. И не знаю, что вам ответить. Но я уверен, что не ошибаюсь. Существует сила, которая управляет нами вопреки нашей воле. Это очевидно. На самом деле нам нужно быть другими, нужно быть гораздо лучше… В этом я абсолютно убежден. Но как соединить одно с другим, не знаю.

Нихат усмехнулся:

– И не узнаешь до конца своих дней.

Пивная опустела. Между Исметом Шерифом, у которого после третьей рюмки голова закачалась на кривой шее, и Эмином Кямилем, нервные движения которого участились, вдруг вспыхнул жаркий спор. Было непонятно – согласны они друг с другом или нет. Говорили оба многозначительными словами и запутанными фразами, смолкая время от времени, чтобы убедиться в произведенном впечатлении, и снова принимались говорить разом, не слушая друг друга. Омер захотел выяснить, о чем спор, и заметил высокие слова, которые то и дело доносились до его ушей: познание, мышление, необходимость, система, сознание… Готов голову дать на отсечение… Разрыв шаблона… Идеологические мыслители… Политические зазывалы… Спекулянты идеями… Высокопарные выражения перемежались с жаргонными словечками.

– О господи, как же эти люди вечно повторяют себя, – пробормотал Омер.

– Что ты сказал? – спросил Нихат.

Омер привык делиться со своим приятелем каждой мыслью, посетившей его голову. Однако сейчас Омер впервые нашел это лишним и, покачав головой, ответил:

– Ничего… просто так.

Шестиугольные деревянные часы на противоположной стене показывали одиннадцать.

– Я сейчас приду, – внезапно сказал Омер и выскочил на улицу.

Он быстро дошагал до квартала Лялели, а там свернул направо и по разбитой, испещренной пустотами пожаров улочке побрел мимо отдельных уцелевших домов к кварталу Шехзадебаши.

В пивной остался Нихат. Обернувшись к одному из репортеров, он взволнованно спросил:

– Послушай, приятель, сегодня вечером ведь платишь ты?

Тот, пытаясь приподнять отяжелевшие веки, утвердительно кивнул. Нихат облегченно вздохнул и пробормотал:

– И куда убежал наш сумасшедший юноша?