Самолет разбежался по взлетной полосе и, словно птица, взмыл в небо, унося меня из шумного мегаполиса. Еще совсем недавно я и предположить не могла, что такая поездка в моей жизни вообще возможна. Хотя… первый звоночек, наверное, прозвучал именно тогда. Это было в конце декабря 2021‐го, на пороге стоял новый 2022 год. Я позвонила в прямой эфир «Радио-Комета Донецк». Мы дружим с ведущей одного из проектов этого радио. Поздравила дончан с наступающим Новым годом и попросила поставить песню группы «Дискотека Авария» «С Новым годом». Когда зазвучала песня, я поняла, что поставили не «Дискотеку Авария». Из динамиков звучала песня Сергея Борисовича Кузнецова «Новый год»! Конечно, я обрадовалась и этой песне. И, как сейчас понимаю, перепутали песни неслучайно. Видимо, 2021 год шептал о грядущих изменениях в моей жизни и предсказывал знакомство с легендарным поэтом-композитором Сергеем Кузнецовым. Но пойму я это значительно позже. А сегодня…

Три месяца назад как гром среди ясного неба пришло трагическое известие. В ночь на 23 июня 2022 года от сердечного приступа ушел из жизни певец, поэт-композитор, любимец миллионов, легендарный Юрий Шатунов. Эта весть ввергла в шок как армию его поклонников, так и тех, кто хоть мало-мальски был знаком с его творчеством. Сначала было недоверие новостным лентам: «Это фейк, это не может быть правдой!» А потом осознание: ЕГО больше нет, разбитые сердца, нестерпимая боль, удушающие слезы. И прощание… Такого потока людей Троекуровское кладбище не видело давно, и такого количества белых роз тоже. Их в этот день в Москве просто не осталось. Свыше 17 тысяч человек пришли проститься с народным любимцем. Стояли часами на тридцатиградусной жаре под палящими лучами солнца, чтобы отдать последнюю дань поистине народному артисту, ставшему для многих родным человеком, своим Юрочкой. Скорбь людей и горечь утраты не знала границ. И тут появляется ОН. Человек, для которого уход Юры – удар, огромная личная потеря. Человек, который создал этот образ сначала у себя в сердце, потом очень долго его искал, а когда нашел, вложил в него самое дорогое, что было у него, – душу и песни. Эти два человека, которые стали частицами друг друга, отныне оказались в параллельных мирах. Вот он подходит к гробу, который буквально утопает в белых розах, и, словно, не веря своим глазам, вглядывается в него. Взгляд потухший, полный горя, отчаяния, потерянности и боли, словно говорит: Ты что, Василич, вставай!!!

Потом еще какое-то время провел с самым родным Юркой. На прощание, в последний раз коснулся губами его холодного лба… и теперь, уже с вечной дырой в сердце, кровоточащей раной, тихой походкой на ватных ногах покинул зал… Сергей Борисович Кузнецов…

По пути к ожидающему его автомобилю до него доносились «Белые розы», которыми поклонники провожали Юру Шатунова в последний путь.

И уже садясь в автомобиль, Маэстро услышал громкие овации в свой адрес: «Кузя! Спасибо за Юру! Спасибо за песни! Спасибо! Спасибо! Спасибо!»

Этот полный страдания и оборванных надежд взгляд еще долго стоял перед моими глазами, отзываясь в сердце жуткой болью.

А потом появился чат в Telegram «Тимур и его Команда. Поддержим Сергея Кузнецова», Тимуром которого стала я. Именно в этом чате я предложила идею издать одну из документальных повестей Сергея Кузнецова. Идея была поддержана моей командой. У этого проекта было две цели. Донести до Сергея Борисовича слова поддержки, признательности, благодарности от поклонников. Чтобы он понял, что не остался один на один со своим горем, что рядом с ним теперь миллионная армия их с Юрой поклонников, и, конечно же, монетизировать тираж в пользу Сергея. Все это предполагалось сделать внутри чата из 70 человек.

Теперь идею оставалось согласовать с самим автором. До этого момента мы с Сергеем Борисовичем уже неоднократно общались по телефону. Первые два разговора меня просто трясло как липку. Он мне казался очень немногословным и серьезным. Я боялась что-то сказать не так. Наскоро поздоровавшись, приступала к решению назревших вопросов. В основном они касались лекарств для него и его мамы и доставки продуктов. Боясь надоесть разговором, завершала его как можно быстрее. Дальше все пошло легче, мы привыкли друг к другу, и Кузнецов стал как будто разговорчивее. И мы уже успели перейти на «ты» и довольно просто общались. И этот «переход» я запомню на всю жизнь. Это был наш четвертый или пятый разговор по телефону. Звоню, как обычно, в предыдущие разы:

– Сергей Борисович, здравствуйте, это Ландыш.

– Привет, Ландыш, а зовут тебя как? Ландыш – это НИК, как я понимаю, а по паспорту?

– Ландыш – так и есть!

– Так и зовут?

– Ну, да, – отвечаю я и слышу в ответ:

– Них@я себе…

Но каким тоном это было произнесено!!!

Потом какое-то время объясняю, что маме нравился цветок и в честь него она меня так назвала. Посмеялись. А я снова продолжила:

– Сергей Борисович, вы…

Он меня прерывает на полуслове:

– Что ты мне все выкаешь, давай на «ты»!

– Сергей Борисович, неудобно мне.

– Зато мне так удобно, – говорит он.

– Ну «ты» так «ты», Сергей Борисович, а ты можешь сказать…

– Какой я тебе Сергей Борисович! Я Кузя, зови меня просто Кузей.

– Какой же ты Кузя, не могу я так!!!

– Зато мне так привычней! Все близкие меня ТАК зовут. Так или никак…

– Ну, ок. Кузя! – сдалась я.

И вот набираю ему, чтобы поделиться мыслью об издании книги. Обрадовался, а выбор его пал на повесть «Моя история». Я попросила собрать фото и возможные наработки и оформить тот материал, который у него уже есть. На что он ответил:

– Фото и материал я тебе вышлю, расставь как чувствуешь, ты справишься.

Я с удивлением:

– Кузя, это же твоя книга, и тебе виднее, куда и что подойдет!

– Справишься. Я тебе доверяю.

Вот так и появилось в моей жизни это новое, ответственное занятие. По ходу работы над книгой к самой повести добавились отзывы и пожелания поклонниц Сергею Борисовичу, его стихи и многое другое. Как говорится, «аппетит приходит во время еды».

По мере готовности книги в «Тимуре» все чаще стали раздаваться призывы поделиться информацией о книге «Моя история» и с другими чатами. Там ведь тоже могут захотеть такую!

Таким образом, благодаря моим «Тимуровцам» вести о ней разошлись по социальным сетям, и стали прилетать заявки на книгу. Когда она была почти готова, я позвонила Сергею Борисовичу и попросила его оформить авторство. У книги должен быть автор!

Далее встал вопрос о ее печати. Поиск типографии не занял много времени. Выбор пал на «Перо», «Перышко», как ласково я ее называю. Поскольку книжный путь я проходила впервые, руководитель типографии сориентировала меня в верстке и объяснила, как подготовить ее к печати. Книга печаталась на средства поклонников, преимущественно «Тимуровцев». Каждый перечислял чуть больше положенного, собрали на дополнительный тираж, но лишних денег на оплату верстки не было. Пришлось все делать самой. Как научили, так и смогла. И вот, когда книгу стала сдавать в печать, в редакции задали вопрос:

«Оформлено ли на нее авторство? Это будет подарочная или полноценная книга, со всеми вытекающими моментами?» Мне объяснили некие тонкости книжного дела.

Поскольку я человек очень далекий от этого, решила позвонить Кузнецову и уточнить у него и про авторство, и про статус книги. На песни авторство оформлял и про книги, наверное, знает:

– Кузя, мы книгу оформляем через торговую палату, с авторством и всеми делами? – спрашиваю я.

– Ну, конечно, пусть уж все будет как положено, – отвечает он.

– А ты авторство на книгу оформил? – уточняю я у него, возвращаясь к уже ранее состоявшемуся разговору.

– Оно будет двойное, ведь книга только частично моя. И там есть текст от твоего имени, и это твой труд. Так будет честно.

Начинаю уговаривать, убеждать, что это его история.

– Нет, вдвоем, по-другому не получится, – говорит он. К тому же там есть текст от второго лица, а значит, я не могу быть единственным автором. Так нельзя!

Ну нельзя так нельзя.

– Тогда на обложке будешь только ты, а себя я запишу маленькими буквами, где выходные данные, хорошо?

– Нет! Где я, там и ты! Или так, или никак, – отрезает он. А как никак-то, если уже забронировано порядка 200 книг?! Люди ее ждут!

Позвонила в типографию, и процесс пошел. Пока печаталась книга, все чаще стали прилетать вопросы о возможности автографа Сергея Кузнецова. Он, конечно, очень удивлялся тому, зачем кому-то важна его подпись, но обещал подумать.

А тем временем в «Тимуре» все чаще стал подниматься вопрос о возможности подлечить Сергея Борисовича. Ведь XXI век на дворе. Возможно, есть уже новые методы лечения цирроза печени, которым, по словам самого Сергея, он страдал. Не всю же жизнь ему на «Гептрале» сидеть. Да и не помешало бы провести ему полное обследование, показать его хорошим врачам и хорошенько его пролечить. Маэстро должен жить! Жить и за себя, и за Юру.

Ведь он единственный и родной из «Ласкового мая» остался у поклонников творческого тандема после безвременного ухода Юры Шатунова. Решение единогласно было принято, осталось только озвучить его Сергею. Конечно, он очень долго сопротивлялся, не понимал, для чего это нам было нужно. Но под моим натиском сдался. У меня оставалось совсем мало времени до поездки. Нужно было с чего-то начать. Начала со знакомого врача гастроэнтеролога, который подсказал, какие анализы нужно сделать и какие обследования провести для ясности состояния его здоровья. Понятно, что речи о том, что Сергей сам пойдет в больницу сдавать анализы, и быть не могло, так как полным ходом шла подготовка к концерту, и времени у него не было совсем и, как мне кажется, желания особого тоже. Нашла выездную лабораторию.

Согласовали с Сергеем дату приезда лаборантов – 17 сентября.

И вот, долгожданный звонок из типографии. 13 сентября книга увидела свет и ожидала своего часа встречи с Маэстро. На радость поклонникам, Сергей Борисович согласился подписать каждую книгу! Приезжаю в типографию за книгами. Мне выдают 47 пачек, почти по три килограмма каждая.

Вызываю такси. Сотрудники типографии и таксист помогают их загрузить в багажник машины. Уже подъезжая домой, понимаю, что до девятого этажа книги мне придется тащить самой. Это, на минуточку, 141 килограмм мне нужно пропустить через свои руки. Хоть плачь! Таксист максимум их оставит на тротуаре. И тут мысленно обращаюсь к Юре:

– Ну, Юра, вся надежда на тебя! Помочь больше некому. Облегчи мне, пожалуйста, эту задачу! Машина подъезжает к подъезду. Таксист стопку за стопкой начинает выкладывать книги на тротуар у самой проезжей части дороги. Я закрепляю входную дверь в подъезд и начинаю таскать по три пачки (чтобы уж быстрей) к лифту. Сделала таким образом две ходки. На третьей в дверях подъезда появляется молодой человек и говорит:

– Вам помочь?

– Было бы хорошо, – радостно отзываюсь я.

Парень просит меня подержать двери и сам начинает носить книги сразу в лифт. Загрузил. Доехали до моего девятого этажа. «Помощник от Юры» перетаскал книги и ко мне в квартиру. Оказалось, парнишка шел делать ремонт к моим соседям по этажу. От денег за помощь отказался, но в благодарность получил книгу «Моя история». Очень обрадовался. А я мысленно поблагодарила Юру за помощь. Но как такое возможно, не понимаю до сих пор! Ну вот, книги дома, осталось отправить их в Оренбург для подписи Кузнецову.

До поездки остается две недели. Все оставшееся время с Сергеем занимаемся обсуждением нашей будущей, уже второй книги, которую было решено написать по просьбе поклонников. Ее наполнением, поиском фотографий.

Ну и, конечно же, моральной подготовкой Маэстро к его медосмотру. 16 сентября, за день до предполагаемых анализов, раздается звонок от Сергея, где он очень взволнованным голосом говорит:

– Лана, отменяй выездную лабораторию, анализы.

Завтра в студии работаем с 8 часов.

Меня дома не будет.

– Кузя, о чем ты говоришь, речь о твоем здоровье! Значит, поедешь чуть позже.

– Лана, у нас серьезная запись.

Я знаю, насколько важны ему эти выезды в студию, записи. Как-то в разговоре с ним он сказал: «Мы не работали (примечание автора: имеется в виду концерт) 15 лет! Очень много надо записать, успеть. Много работы».

Лихорадочно соображаю, что можно сделать в данной ситуации. Обследовать его нужно в любом случае!

– Кузя, а скажи, пожалуйста, по какому адресу находится твоя студия? – спрашиваю я.

Он называет адрес и замолкает…

– Отлично, – говорю я, – тогда лаборатория приедет к тебе в студию! Есть кому дверь открыть?

– Есть, – с удивлением в голосе говорит он.

– Вот и хорошо, – резюмирую я, – о времени сообщу позже.

Завершаю разговор. Сердце бешено колотится. Очень тревожно за завтрашний день. Только бы все срослось!

Утро следующего дня началось со звонка лаборантов, которые сообщили, что им не открывают дверь. И не отвечают на звонки. Спросонок еле сообразила, о чем идет речь. «Это еще что за…» – пронеслось у меня в голове, а лаборантов попросила не уходить и дождаться моего звонка. Начинаю дозваниваться до Кузи. На звонки не отвечает. Мысли начинают скакать с бешеной скоростью, строя разные догадки. А за дверями Кузиной студии в ожидании стоят лаборанты. Как же быть?! Делаю очередную попытку дозвониться:

– Да, Лана, привет! – слышу в трубке голос Сергея.

– Кузя, привет! Ты чего на звонки не отвечаешь? Там лаборатория за дверью ждет уже минут 15.

– Я не слышал, была запись. Сейчас открою, – отвечает Сергей.

– Ну, с добрым утром, Лана, – приветствую я себя после окончания разговора и с тревогой смотрю на телефон. Минут через 20 раздается звонок, и голос лаборанта сообщает, что все анализы взяты. «Ну, слава Богу, – выдыхаю я, – часть дела сделана», – и иду на кухню, ставлю чайник.

Осталось дождаться результатов. Только бы все нормально, только бы ничего страшного!!!

Но первые же результаты анализов стали тревожным звонком. Понадобились срочная консультация с врачами и дополнительные анализы. И все по второму кругу. На этот раз все обошлось без эксцессов, и анализы благополучно были взяты. Тягостное ожидание результатов анализов, в том числе на онкомаркеры. Все исследования были отправлены гематологу-онкологу, который назначил дополнительное обследование. Прогнозы были неутешительными. В больницу Кузя идти отказывался, говорил, что ему некогда этим заниматься, надо готовиться к концертам. Если и пойдет, то только после их завершения.

Общаясь с ним по скайпу, я не раз поднимала разговор о том, что ему в больницу надо «еще вчера». А он только смотрел на меня и говорил:

– Лана, зачем тебе это надо? Мне на кладбище уже прогулы ставят!

– Кузя, ты чего? Тебе еще жить и жить, и за себя, и за Юру. Не говори так, пожалуйста. Мы хотим, чтобы ты жил! – парировала я.

– А я не хочу, я устал, – сказал он, но в глазах мелькнула какая-то надежда.

После долгих уговоров он наконец-то сдался и пообещал, что, когда я приеду, мы вместе пройдем обследования, которые ему необходимы. Ну слава Богу! Я сжала кулачки и, как мантру, шептала: «Только бы пошел, только бы успеть, только бы не поздно…»

Далее дня два занималась тем, чтобы найти хорошую платную клинику в Оренбурге для прохождения всех обследований и врачей одним днем. Предстояло пройти четыре обследования и трех врачей разных специальностей. Еще один день предстояло выделить на прохождение КТ. Вроде все срослось. С Сергеем тоже удалось согласовать время между работой над нашей второй книгой и работой в студии. Осталось только все это осуществить. Тем временем настал день отправки книг в Оренбург, на подпись к Маэстро. Весь тираж поехал в студию на Туркестанской, чтобы оказаться в руках их автора Сергея Борисовича Кузнецова. До моего вылета на встречу к Маэстро оставалось четыре дня.

«Дамы и господа! Наш самолет приступает к снижению. Просьба пристегнуть ремни безопасности», – голос стюардессы вернул меня на борт. Самолет плавно совершал посадку в аэропорту «Оренбург».

Выйдя на трап, я вдохнула теплый сентябрьский воздух. Ветер шаловливо растрепал мои волосы. По телу пробежала дрожь, несмотря на очень теплую погоду. Но я знала, причина этого озноба вовсе не игривый ветерок, а жуткое волнение. И есть отчего. Ведь по ту сторону взлетной полосы меня ожидал основатель когда-то мегапопулярной группы «Ласковый Май», автор моих любимых «Белых роз» и «Падают листья», моего любимого «INTRO-Неизбежность» и «Пятого измерения» поэт-композитор Сергей Борисович Кузнецов. С некоторых пор он стал для меня просто Кузей, обычным человеком со своими маленькими радостями от работы в студии и подготовке к предстоящим концертам, со своими, как и у всех у нас, проблемами и заботами, со своими надеждами. Но мысль о масштабах его личности и о предстоящем личном знакомстве кидала меня в нервную дрожь. Как и принято в таких случаях, считаю до десяти, подавляю волнение и спускаюсь по трапу. Вперед, на встречу с Кузнецовым.

В одной руке чемодан, набитый подарками от поклонниц, в другой – охапка белых роз. Куда же без них? Выхожу из аэропорта и ищу глазами знакомое лицо.

А вот и он! В темной курточке нараспашку, знаменитых брюках в клетку и своей любимой бейсболке, когда-то подаренной Семеном Розовым.

Стоит, улыбается:

– Ну, привет, Ланочка, катастрофы не случилось? – приветствует меня Маэстро. Это его любимая фраза для авиаприбывших.

– Привет, Кузявочка, твоими молитвами нет, – отшучиваюсь я и крепко обнимаю Кузнецова, словно пытаясь впитать в себя все тепло «Ласкового мая».

– Кузявочка… меня так Василич называл, а цветы мне? – улыбаясь, спрашивает он.

– Как же без белых роз к тебе можно было приехать! Это от твоих многочисленных поклонниц с благодарностью и любовью! – говорю – и еще кое-что просили меня сделать, можно?

Маэстро снова улыбается. Включаю камеру телефона, прошу Сергея Борисовича передать привет и, исполняя просьбу поклонников, крепко обнимаю его и целую. То ли смущенный таким вниманием, то ли еще чем, Маэстро замирает с букетом белых роз в руках и какое-то время смотрит на меня, не отводя глаз. Лицо расплывается в довольной улыбке. Вывести Сергея Борисовича из оцепенения вызывается человек, с которым он приехал меня встречать. Подходит Юра Плотников, солист «Студии Сергея Кузнецова», а также его большой друг.

– Друг, телохранитель, продюсер, все в одном лице, – смеясь, представился сам Юра. Юра переводит свой взгляд то на меня, то на Кузю и наконец говорит:

– Кузя, Лана, садитесь в машину, ехать пора, – открывает дверцу, и мы размещаемся на заднем сиденье автомобиля.

Дорога до Оренбурга заняла минут 30–35. Едем по ярко освещенным улицам. Старинные дома свидетельствуют о вековой истории города. Я очень люблю такие места, наслаждаюсь поездкой. Несмотря на довольно позднее время, телефон Кузи не умолкает.

– Смольный отдыхает, – констатирую я. – Кузя, а в каком районе ты живешь, всегда там жил?

– Когда-то мы с мамой жили в Степном поселке (это окраина Оренбурга). Много лет мама стояла в очереди на квартиру. Дождались хорошую квартиру на девятом этаже нового дома.

Ой, как я был рад девятому этажу и близости крыши, все свободное время я там проводил. Это было моим любимым местом. Там очень хорошо. Днем ты прямо у синего неба, тучек или у дождиков, а ночью на тебя падают звезды. Да и видишь ты, казалось, больше, чем все, и знаешь (помните песню «На крыше» в исполнении Юры Шатунова? – Прим. автора). Сейчас живу на «Маяке». Не центр, конечно, но мне нравится.

А шедевры свои где писал?

– А это не здесь, это на Нагорной, 14а, недалеко отсюда. Тоже на Маяке.

Подъезжаем к обычной десятиэтажке на окраине города. Вокруг в основном небольшие частные домики.

– Ну, выходи, приехали, – говорит Сергей Борисович. Юра открывает дверцу. Достает мой тяжеленный чемодан с подарками.

– Как же ты это довезла-то? – спрашивает Плотников и, не дожидаясь ответа, уносит чемодан. Уже по пути к подъезду Маэстро показывает рукой куда-то вправо:

– Посмотри, Лана, вон там, минут пять по прямой пешком, «Дом Детства», где жил Василич. Совсем рядом. Сейчас уже темно, но завтра обязательно увидишь. Я там бывал почти каждый день.

За разговором дошли до лифта и поднялись на восьмой этаж. Просторный тамбур на две квартиры. Одна дверь приоткрыта. Нас уже ждут. Встречает мама Сергея Борисовича, Валентина Алексеевна: маленького росточка, очень хрупкая на вид, с необыкновенно красивыми голубыми глазами. Во взгляде чувствуются твердость характера и властность. Сразу же показывает мне мою комнату и предлагает чувствовать себя как дома. Приглашает на кухню поужинать: «Открывай холодильник, все, что хочешь, бери, ешь».

Но на эмоциях есть совсем не хочется, – вежливо отказываюсь и иду в комнату. Располагаюсь. Через несколько минут ко мне заходит Сергей Борисович. Я в это время, уже освоившись, с любопытством разглядываю комнату. Скромная, но просторная, все необходимое есть, и при этом ничего лишнего. На стене висит до боли знакомая фотография в рамке. Кузя, перехватив мой взгляд, говорит:

– Поклонники подарили, на концерте 15 февраля.

– Кузя, а кем был для тебя Юрка, ведь не просто коллегой по цеху, вокалистом?

Сергей Борисович сел на кресло, закурил сигарету. Я тихонько подсела рядом. С минуту промолчал:

– Нет, конечно! Василич был для меня родным человеком, Лана, он был мне как сын. Ведь когда мы с ним познакомились, ему всего-то было 13, а мне 22. Это было в ноябре 1986 года. В интернате я работал руководителем кружка художественной самодеятельности с 1984 года. Писал песни, вернее, они писались. И уже давно искал себе вокалиста.

Я точно знал, какой это должен быть солист. Он должен быть другой, не такой, как все. Начал искать такого в оренбургском интернате № 2. Я же в нем работал перед армией. И с бывшим директором закупили тогда аппаратуру на 20 000 рублей, по тем временам неплохую: синтезатор «Электроника‐003» и кое-что еще – можно было работать.

Я уже тогда мечтал создать музыкальный коллектив. Но пришла повестка в армию, и не случилось.

Из воспоминаний Рафаэля Исангулова

Изначально, когда не было Шатунова, Кузя готовил меня в солисты своей группы. Но в моей жизни появился футбол, и он был на первом месте. И вот тогда он мне говорил: «Когда-нибудь, Раф, мы с тобой будем известными». Я ему тогда ответил: «Ты что, Кузя, ты в своем уме, какой нафиг известным быть». А он сказал:

«Просто надо заниматься. Когда-нибудь у нас получится». По его просьбе меня зачислили в музыкальную группу на класс фортепиано. И не родители платили за меня в музыкальной школе, там что-то около семи рублей в месяц, а Кузя из своего заработка за меня платил. Это было в 1983–1984 г. Я целый год ходил в музыкальную школу, и за один год я прошел трехлетнюю программу. Кузя и сам дополнительно со мной занимался, он мне пальцы ставил, многое объяснял. Я был ленивым. Нужно было учить ноты, но я по жизни ничего учить не люблю. Но у меня был и есть абсолютный слух. Я на занятиях то, что мне преподаватель показывал, запоминал на слух. У меня дома не было фортепиано, надо же было еще дома заниматься. Кузя говорил: «Приходи ко мне». И я приходил к нему. Мы жили в соседних подъездах. Но, помимо этого, у меня был футбол. Игры, тренировки. И я иногда не ходил в музыкальную школу, Кузя меня ругал. Я все равно как-то занимался потихоньку. Технику какую-то приобрел и играл на инструменте.

Он тогда работал киномехаником в доме отдыха. И вот там мы собрали первую группу. Правда инструментов нам не хватало. Но мы что-то там играли, пытались. Потом в 1984 году Кузя ушел в армию. Прошло полтора года (через полгода он должен был уже вернуться) я ушел в армию. И в это время мы с ним уже только переписывались.»

По возвращении, в мае 1986 года, устроился в Оренбургский дом отдыха, проработал все лето. Но его закрыли на ремонт, и я решил вернуться в детдом. Все еще мечтал о создании своей группы и уже знал, какой она должна быть.

К тому же у меня уже были написанные в армии песни («Вечер холодной зимы», «Встречи», «Старый лес» и др.), и я потихоньку доводил их до ума. И солистом у меня будет только пацаненок, и он должен быть не таким, как все.

Я знал, как он должен выглядеть, какими чертами характера обладать, какой у него должен быть голос, слух и как он должен петь! Очень много ребятни прослушал. Да, были с голосами, и со слухом, и с характером, и даже с харизмой, но все не то.

Ох@еть, столько народу я переслушал, а нужного нет, но я точно знал: я его найду!

Друзья, видевшие бесконечную череду прослушиваний, оканчивавшихся ничем, советовали отказаться от этой идеи найти пацана. Им казалось, что со взрослыми будет работать легче и толку будет больше. Но нет, что-то меня двигало вперед, и я знал, что встреча с пацаном не за горами.

И в предчувствии чего-то, что вот-вот должно произойти, я ловил себя на размышлениях: «Ну что, авантюрист, начинается новый виток в твоей 21‐летней жизни. Значит, все-таки решил своего добиться? Ну-ну… Дерзай. А я наперед знаю, что ждет тебя дальше… Найдешь ты наконец-то этого пацана, которого так долго ищешь. Обязательно найдешь! Напишешь ты для него такие песни, которые никогда не пели в тринадцать лет мальчишки (на концертах, по крайней мере). Будет у тебя куча проблем и немного счастья из-за всего этого. Чем это обернется? После поймешь…

А все-таки, зачем тебе это? Крутишь кино, занимаешься чем попало со своими этими… Пьешь иногда водку в своей киноаппаратной… Ну а чего ты в музыку-то лезешь? Из училища ушел, бросил – не понравилось. Пробуешь что-то писать уже который год… Ну и что получается? Так себе… Дело твое, конечно, но я бы на твоем месте не ходила бы ни в какой интернат, не выпрашивала бы денег на инструменты, не искала бы Его… Жил бы тихой мирной жизнью «неудавшегося музыканта». Пацанов-то, их вон сколько!!! Выбирай и занимайся с ними музыкой… Да ладно, не обижайся! Шучу. Просто непонятны мне твои стремления… Жил бы без проблем. Работа, зарплата приличная, друзей вокруг тебя – тучи… Нравится твоим пацанам твоя музыка – вот и играл бы им. Нет же! ВСЕ бросил! Захотелось тебе сделать из детдомовца «звезду»! Делай …, и я сделаю!!!»

Если я что-то задумал, то обязательно дойду до конца.

Как-то ко мне заглянул Славка Пономарев. Он приехал сюда вместе с Тазикеновой. Слава – воспитанник Акбулакского детского дома. После окончания десятилетки он остался работать в детдоме кочегаром. Это была не работа его мечты, и он с радостью принял Тазикеновское предложение поехать в Оренбург вместе с ней. Здесь Слава устроился руководителем интернатского технического кружка. Пока Пономарев был занят картингами, ему было не до чего вообще, в том числе и до музыки. Но когда дела в техническом кружке пошли нормально, Слава заглянул в мою импровизированную студию. По натуре он был музыкантом, вернее, как и я, – любителем музыки. Виртуозно владел гитарой.

Мы сдружились, вместе восстанавливали уже раздолбанные в мое отсутствие инструменты. Как-то в один из вечеров мы со Славкой слушали шум ливня и размышляли над вечным «что делать?» И вот с этого-то все и началось. Он вдруг сказал: «Слушай, Кузь, мальчишка есть, Тазикеновский. Как поет, не знаю, но слух обалденный… Юрка Шатунов. Прослушай-ка ты его». Я, долго не думая, сказал: «Давай, поехали!» Мы сели в машину и погнали за пацаном.»

Из воспоминаний Марины Обрест:

«В то время моя мама работала в Акбулакском детском доме и меня постоянно брала с собой. Поэтому я знала всех воспитанников, со многими из них дружила. Тогда мне было лет 10–11. В ноябре 1985 г. в детдоме появился новенький мальчик 12–13 лет. Очень добрый, безобидный, ничем особенным среди других не выделялся. Юрка Шатунов. Учился он плохо, но принимал активное участие в жизни школы. Валентина Николаевна Тазикенова, директор, его конкретно взяла под свое крыло, практически заменив ему маму, которая умерла, и родственники определили его в интернат».

В интернат Юру определила его родная тетя Любовь Гавриловна, которая после смерти его мамы, Веры Гавриловны, стала его опекуном.

Уже до этого момента будущая звезда познала немало тягот этой жизни.

Сохранился рассказ бабушки Юры, Екатерины Ивановны (она ушла из жизни в 2002 г.), мамы Любови Гавриловны, изданию «МедиаКорСеть»* (Вика Зверева, Ашир Мурадов, Марат Амирханов «МедиаКорСеть» от 03.07.2007), в котором она рассказала о жизни Юры до интерната. Из пяти детей Екатерины Ивановны, проживавшей в деревне Савельевка, в живых осталось трое. Дочь Люба оказалась в Tюльгане. Валя – в Комсомольске. Сама Екaтepинa Ивановнa доживала свой век в деревне Старая Отрада у дочери Нины.

Из воспоминаний Екатерины Ивановны:

«Его воспитывала я. Постоянно отирался здесь (деревня Старая Отрада). Когда Верка-то Юрку народила, мужик ейный потребовал, чтобы выкинула она сына. Верка не согласилась и от Васьки, так, по-моему, его звали, ушла. Вышла за другого. Пили они много, оттого-то она и померла. Мужик не работал, а что иногда накалымит, тут же они и пропивали. Одну картошку ели, даже хлеба не на что было купить. Ну и новый мужик особо Юрку не жаловал, и здесь он лишним оказался. Поэтому приходил всегда ко мне, со мною был. А зять его в детдом отправил еще при живой матери. Но он там ни фига не учился, а только пел. А потом у нас слух прошел, будто Юрку в детдоме убили. Я собралась к нему и в Оренбург поехала. А Юрку тогда только туда привезли. Оказалось, что он живой, просто сбегал оттуда. Я ему гостинцев тогда привезла, он так рад был.

После смерти матери, многое Юра стал в себе держать, не больно-то говорил кому, что y него в душе творится. Когда ему, может, и плохо бывало. Kто знает. Бывало, что и плакал. Представьте – родственников много, a близкого человека рядом нет – очень тяжело для ребенка. Maть-тo его Bepa рано померла – сердце отказало, когда Юрке восемь лет было всего. А отец их бросил, когда мальчику еще и трех не исполнилось. Поэтому Юрка фамилию матери и носит.

Как сложилась судьба Юры дальше, на одном из каналов центрального телевидения рассказала Любовь Гавриловна:

«У меня было двое детей, дочери Татьяна и Наталья. Одной было 1,5 года, когда родилась вторая дочь. Мама болела у него сильно, и он в Кумертау учился, в интернате (от автора: именно в это время у Юры умерла мама). Когда умерла Вера, Юра пошел в семью к отцу Василию Клименко, он жил там же в Кумертау. Нашел отца, попросился, чтоб он взял его к себе. Но отец сказал, что у меня другая семья, ты мне не нужен здесь. После интерната я взяла опекунство и забрала его к себе. Дальше у меня случилась беда. Муж сделал аварию и его посадили. У меня остались на руках двое маленьких детей, и Юра был на опекунстве. Мне было тяжело в то время за ними за всеми смотреть. Год Юра прожил с нами, ему тогда было 12 лет.

Он не всегда был послушным ребенком, иногда не слушался. Но это не было причиной сдачи его в детский дом. У меня не было средств, возможности оставить его. В то время были детские 35 рублей, и пенсия 20 рублей.

Получилось так, что я уже перестала справляться с ним и он уже начал убегать из дома. И я пошла в отдел по опекунству и объяснила ситуацию. И предложила отправить его в интернат, так как, когда мама болела у него, он жил в интернате. Я подумала, что он, наверное, больше привык там, в семье моей ему может не нравится. После он начал петь, приезжал к нам, но, думаю, возвращаться к нам он уже не хотел. Сергей Кузнецов к нам несколько раз приезжал с Юрой и сказал, что он у вас будет артистом.

Из воспоминаний Марины Обрест:

«Юра как-то сразу прибился к ребятам, которые в группе, образованной Славой Понамаревым, занимались музыкой. В группу входили Саша Прико и Игорь Игошин. Впервые как солиста я Юру услышала на смотре революционной песни. После окончания конкурса на сцену вышли Саша Прико и Шатунов с гитарой в руках.

Юра спел песню Игоря Николаева “Старая мельница”. Песня зашла на ура. Им аплодировали стоя, а когда ребята стали уходить, мы за ними бежали и просили, чтоб они спели еще.

Как-то в конце октября или начале ноября 1986 г. Тазикенова собрала всех детей на “линейке” и сообщила, что ее переводят в Оренбург, в интернат № 2, и что хотела бы взять с собой старших детей для установки дисциплины. Шаг вперед сделали Алексей Андриевских и Слава Понамарев.

Спустя несколько дней после отъезда Тазикеновой с ребятами в Оренбург мы узнали, что Юрка сбежал к Валентине Николаевне.

Как-то Славка мне рассказывал, что это он познакомил Юрку с Сергеем Кузнецовым, руководителем кружка художественной самодеятельности при интернате, и там они все вместе занимались музыкой».

Прошло еще какое-то время. В интернат приехали Сергей Кузнецов с Аркадием. Они хотели забрать Сашу Прико и Игоря Игошина в Москву для создания группы. Им дали отказ. Тогда они их просто-напросто забрали без разрешения. Конечно после все это уладили, но директор интерната был уволен.

Сергей на какое-то время задумался, потом улыбнулся и продолжил:

– Когда впервые увидел Юрку в Акбулаке, он был весь гря-я-язный такой, пропахший табаком!

– Привет, – говорю. – Кузя.

– Привет. Юра. А курить есть?

– Есть, конечно. Покурил.

Вернувшись в Оренбург, я отправил его в душ. Он помылся и потом пришел ко мне, сел. Покормил я его. Уже после говорю: «Бери гитару, – он взял. – Что ты можешь?»

Он говорит: «Да я могу то, что захочешь». Говорю ему: «Ну спой что-нибудь». И он запел «На маленьком плоту…»

Совершенно неповторимый, уникальный вокал. Юрка полностью погрузился в песню и словно ее проживал. Невероятная харизма, и характер чувствовался. Какая-то фишечка во всем этом была! И тут я понял, что это тот самый пацан, которого я так долго искал в отношении вокала!!! Я его слушал и ох@евал! Это тот, кто мне нужен!!! Я радостный ему сказал: «Ну, хочешь ты или не хочешь, но тебе придется стать звездой».

Я еще тогда сел за «Электронику», сыграл ему мелодию песни «Вечер холодной зимы» и написал на маленьком кусочке бумаги ее слова. Сказал ему: «У меня кое-что есть. Давай попробуем».

Юра взял листок. Как-то неуклюже подошел к инструменту. Я начал играть мелодию, и Юра стал петь, правда, отставая от музыки, так как разбирал мои каракули:

Вот так и начали работать. В этот зимний вечер Юра Шатунов впервые спел мою песню. В душе все ликовало, клокотало:

– Вот видишь! Нашел же ведь! Теперь работай над ним – время дорого сейчас для вас обоих стоит!»

Из воспоминаний Рафаэля Исангулова:

«Кузя мне писал, что работает в интернате с ребятами, занимается с ними музыкой. И уже практически перед моим дембелем, написал:

“Меня познакомили с парнем, феноменальный парень, феноменальный!!! Поет так классно, офигенно!!! Я нашел то, что всю жизнь искал. Правда, совсем юный, да еще и интернатовский. Он очень тяжелый по характеру. Разгильдяй, такой же, как ты, только повернут не на футболе, а на хоккее. За что мне такое? То одного нашел футболиста, а этот хоккеист. И мы с ним занимаемся. Я с ним борюсь”. Юрку он очень любил».

– Кузя, а как Юра отреагировал на твои слова, что ему придется стать «звездой»? Он понимал, что такое «звезда», что это ему вообще сулит?

– Да никак, ему в это время было как-то все равно. Значение слово «звезда» он не понимал.

Из воспоминаний Рафаэля Исангулова:

«Я когда-то с Юрой этой тему обсуждал, много-много лет тому назад, когда мы все были еще в «Ласковом мае». Он был еще совсем пацаном лет 15–16. Был тур. Мы то ли в поезде ехали, то ли в автобусе переезд был из города в город. Сказал, что, когда услышал от Кузи: “Хочешь ты этого или не хочешь, но тебе придется стать «звездой»”, я подумал просто, что он выпил или под каким-то кайфом. И сказал:

«Ты что, с ума, что ли, Кузя? Какой-то хер без соли доедаем, денег на двоих два рубля. Сидим два нищеброда, а ты говоришь, какой-то звездой быть. Ни у тебя денег нет, ни у меня. Как мы можем быть звездами? Давай хотя бы по Оренбургу будем ездить, хоть какие-то деньги зарабатывать».

И он тогда так хорошо сакцентировал. Шатунов не сказал, что ОН стал звездой. А как-то так выкрутился… Говорит:

«Смотри, Раф, а ведь он был прав! Мы ведь известная группа, смотри, на нас сколько народу ходит. Кузя был прав! А я тогда не понимал, думал, что он несет какую-то чушь».

Наш разговор прервал звонок в скайп. Очередной поклонник пытался испытать свое счастье и надеялся на разговор с Сергеем Борисовичем, а он уже погрузился в воспоминания далеких прошлых лет.

– Все утро следующего дня пребывал в хорошем настроении. Я нашел того, кого искал, и успевал сделать праздничную программу к Новому году. Прихожу в интернат. Встречает меня Славка Пономарев:

– Шатунов сбежал…

– Куда?

– Наверное, в Тюльган, там тетка его живет.

Юрки в интернате недели две не было. Я, конечно, не сомневался, что он вернется в Оренбургский интернат, поскольку в Акбулакском детдоме его обижали, это было последним местом, куда бы он хотел вернуться. К тому же здесь была Тазикенова. Валентина Николаевна Юрку с радостью взяла в интернат, оформила, как положено по закону, в наш детский дом. Ведь Юрка ранее был ее воспитанником в Акбулакском детском доме и был очень к ней привязан. Но ее перевели директором в «Дом детства» в Оренбурге. И Шатунов очень переживал ее уход. И вот теперь Василич снова был с ней. А у меня стали возникать смутные сомнения: а хочет ли он вообще петь и заниматься музыкой? Со временем это подозрение, к сожалению, подтвердилось.

После возвращения Юрки в интернат он познакомился с одноклассниками, началось обучение…

Из воспоминаний Сергея Серкова:

«Моей мамы почти никогда не было дома, зависала с подругами, Отца время от времени сажали в тюрьму за мелкое воровство. Бабушка была уже старая, ей со мной было сложно, и она меня сдала в 4‐й интернат в Оренбурге. Первые два класса я проучился там, потом год в нормальной школе, но за хулиганство меня оттуда отчислили. Я снова оказался в интернате – теперь под № 1, отучился там год. В 5‐й класс меня перевели в интернат № 2. Через год к нам пришла новая директриса Валентина Николаевна Тазекенова с Акбулакского детского дома. И как я понимаю, с собой она подтянула своих любимчиков. Среди них были Славик Пономарев и Юрка Шатунов. Это было на уроке биологии. К нам завели такого скромного, спокойного паренька в спортивной шапке-петушке с сине-красно-белыми полосками. Посадили его через ряд от меня. Это был Юрка. Со временем мы подружились. Стали называть его “Василич”. По отчеству. Он реагировал на это спокойно. Хотя к отцу негативно относился всегда. Как-то его отец приехал в Оренбург. Кто-то из ребят прибежал на корд: “Юра, к тебе отец приехал!” Шатунов ответил: “Да пошел он!” И все! С тех пор с этим к нему никто не подходил, да и я сам не расспрашивал».

Наши репетиции проходили почти каждый день. Но каждый раз во время занятий я ощущал, что Юрка все это делает через «не хочу». Я понимал, насколько сильно он не хотел заниматься музыкой. Извне доносились звуки шайбы, скользящей по льду и бьющейся о борт ледяного корта. Он поет, а я понимаю, что он сейчас там, с ребятами, гоняет шайбу.

Часто он мог прийти на репетицию прямо на коньках, но я терпел такое панибратство. Этот вокалист того стоил. И ради него мне придется вытерпеть многое.

Так и проходили наши занятия в моей импровизированной студии.

Из воспоминаний Рафаэля Исангулова:

«Было видно, что Кузя к Юре всегда относился как к младшему брату. Очень нежно, трепетно. Даже там, где нужно было поругать, Кузя все ему позволял. Я ему говорил:

«Кузя, ты хотя бы запретил бы ему курить»

А он говорил:

«Зачем? Если он захочет, он все равно будет курить, но будет прятаться. А зачем ему прятаться? Итог будет один и тот же – курить. Пусть уж лучше курит открыто и хорошие сигареты».

Сергей сам разгильдяй был по жизни, но при этом умница и интеллигентный человек.

А у Юрки к Кузе было немного иное отношение. Он не относился к нему как к старшему брату. Отношение было скорее, как к равному, ровеснику. А Кузя ему это позволял. Может быть, такое вот интернатское воспитание, недостаток воспитания, может быть. При этом ко мне Юра относился по-другому, хотя я был немного младше Кузи. Больше как к старшему брату. Что-то мог спросить, но шутить не позволял. Может потому, что я дальше был от него, чем Кузя, он не видел во мне такого близкого человека, как Кузнецов. И поэтому по отношению ко мне он не позволял какие-то шутки на “грани”, или еще что. Как раз Юрку-то я иногда и журил, чтоб он там не перегибал палку в шутках или к старшим чтоб более вежливо относился, какое-то воспитание я к нему проявлял. А Кузя ему позволял все.

Когда Шатунов совсем уж как-то неправильно вел себя со старшими, Кузя ему всегда говорил:

“Юра, так нельзя!”

Но он говорил это такой интонацией, как будто шутит, как-то играючи. Я-то мог так грозно сказать, жестко. А Кузя его игриво журил».

И каждый день, когда мы занимались, репетировали с Василичем, я приносил ему пачку «Примы», в то время это были нормальные сигареты, и его любимые пирожные глазированные, помнишь, наверное, такие. Потом появились Marlboro, и я стал привозить их. Он, конечно, их всем пацанам раздавал, но это его дело. И пирожное глазированное, как положено, каждый день. Да-а, сколько было выкурено сигарет, съедено пироженок, написано и спето песен!

– Кстати, о подарках, – воскликнула я и подошла к своему чемодану, который стоял в сторонке и ждал, когда его наконец распакуют. Открыв его, стала один за другим доставать свертки с подарками от моих заботливых девчонок-тимуровцев, которым хотелось Сергея Борисовича одеть с головы до ног и накормить до отвала.

Футболки, джемпера, носки и т. д. пополнили и без того, как оказалось, богатый гардероб Маэстро. Ну, а самым главным подарком, который получил от Кузи наивысшую оценку – «За@бись!», – были труселя с принтом белых роз, которые с огромной любовью к Маэстро и песне выбирали мои «тимуровцы». Ой, как мы их выбирали! Рассказала об этом Сергею Борисовичу. Довольный сидел и улыбался, с труселями из белых роз в руках. На этой забавной нотке разбор подарков и гостинцев завершился, чемодан вернулся на свое место, а мы снова вернулись к общению.

Из 1987 года нас вывел голос Валентины Алексеевны, который повествовал, что на часах уже почти три ночи, гостья, наверное, жутко устала, и ей надо отдыхать. Тяжело вздохнув, так как расходиться не хотелось и сна не было совсем, мы разбрелись по своим комнатам. Ведь впереди намечался новый день, и отдохнуть нам и впрямь было необходимо.

Но сон никак не шел. В голове прокручивался, как кадр из кинофильма, весь прошедший день. До сих пор не верилось, что все происходящее – это моя реальность. Встреча с Кузей, о возможности которой я даже и представить себе не могла! И наконец-то начало работы над второй книгой. Рассматриваю комнату в свете ночника. Ее я столько раз видела по телевизору в разных программах. И вот я тут – эта комната на шесть дней станет моим домом.

Ощущение полного сюрреализма. За стенкой мирно посапывает Сергей Борисович. Устал за весь день и теперь отдыхает. А у меня перед глазами его печальный взгляд. Когда он рассказывает о Юрке, его глаза, как два голубых озерца, время от времени наполняются слезами. А в каждом слове чувствуется отеческая любовь и боль потери. И так часто он повторяет одну и ту же фразу: «Да-а, 48 лет! Рановато… очень рановато…» Поспать мне в эту ночь удалось всего пару часов. Очень быстро настало утро. В комнату ворвался яркий солнечный лучик. Открываю глаза и снова оглядываюсь. Нет, не приснилось. Я действительно у Кузи. Пока приводила себя в порядок, совершала утренний моцион, проснулся и Сергей Борисович. Сначала прошел на кухню, не забыв сказать мне «привет», включил кран с холодной водой, налил целый стакан и залпом ее выпил. Так он начинает каждый свой день.

Потом, как и положено, помыться-побриться. Затем прошел в гостиную, сел на кресло и закурил. Это тоже своеобразный утренний ритуал. Сделав пару затяжек, ознакомился с содержимым телефонов, подошел к компьютеру – «машине», как он его называет, проверить почту, скайп. На какие-то сообщения даже ответить. Я тем временем прошла на балкон. Вид с восьмого этажа открывался восхитительный! Череду частных домиков вдали замыкал лес, возможно, тот самый «Старый лес», который и воспевал юный Сергей Кузнецов в своей песне, написанной еще в рядах вооруженных сил, в редкие свободные минутки, когда накрывала тоска по родному городу и дому. Осенний лес играл разными цветами – от зеленого до ярко-красного – и готовился к сезонному листопаду.

Мои размышления прервал Сергей Борисович, который, неторопливо потушив сигарету, подошел ко мне.

– Кузя, а что это за старый лес, про который ты написал песню, где он? – спросила я, вглядываясь вдаль. И почему он «старый»?

– «Старый» – это образное выражение, – стал объяснять он. Потому что осенний.

– Потихоньку желтеет и сбрасывает листву, прямо как у людей. Только люди седеют, – провела аналогию я. – И бывает это только один раз, в отличие от деревьев.

– Ага, – отозвался Кузя.

– Старый лес – это мой друг, – начал Кузя. – Он стоит на реке Сакмара, в черте Оренбурга. Это территория Дома отдыха. У меня там когда-то мама работала. Я, можно сказать, там и родился. С каждым деревом в этом лесу, с каждым «громом, готовым упасть», у меня действительно кровная связь. Со Старым лесом у меня прошла большая часть детства. Ведь Старый лес – член нашей семьи. Мне не хватало его в армии. Как и мамы. И я болел тоской по этому неказистому местечку в Оренбуржье. Чтобы образ Старого леса не померк, не забывался, чтобы он был постоянно со мной, я и написал:

А знаешь, как я ее написал? Я служил в Горном, в хим. войсках. За ним находилась пилорама. И ребят из нашей части иногда отправляли туда, доски изготавливать. И вот на одном из утренних разводов я услышал: «Кузнецов, на пилораму». Ну, тут надо понимать, что пилораму я в глаза-то не видал, и уж точно не имею понятия, с какой стороны к ней подходить. Но приказы не обсуждаются! «Сориентируюсь на месте», – успокоил себя я. И вот наш наряд на месте. Пискляво жужжит циркулярка, убивая напрочь мой слух и обдавая холодом нервы. Короткий инструктаж. Крутится диск с зубчиками, ты к нему пристраиваешь бревно, чтобы порезать на пласты. Во все стороны летят опилки, того гляди в глаза попадут. Ни хрена не видно, дикий гул, ужасно режущий слух. Шевелюсь как могу. И в какой-то момент чувствую резкую боль и вижу, как доска заливается кровью. Смотрю на пальцы левой руки – кровавое месиво, один палец вообще обвис. Нет! Только не это! Пальцы – мой хлеб! В общем, отвезли меня в госпиталь. Вердикт – разорваны сухожилия на одном пальце, еще на двух лезвие циркулярки срезало подушечки. Но их достаточно быстро залатали. А палец с разорванными сухожилиями еле собрали, но он так и остался смотреть в сторону. Хорошо, хоть совсем его не отрезали. А собирались… – я посмотрела на Кузин деформированный палец. – Уже в госпитале я понял, что о карьере гитариста мне придется забыть, ведь виртуозно струны перебирать больше не получится, но клавиши осилю. После выписки пришел в клуб. Сел за клавиши. Размял скованные пальцы с недавно снятыми швами и заиграл… заиграл «Старый лес», про себя напевая:

Ничего, хорошо получилось.

Тут Сергею Борисовичу позвонили по скайпу, и он пошел к компьютеру. Звонил Семен Розов. Обычно со своим вокалистом он общается долго, и я решила в это время пообщаться с Валентиной Алексеевной:

– Валентина Алексеевна, а вы знали, что Сережа свяжет свою жизнь с музыкой?

– Подозревала. Он еще маленький был – заслушивался музыкой. Я любила слушать Баха, Бетховена, Чайковского и т. д. Когда мне что-то надо было сделать по дому, я включала классику и могла переделать все, что нужно. А Сережа мог часами лежать и слушать музыку. Было время, я сама занималась организацией различных концертов. Его с собой брала. Так вот, в перерывах между художественными номерами он выбегал на импровизированную сцену, садился за инструмент, ставил перед собой что-то похожее на нотную тетрадь и что-то там начинал наигрывать.

Когда стал чуть постарше, его спрашивали: «Кем будешь, когда вырастешь?» А он отвечал: «Буду музыку музыкАть». Ну, музыкАть и музыкАть. Во втором классе отдали на класс фортепьяно. Даже года не проходил. Бросил. Годам к 12–13 я с удивлением обнаружила, что он сам научился играть на фортепиано! Мог с ходу подобрать любую мелодию и спокойно аккомпанировать.

Потом начал уже подбирать что-то свое. Освоил гитару. Но музыкальное образование чуть позже Сережа все же получил, освоив пятилетний курс за 1 год. И в итоге октябре 1986 года мой сын создал в интернате группу «Ласковый май», в которой основным вокалистом был Шатунов.

– А вы помните совсем маленького Юру, когда он только‐только познакомился с Сережей? Он бывал у вас?

– Очень редко у нас бывал. Юра был мальчиком своенравным, молчаливым, необщительным, я очень мало с ним общалась.

Сергей Борисович, закончив разговор, позвал меня к себе. Я извинилась перед Валентиной Алексеевной, сказав, что мы обязательно продолжим разговор. Застала я его на балконе. Он стоял у открытого окна.

– Ланка, а вот посмотри-ка налево, – и показывает рукой вдаль, – видишь, самую ближнюю к дому пятиэтажку, после частного сектора? Это «Дом детства», где жил Василич и где много лет проработал я, можешь сфотографировать. А дальше те самые дачи, откуда Юрка иногда таскал огурцы-помидоры. Как-то плитку приволок. Мы потом на ней чай разогревали. Надеюсь, дачники не в обиде на него за его мелкие шалости, – улыбаясь, говорит Сергей Борисович.

Я вглядываюсь в указанное направление. Серое, ничем не приметное здание, но для кого-то оно целый мир. Для Сергея Кузнецова – неотъемлемая часть его жизни, то, без чего не было бы «Ласкового мая» и творческого тандема Юрий Шатунов – Сергей Кузнецов. Не было бы их истории длиной в 36 лет. А сейчас оно как памятник, напоминающий Кузе о лучших годах его жизни. Фотографирую.

– Ланка, посмотри сюда, – услышала я минут через пять.

На экране еще совсем юный Юрка Шатунов запел «Белые розы».

– А знаешь, как я ее написал? Как-то работали мы в ДК «Орбита». Купили, по-моему, два литра настоящего коньяка. Выпили. Еду домой. В голове летает фраза, такая вот непонятная: «Белые розы, белые розы».

Утром проснулся, заварил себе крепкий чай. А в голове: «Белые розы, белые розы…» Что за белые розы, я не понял. Сел за инструмент. И полились строки и мотив. За 15 минут я эту песню сделал. Так что, Ланка, не было бы спиртосодержащих напитков, не было бы «Белых роз». Надо же! Столько лет прошло, а по телеку какая-то группа снова поет «Белые розы». Охереть! На тех концертах ведущий однажды сказал: «А теперь русская народная песня! Догадались, какая?» Люди догадались. И пели вместе с Юркой «Белые розы». Сейчас тоже поют… Только уже по телевизору. И все, кому не лень. Может, я кого обидел этими словами, простите. А песня и вправду народной стала. Не зря мне предсказывали, – резюмировал Сергей Борисович.

– Я же правильно понимаю, что это песня далеко не о розах? А о людях, детях… которые когда-то были нужны, а потом их бросили на произвол судьбы, просто они перестали быть нужными? – спросила я у автора песни. Он задумчиво посмотрел на меня.

– Да, – тихо ответил он, – «Белые розы» – это просто подтекст… о ненужности. То есть о том, как часто происходит в мире: когда кто-то нужен – он нужен. Им любуются, его берегут. А потом проходит определенное время, человек становится ненужным, и все его просто выкидывают из жизни. А вот записывалась она намного сложнее – продолжил он.

– Ссорились мы с Василичем очень часто. Юрка не хотел заниматься музыкой, вот совсем не хотел. И вот перед самой записью «Белых роз» между нами разразился очередной скандал. Юрка встал в позу: «Кузя, не хочу репетировать. Не сейчас. Там ребята в хоккей гоняют. Я хочу к ним…» Я ему говорю:

«Нам надо подготовиться к новогодней дискотеке, Новый год на носу уже, совсем чуть-чуть осталось. Успеешь ты в свой хоккей погонять!»

Шатунов ни в какую: «Сказал, не буду, и все! Пошел я».

Тогда я выкрикнул в сердцах: «Уходи! И больше сюда не приходи! Ты мне не нужен! Начну с Серковым репетировать».

И тут Юрка посмотрел на меня полными боли глазами. Сел в уголок. Из его глаз полились слезы. В этот момент он казался таким беспомощным, потерянным, несчастным и одиноким. И вдруг представилось мне, как вот так же он забивался в угол в интернате, когда его обижали старшие ребята, а потом сбегал. Когда попадал под горячую руку отчима и понимал, что никому он не нужен в этой жизни. Никому!

– Да нужен ты мне, нужен! – закричал я, вернувшись в реальность. Подошел к нему, погладил:

– Вот увидишь, мы еще сделаем из тебя звезду. Помнишь, я тебе обещал? – Василич успокоился. А я после этого инцидента слова «нужен – не нужен» напрочь выкинул из своего лексикона, чтобы в очередной момент взрыва своих эмоций еще раз не ранить и без того раненую душу.

Из воспоминаний Сергея Серкова:

«Как-то Кузнецов принес текст “Белых роз”, написанный красной ручкой. Василич в это время был на льду и играл в хоккей. И Кузя меня за ним отправил. Шатунов пришел в актовый зал прямо на коньках. Кузя ему говорит: “Снимай коньки, я принес новую песню, будем репетировать”. Юрка отвечает: “Кузя, да на фиг это надо, завтра порепетируем или попозже, у меня игра!» И тогда Кузнецов сказал: “Ну не хочешь – вали”. И Василич пошел кататься. А Кузя посмотрел на меня и сказал: “Серков, давай ты попробуй!”, дал мне текст, а сам сел за рояль. В общем, попел я с Кузей часик-полтора, и тут с катка вернулся Юрка – наигрался».

Я уже отлично знал взрывной и ершистый Юркин характер, и, когда мы писали дубли «Белых роз», приходилось следить не только за аппаратурой и звучанием голоса Василича, но и за настроением будущей звезды. Мне хотелось, чтобы в момент репетиции ничто не отвлекало его от собственного внутреннего мира. Только так песню можно пропустить «через себя» и исполнить душой.

Работа шла своим чередом. Записали первый дубль. Мне очень понравилось несколько фишечек, которые Василич вдруг сделал во время записи. Я обратил на это внимание Юры и попросил сделать на них акцент… Он пропел, на этот раз без микрофона:

Последний вариант мне понравился. Я сказал: «Ну давай, отдохни немного. А я перемотаю “фанеру”, и запишем еще дублик».

Ушел в соседнюю комнату. Перемотал пленку. Пришел обратно. Василича я застал у окна. А на подоконнике стояла бутылка из-под шампанского. В ней – перекись водорода, гидроперит. Ничем от воды не отличается. Юра и подумал, что это вода, и попил из этой бутылки. И тут началось. У него сильно заболел живот, начался кашель и пошла рвота с кровью. Приехала скорая. Промыли ему желудок. Немножко Юрка пришел в себя. Но только врачи уехали – все по новой. Второй раз вызвали скорую. В общем, пришлось ограничиться первым вариантом «Белых роз». Вот так сложно мы ее записывали.

Юрка… это вообще довольно странная личность… Не как все… Хотя по внешнему виду и не скажешь. Конечно, симпатичный пацанчик, только этим он из толпы и выделялся… Это если просто смотреть на него со стороны… Но стоит только услышать его голос в репетиционной комнате, понимаешь: это не просто мальчишка в грязных штанах, полных «бычков», и рубашке, на которой полторы пуговицы. Это ЛИЧНОСТЬ. Маленькая, замызганная, прокуренная насквозь, с неаккуратной стрижкой… Но ЛИЧНОСТЬ!

Когда в интернате мы репетировали в своей каморке с зачуханной аппаратурой, коридор набивался до отказа девчонками и пацанами. Столько собиралось ребятни послушать его голос! Да и не только ребятни… Мы играем, Юрка поет, дверь заперта на все немыслимые засовы, а в коридоре, несмотря на присутствие такой огромной толпы, стоит тишина. Здесь, в коридоре, все просто молчат… Потому что слушают Юрку, потому что нравится.

Он вообще к этому «зрительному залу» относился осторожно, боязливо как-то… Однажды я сказал ему: «Не обращай на это внимания. Это мешает тебе быть внимательней к работе, ну и вообще, мы просто делаем свое дело. А кто там за дверью, нас это не должно волновать».

Из воспоминаний Сергея Серкова:

«Мне всегда было интересно заниматься музыкой, я мечтал играть на барабанах. В детстве на выходные я приезжал к бабушке. Доставал из шкафа и расставлял банки консервные, склянки и по ним колошматил. А в интернате директриса для репетиций выделила комнату в дальнем углу, а через месяц мы перебрались в актовый зал. Помню, Василич идет на первые репетиции, я с ним. Он заходит в студию, а я под дверью остаюсь. Зайти с ним стеснялся, так как Кузнецова тогда я еще не знал. И так пару раз под дверью постоял, а на третий она открылась и выглянул Кузя: “Ты чего здесь стоишь? Заходи”. Я зашел. Славик Пономарев играл на бас-гитаре, Кузнецов – на клавишах, а Юрка – на гитаре, и еще он пел. “Ну, к чему тяготеешь?” – спросил Сергей. “Я на барабанах хочу играть”, – говорю. “Барабанов пока у нас нет, но занятие тебе найдем”. Кузя сделал светомузыку, на которую меня и поставил. Деревянная основа, 6–7 ярких выкрашенных лампочек, а к ним провода и выключатели. Она стала зоной моей ответственности – по выходным устраивались дискотеки, которые вел Кузнецов. Он сперва покрутит популярную музыку, а под конец выходил Юрка и пел уже песни Кузи: “Метель”, “Ну, что же ты” – да почти все, кроме “Белых роз”. Они позже появились».

За разговорами настало обеденное время. Но Сергей Борисович в два часа дня только еще завтракает. Перебираемся на кухню. Разогреваю приготовленный Оксаной завтрак. Ставлю перед ним тарелку. Из множества ложек выбираю одну и протягиваю ему. Сергей Борисович смотрит на меня с удивлением:

– Откуда ты знаешь?

Теперь уже с недоумением смотрю на него я.

– Что знаю?

– Что это МОЯ ложка, – отвечает он и довольный улыбается. Я лишь пожимаю плечами.

В молчаливом раздумье поглощаем пищу. Каждый думает о своем. Воспользовавшись моментом, захожу в социальные сети. Там десятки сообщений с просьбой передать привет Сергею Борисовичу, благодарность за Юрку, за его песни, которые мы поем уже 36 лет. И конечно же, очень много вопросов, ответы на которые поклонники хотели бы услышать от него. Краем глаза смотрю на Маэстро, он завершил свой завтрак и закурил. После мы снова вернулись к работе над нашей книгой, и Сергей продолжил свой рассказ:

– А в то время, когда только начали работать, мы же еще не записывали ничего. Это потом начали записываться, когда мне подарили диктофон-микшерный пульт, на который можно писать, такой небольшой, трехканальный. Но нам хватало. На одну фонограмму, на другую вокал, и нормально все было. Там и появилась наша первая песня. Это был «Вечер холодной зимы». Я ее написал еще в армии и тихонько доводил до ума. Когда мы начали работать, я говорил Юрке: «Пой как хочешь, дело твое, у тебя есть вокал? Есть! Классный? Классный!» И потом я ему уже ничего не советовал. Он сам все делал как надо! Нормально спел, хорошо.

И словно в подтверждение сказанных слов Сергей Борисович подошел к компьютеру, из какой-то папочки достал первую запись своего вокалиста и включил ее. Голос Шатунова звучал по-детски наивно. Но сколько в нем было чистоты и душевности. И с каким умилением слушал ее Сергей Кузнецов. Когда Юра закончил петь, он продолжил:

– В общем, с начала декабря репетиции наши стали регулярными. Мы поставили перед собой цель – подготовить концертную программу к Новому году. «Мы» – это теперь: Юрка Шатунов, Слава Пономарев, Сергей Серков и я – группа без названия. У каждого свои дела. Юрка занимался вокалом, гитарой и на клавишах, Славка – бас-гитара, Серега – за световым пультом, а я писал песни, и мы их разучивали. Конечно, вместе с нами тусовались и другие пацаны. Кто-то помогал, кто-то – наоборот. Но было весело!

В общем, к новогодней дискотеке репертуар был готов. Только с названием группы была загвоздка… Я как-то (это было седьмого декабря – снова эта цифра «семь»!) предложил название из строк песни. Название довольно символично, но как-то слащаво звучит. Никому из нас не понравилось. И мне тоже. «Ласковый май». А символично потому, что в песне была такая фраза: «Но ласковый май вступит в права…» Подумали мы и решили пока с названием повременить. Только все равно пришлось его оставить… Когда до выхода на сцену оставалось минут десять, мы переглянулись: ну, как назовемся? Все вопросительно смотрели на меня, а я – на них. А, Бог с ним… Пусть так и будет. – «Ласковый май».

– 30 декабря 1986 года отработали наш первый концерт. Это было в актовом зале школы-интерната № 2. Юра тогда спел «Вечер холодной зимы», «Лето», «Старый лес», «Тающий снег», «Пусть будет ночь». Все были так рады. Ну вот, наконец-то, случилось такое чудо. В плане того, что Кузя нашел Юрку, а Юрка нашел его.

– А что было после Нового года?

– На зимних каникулах Юрка отдыхал у тетки в Тюльгане. В это время в интернат приехали какие-то ребята, гости из соседнего детского дома. Тазикенова вызвала меня к себе и сообщила: «Надо сгонять за Шатуновым в Тюльган, гостям нужно организовать дискотеку». Недолго думая, я собрался в дорогу.

Эта мысль приносила мне радость. И дело было даже не в предстоящей работе. А в том, что за время общения с Юркой я успел привязаться по-своему к нему. К его упрямости и ершистости, к его вызывающим «ну, че?» И очень этого недоставало. Не терпелось поделиться с ним тем, что Тазикенова позвонила моей маме после новогодней дискотеки и рассказала, как прошел наш дебют. Мама осталась очень довольна рассказом Тазикеновой. Но, наряду с этим, я переживал, что затянувшиеся каникулы напрочь отведут его от музыки и он откажется заниматься вовсе.

Я сел в автобус и поехал. Погода была – зашибись. Тюльган встретил меня метелью и диким холодом. Уже оказавшись на месте, я понял, что адреса Юркиной тетки у меня нет. И я даже близко не знаю, где его искать. И примерные габариты города я не знал. От осознания этого мне стало не по себе. Но с этим что-то надо было делать. Я просто шел куда глаза глядят по какой-то улице. Метель набирала обороты, вокруг не было ни души. Только одиноко стояли дома, разделенные беспощадной пургой. Улица вела куда-то в гору, идти было очень тяжело, завывал ветер, и колючий снег больно бил по лицу, обжигая его. И тут в голове закрутилось:

А метель бьет в лицо. Как она к вам жестока…

Тут я понял – это песня… И повеселел (не Юрку привезу, так хоть песню), пошел медленнее, уже не проклинал ни метель, ни извилистые непонятные улицы. Тюльган начинал мне нравиться.

Тут я понял, что сложился и мотив! 5 января 1987 года прожит не зря… Вот бы еще Юрку найти… Только я вспомнил о Шатунове, как откуда-то из-за угла послышались голоса мальчишек. Мальчишек – вот кого надо спрашивать, дошло до меня:

– Где Шатунов живет?

– А вам на что? – с недоверием спросил один. Я им все объяснил и уже через несколько минут шагал по указанному адресу. Шел, а в голове крутилось:

Подходя к обыкновенной совковой двухэтажке, к которой меня направили Юркины друзья, я решил, что в песне вьюга должна покинуть город, несмотря на то что она, как мне казалось, даже набирала обороты.

Я позвонил в указанную мне квартиру. Дверь открыли две девочки, по всей видимости, двоюродные сестренки Василича. Спрашивать, здесь ли Юра, не было смысла. Из комнаты доносился звук гармошки. Шатунов мне рассказывал, что еще с очень маленького возраста полюбил гармошку и научился на ней играть. Я поздоровался с сестричками, и на мой голос выглянул из комнаты Василич:

– О, Кузька, привет! – по голосу я понял, что он очень рад меня видеть, и даже следующая фраза «ты че?» не показалась мне бесцеремонной. Мне так и хотелось сказать:

– Да, вот вьюгу над Тюльганом решил разогнать! – но побоялся вспугнуть песню и сказал просто: «Собирайся, поехали… Надо отработать дискотеку…»

Мы поехали. Автобус был наполовину пустой, но в салоне было тепло и уютно, хотя метель за окнами ни капли не успокоилась. Я еще раз взглянул на небольшой городок. Несмотря на свой не очень доброжелательный прием, он уже не казался мне таким негостеприимным. А в голове вновь понеслась вереница слов. Похоже, рождаются очередные строчки будущей песни.

Вернувшись в интернат, мы отработали дискотеку для интернатских гостей. Через день после этого Юрка очень сильно заболел. Высоченная температура, ужасная слабость уложили его в постель.

Из дома для него я привез мед, варенье, лимоны. Всем этим его накормил. Дал лекарства, чтобы сбить температуру. Василичу стало полегче, и он уснул. И только после этого сел и дописал «Метель в чужом городе». Много репетировали с Юркой. Кстати, теперь он это уже делал с большим удовольствием. Когда заканчивались репетиции, я пытался вытащить Василича куда-нибудь в центр. В театр, кино. Это тоже было проблемой. С удивлением я обнаружил, что Юра очень домашний. Примерно через два с половиной месяца песня была полностью готова.

Очень домашним, теплым оказался и сам Сергей Борисович. От него исходили такой уют и гармония, что тебя окутывало неописуемое спокойствие и ощущение какого-то необъяснимого счастья.

Поскольку на завтра был запланирован визит в клинику для обследования, мы оставили на время работу над книгой, и каждый, немного позанимавшись своими делами, чуть раньше обычного отправился отдыхать.

Щебет птиц на моем будильнике известил меня о начале нового дня. Я открыла глаза. В доме стояла тишина. Быстро поднявшись, прошла к Сергею Борисовичу. Обычно в это время он уже на ногах. Сейчас он находился в своей комнате и даже не поднялся с кровати. Увидев меня, Кузя подозвал к себе и попросил помочь ему. Оказывается, у него начались сильные боли в спине, и каждое движение давалось ему с трудом.

– Давай вызовем врача, мало ли что это может быть, – предложила я ему.

– Какой врач! Такое у меня бывает, – пояснил Сергей. – Ничего страшного, пройдет.

– Кузя, нам через час надо быть на обследовании, что же делать? – спросила я. Он только пожал плечами.

Я позвонила в клинику и попросила перенести все приемы на послеобеденное время в надежде, что ему полегчает и мы все же сможем пройти так необходимое ему обследование.

В этот момент открылась входная дверь, и в квартиру вошла миловидная женщина лет сорока. Блондинка с невероятно добрыми глазами и очаровательной улыбкой.

– А, Оксана, привет. Проходи, – поприветствовал ее Сергей.

Оксана приветливо улыбнулась, поздоровалась с Сергеем Борисовичем, со мной, быстрым движением сняла куртку и поспешила к Валентине Алексеевне, которая уже ожидала свою помощницу. Оксана приходит утром, готовит семье, помогает по дому и после обеда уезжает заниматься своими детьми. Их у нее четверо. И каждому нужно уделить время.

Пообщавшись с Валентиной Алексеевной, она прошла на кухню.

– Вам кофе сделать? – спросила она.

– Да, спасибо, – сказала я и присела за стол.

На тот момент мы заочно уже с ней были знакомы. Я знала о ней как о помощнице, а она знала обо мне. Мы часто общались с Кузей по скайпу, Оксана нередко была свидетелем этих разговоров.

Поскольку второй целью моего визита было здоровье Сергея Борисовича, мы подробно с ней обсудили этот момент, в том числе и его сегодняшнее состояние. Я передала результаты анализов, которые мы успели к этому времени сделать, и рекомендации докторов по обследованию, необходимых для поиска причины очень плохих показателей. Далее перешли к обычной беседе. Естественно, я завалила ее вопросами. Ангелом-хранителем Кузнецовых Оксана является уже больше трех лет. Именно ангелом-хранителем! Ведь на ней лежат все хлопоты о благополучии и здоровье этой семьи. Как она сама говорит, стала ухаживать за престарелой мамой Сергея Борисовича, а Сережа достался ей в придачу и стал практически ее пятым ребенком. По зову сердца, душевной доброте, эта женщина в любой час дня и ночи готова прийти к ним на помощь, порой даже в ущерб своей семье. Все самые важные и ответственные дела здесь доверяют исключительно Оксане. Настроение своих подопечных она улавливает еще с порога. Каждый жест, мимика, каждое сказанное слово указывают на настрой домочадцев. Оксане важно, чтобы в доме всегда было гармонично и спокойно, и она делает все для этого. В ход идут разговоры и вкусная еда. Кузнецовы любят вкусно покушать и поговорить по душам.

– Я уже привыкла, – говорит она. – И Сергей, и Валентина Алексеевна мне уже родными стали.

И сами Кузнецовы без нее свою жизнь уже тоже не представляют. Для Сергея Борисовича Оксана – настоящая отдушина. Ведь он ведет достаточно замкнутый образ жизни. Почти никуда не выходит. Мало с кем общается. Престарелая мама требует к себе большого внимания, Сергей постоянно находится с ней рядом. Поэтому прихода Оксаны Сергей ожидает с нетерпением. С ней он может поговорить на любые темы, обсудить любую свою проблему. Вообще ей достается многое, в том числе и оберегать Маэстро от назойливых поклонниц, которые, узнав его адрес, пытаются пробраться к нему в дом под любым предлогом без приглашения и предупреждения:

– Ох, сколько их тут было, – смеется Оксана, – и по-хорошему пыталась отвадить, особо непонятливых и по лестнице спускать приходилось. Всякое было.

Тут Оксана встала и со словами: «Ой, Лана, я чуть не забыла, – вышла в коридор. – Ринат (адвокат С. Кузнецова. – Прим. автора) передал договор по книгам. Нужно его подписать и один экземпляр оставить Сергею».

Вернулась она с договором в руках и ручкой. Я его подписала и один экземпляр вернула ей.

Пока мы с ней общались, она успела сварить суп и приготовить второе. С приготовленным завтраком Оксана пошла к Валентине Алексеевне, а я – к Сергею Борисовичу:

– Ну, раз у нас обследование пока отложилось, вернемся к работе над книгой? – поинтересовалась я.

– Да, давай, на чем мы там остановились? – спросил Сергей.

– Давай поговорим немного про ваш репертуар, проблем не возникало? Все-таки Юра пел необычные для того времени и его возраста песни.

– Возникали, конечно, и еще какие… – Кузя смеется. – Помню, на дворе стоял март 1987 года. Перед районным смотром художественной самодеятельности Тазикенова говорит: «Кузя, от вас нужна песня». Ну хорошо, сделаем. С Василичем решили исполнить «Лето», «Тающий снег» и впервые хотели отработать «Метель». Приехали. А смотр, как выяснилось, посвящен очередной годовщине отца пролетариата – Ленину. Опаньки! Где наши песни и где Ленин! «Лето» и «Тающий снег» мы еще исполнили. «Метель» исполнить нам уже не дали. Тазикенова вызвала к себе и буквально на меня обрушилась: «Сережа, что за ерунду вы спели? Есть столько хороших песен, задорных, пионерских. Почему вы только свое поете? Не послушались… Теперь уже на себя пеняйте! Завтра на работу можете не приходить. Вы уволены». Ну так и так! Я точно знал, что без работы не останусь. Предложений было много. Да и Юрка всегда будет со мной. Почему-то это я знал наверняка. Вот так получилось, что 31 марта 1987 года «Ласковый май» распался в первый раз. Получается, виной репертуар. И пошел я работать в ДК «Орбита». Славка Пономарев, Сергей Серков и Юрка все так же приходили ко мне на репетиции.

Из воспоминаний Сергея Серкова:

«После того как Кузя ушел из интерната, мы стали ходить репетировать в Дом пионеров, это недалеко от интерната. Где-то месяц мы походили туда, а потом стали ездить в “ДК Орбита”, куда устроился Кузнецов. В кинотеатре он познакомился с Туманиным Вовкой, у которого там студия была, аппаратура, все дела. В “Орбите” у нас крутые дискотеки были. Помню, я ходил таким козырем, почему-то очень гордился, когда Василич пел, ведь столько народу под нашу музыку танцевало!»

Сергей Борисович все еще улыбался от воспоминаний:

– Потом, через какое-то время, меня снова пригласили работать в интернат. Я опять шел знакомой и такой родной дорогой на работу. Дискотеки-то проводить надо! А за такую зарплату какой дурак пойдет? «Дурак» шел. И он тоже – первый снег в сентябре. Я знал, что он ненадолго, поэтому и не особо расстраивался. Ведь я снова смогу нормально работать с пацанами, с Юркой, со всем тем, что назвал «Ласковый май». «Ну совсем как в песне», – подумал я, вспомнив «Тающий снег». В этот день «Ласковый май» родился во второй раз. В блокнотике у меня до сих пор есть запись «12.09.87 – Второй день рождения ЛМ».

Ну и опять все вроде как встало на свои места. Каждый день мы занимались с Юркой, с пацанами музыкой. По субботам и воскресеньям – дискотеки в интернате. К тому времени я параллельно работал в Доме детского творчества. Там-то мы и репетировали в основном. Это совсем рядышком с интернатом, и Юрка частенько вместо учебы приходил ко мне утром. Естественно, руководством учебного процесса это справедливо не поощрялось. А что делать? «Не хочу, – говорит, – на уроки… Скучно там – пи…ец! Я лучше на клавишах позанимаюсь… Ладно, Кузь?» А что мне оставалось делать? Не прогонять же… А дело-то уже близилось к Новому году. Программу новую для концертов и дискотек делать надо… На этот раз мы решили поступить по-другому. В техническом аспекте. Решили записать все инструменты на четыре канала. В то время мне начал помогать в этом Олег Андреев. Он, помимо меня, внес множество изменений в нашу так называемую «студию». Вот мы и записали несколько «минусов». Звучало все гораздо профессиональнее, чем «вживую». Конечно, неслыханная по тем временам наглость: под «фанеру» изображать исполнение! Но Юрка-то пел «живьем»!

В конце концов, Новый 1988 год… Мы отыграли весьма неплохо! Хотя, многие, услышав хорошее (по тем временам) качество звука, прямо на концертах подходили ко мне на пульт и выясняли, как работают пацаны. «Живьем» или нет? Я отвечал молча. То есть просто убирал на пульте «фанеру», а Юрка тем временем продолжал петь. Вопросы сами собой отпадали. Тем более что Славка, помимо фонограммы, на клавишах играл еще некоторые партии, а у Юрки гитара тоже шла «живьем».

Мы репетировали новые песни. Как-то Юрка у меня спросил: «Кузя, а почему ты про технику песен не пишешь? Например, про картинг… Вжжих, вжжих, резкий поворот… Крепче за баранку держись… А?» Юрка очень любил картинги. У него был свой, и рассекал он на нем классно… «Я не люблю эту тему, – ответил я. – Техника развивается, через несколько лет она будет совершенно другой. А то, о чем я пишу, останется надолго, навечно. Я не хочу, чтобы через десятки лет мои песни выглядели так, как сейчас выглядят песни 50‐х годов…» – «Ты думаешь, твои песни будут и через десятки лет?» – «Вряд ли. Но очень хочется… И все зависит от нас». Я по-прежнему проводил дискотеки для ребятишек.

И какое-то время Тазикенова будто меня не замечала. Относительно спокойный период длился аж до февраля 1988 года. А в феврале произошло два заметных события в судьбе «Ласкового мая».

Я все мечтал выпустить свой альбом. Ведь песни-то уже были? Были! Мы их сделали для того, чтобы провести новогодние дискотеки в интернате. И какие-то заготовки уже были. Была готова фонограмма с песнями «Белые розы», «Я откровенен только лишь с луною», «Пусть будет ночь», «Снова седая ночь», «Лето». Оставалось только наложить голос.

Проблема была в аппаратуре. Все надеялся на обновление. Ну, чтобы качество было лучше. А когда Новый год прошел, когда отработали мероприятия, я решился. Вопрос обновления аппаратуры все еще висел в воздухе. Поэтому я решил, что ждать не буду. Время то шло, подчиняя и меня, и всех своему темпу, а то самое желание, которое я носил в себе не первый год, продолжало назойливо будоражить мою не всегда трезвую голову – запись первого полноценного альбома. Сколько я обошел Домов культуры в поисках необходимого мне оборудования… Но все бесполезно. Откуда в нашей тогдашней провинции взять, хотя бы на время, те инструменты, которые нужны были для записи? Ну, вот и все это привело к тому, что я просто решил наложить голос на концертную фонограмму. А там будь, что будет…

Спрашиваю у Шатунова: «Ну что, будем делать из тебя звезду? Попробуем?»

Улыбается: «Попробуем». И мы попробовали!

И вот 16 февраля 1988 года Аппаратура, на которой я планировал делать запись, находилась в Доме пионеров Промышленного района, куда только что перешел работать из ДК «Орбита».

Аппаратура – это два магнитофона: «Эльфа» и «Комета». В девять часов утра там появляется Василич с серьезным настроем на работу. Кузя выпивает «дежурный» стаканчик, прописываем «насквозь» три раза все песни. С Юркой просто работалось. У него был отменный слух. И если его ничто не отвлекало – шайба, картинг или еще что, – то работа шла быстро и легко. После я сажусь выбирать наиболее удачные дубли. Выбрал. Получилось немного: «Белые розы», «Я откровенен…», «Лето», «Пусть будет ночь», «Седая ночь», «Ну что же ты…», «Тающий снег». Все. К вечеру того же дня альбом был готов.

На другой день, 17 февраля 1988 года, я прошелся по киоскам «Звукозаписи». К одному подхожу и голосом обладателя дефицита:

– «Ласковый май» надо?

– «Ласковый май»? Че-то мы про такое слышали… Про какие-то дискотеки…

А в городе тогда первые записи наших дискотек, не обладающие особым качеством, уже погуливали.

– Да, – говорят, – в принципе знаем, но не надо.

В общем, поход в звукозапись не увенчался успехом, и я решил испытать удачу на вокзале: «Надо?» И вдруг:

«Надо!» Все, что произошло потом, я, конечно, предвидел, но не в таких масштабах. Пацаны в киоске звукозаписи только и успевали выполнять заказы на наш так называемый альбом. Все остальные группы отошли на второй план. Даже «Мираж». С утра и до утра записывали только «ЛМ». Я с этого не получал ни копейки, но таковы были условия… Да и неважно для меня было, сколько денег, и кто зарабатывает на наших песнях. Главное – альбом пошел!!! И в мае месяце его слушала вся страна.

Из воспоминаний Сергея Серкова:

«Когда в 1988 году мы в “Орбите” записали альбом, и Кузя сделал кассету “Ласковый май”, он действительно отнес ее на вокзал – там была кооперативная коммерческая палатка. Ему дали 30 или 60 рублей, точно не помню. Тогда только появились эти ларьки, но коммерция быстро набирала обороты. И за два года без всякого нашего участия – только за счет сети музыкальных коммерческих палаток, которые были связаны между собой по всему Советскому Союзу, – группа раскрутилась так, что наши песни зазвучали из каждого утюга».

Он очень быстро разлетелся по всей стране и словно стал спусковым крючком разрушительной активности Валентины Николаевны, ее новых атак против меня. Если прежние Тазикеновские претензии ко мне я мог еще как-то объяснить, то все, что сделала она после выхода альбома, объяснению не поддается.

Меня обвинили, что я развращаю мальчика ранней славой… Что он зазнался… Нет! Юра попросту даже не осознавал, что произошло с ним. Понимание того, что он значим, пришло к нему лишь в Москве, когда мы уже перебрались под крыло Разина. Но, даже тогда это проявлялось не в звездной болезни, не в эгоизме, а в виде требований того, что он действительно заслужил, заработал: компьютер, видак, мотоцикл.

Весной Шатунов чаще стал сбегать из интерната, и надолго. Совсем запустил учебу. Это все сразу же было связано с деятельностью «Ласкового мая». А дальше посыпалась череда обвинений и необоснованных претензий. 31 марта я появился в интернате и услышал от Тазикеновой: «Чеши отсюда, Кузнецов! Я сделаю все, чтобы вы с Шатуновым не работали вместе». 31 марта 1988 года мой «Ласковый май» распался во второй раз.

Но надежда, что «Ласковый май» жив, еще оставалась. Что одумается Валентина Николаевна… И по-прежнему надеялся, что Шатунов тоже хочет работать. Плохо было то, что мне запретили заниматься с Юркой дальше… Хотя он тайком и прибегал ко мне. Шла подготовка к следующему альбому. Только вот недолго эта подготовка длилась. Администрация интерната узнала об этом, и Юрка был поставлен в жесткие рамки. Пришлось на время (как я тогда думал) отложить занятия. К тому времени появился Костя Пахомов. Он пришел и просто сказал, что хочет петь. У меня тогда было несколько песен, которые не подходили для Юркиного исполнения, и, переговорив с Юркой, получив его «не против», я начал работу над Костиным альбомом.

Стали поступать звонки из разных городов СССР (откуда только номер узнавали?) с предложениями по проведению концертов. А что я мог ответить? Юрку-то никуда не отпускали, и я, не объясняя причины, вежливо отказывал. Но один звонок я не оставил без внимания. Звонил директор Оренбургской областной филармонии Игорь Петрович Голиков.

Он предложил гастроли по области в рамках ежегодного фестиваля «Русское поле». Я, конечно же, объяснил ему ситуацию и причины, по которым проведение концертов «ЛМ» нереально… Игорь Петрович, имея немалое уважение в администрации города и области, попытался сделать все возможное. Не помогло. Администрация интерната стояла на своем: «Юра не поедет ни на какие гастроли».

Тогда филармония предложила другой вариант: вместо Юрки взять Костю. А к тому времени альбом с Костей был почти готов, песни разучены – путь на сцену открыт. Вот я и согласился на этот вариант. Стадионы и концертные залы области набивались до отказа. Люди шли послушать «ЛМ», то есть Юрку, а на сцене работал Костя. Но народ не был разочарован – Костя исполнял и любимые всеми хиты из первого альбома.

Гастроли длились немного больше месяца: с 24 мая по 3 июля 1988 года. Конечно, мы порядком измотались: по три концерта в день на разных сценах и стадионах – это довольно напряжно… Получали мы тогда по пять рублей с концерта, но это уже не столь важно – таковы были в то время филармонические ставки. Часто работали сборные концерты вместе с танцевальной группой «Дискомобиль» и с Сергеем Сарычевым (если кто помнит – группа «Альфа»). В общем, гастроли пошли на пользу.

Тут Сергей Борисович заметно взгрустнул. Его лицо стало серьезным. Он попросил стакан воды и помочь ему выйти в гостиная. Я посмотрела на часы. Приближалось время приема, а боль его так и не отпускала. Стало понятно, что никакого обследования в мой этот приезд провести не получится. Еще раз обговорив этот момент с Сергеем и взяв с него клятвенное обещание, что он пройдет эти обследования после моего отъезда, но уже с Оксаной, я позвонила в клинику и с тяжелейшим сердцем отменила визит. Сергей подошел к компьютеру и включил в очередной раз видео Юры Шатунова, с того самого концерта 15 февраля 2022 года. Он молча слушал, как Юра сначала пел, потом общался со зрителем и снова пел. Понимая, что его мысли снова вернулись к Юре, я тихо спросила:

– А ты помнишь ваш первый концерт? Какие впечатления были у Юрки от первой большой работы?

– Первый концерт был в Барнауле. Перед выходом на сцену он говорит: «Кузя, я боюсь!» Ну что он, совсем маленький еще. Я говорю: «А чего тебе бояться, просто выходи и работай, и все. Это твоя должность, твоя работа, ты за это деньги получаешь». Ничего. Нормально все… отработал, но после сказал: «Меня за@бало!» Он не любит или не любил…, наверное, не любит, потому что он для меня живой сейчас, публичности. Он не любит то, что на него смотрит столько тысяч человек. Ему было в напряг снова работать, снова на сцену, ему это было не в кайф, не любил он работать на сцене. Почему – не знаю. Он, Юрка, вообще как-то стеснялся что ли себя, как-то показывать себя на сцене, ему это не нравилось. Ему не нравилось, что на него смотрят. Но потом это прошло, он к этому стал относиться спокойно. Ну, люди приходят на концерт и приходят, хорошо. А вначале очень боялся этого. Все концерты проходили с аншлагом. Люди стояли в проходах. Так было. Нормально все было. Я помню, в Йошкар-Оле первый концерт в десять утра, а последний – в восемь вечера. Итого получалось семь концертов в сутки. Везде зал набит до отказа. И так мы работали неделю! Вытягивал все это один Юрка. Он очень уставал от концертов.

А то, что он был еще ребенком, никто на это внимания не обращал. Просто Разин заказывал по семь концертов в день, поэтому так и работали. Работали целую неделю.

– А когда в вашей жизни появился Разин, как он узнал о «Ласковом мае»?

– Разин ко мне приехал в июне 1988 г., я только с гастролей вернулся. Отработали фестиваль «Русское поле» по области. Мне звонит мама и говорит: «Приехал творческий человек из Москвы, из комитета культуры, по твою душу». Ну, когда приехал я в город, встретились. Человек показал командировочное удостоверение на бумаге от Министерства культуры, а также корочки, что Разин А. А. работает в студии «Рекорд» в Москве. Надо сказать, что в это время Юрка был в бегах, и тяга к этому делу у него была непреодолимая.

Из воспоминаний Сергея Серкова:

«Я прекрасно понимаю Василича. Я и сам убегал. Я сбегал, ночевал по подвалам. Меня ловили, и снова возвращали в интернат, обрабатывали от вшей голову, брили под ноль. А я стоял под душем и сквозь слезы скулил: “Пацаны-ы-ы…” Мне хотелось обратно к беспризорникам, душой я был с ними. Когда появился Юрка, мы стали убегать вместе. У нас был оборудованный подвал. Был диван, свет. Никто нас не доставал. Мы сами были предоставлены себе. Нам это нравилось. Потому что свобода, романтика. А чтобы помыться в душе, мы на заводы проникали. Рядом были заводы: хлебобулочный – мы там брали булочки по три копейки. Молокозавод, где мы брали молоко и мороженое. Бывало подворовывали, а было и даром нам давали. Некоторые смены сами предлагали: “Берите, пацаны”. А еще в поисках погреба с соленьями мы сараи и гаражи вскрывали. Милиция нас ловила. У них в отделении была комната – с решетками, но решетки на болтах. Как-то раз мы болты открутили и в форточку все выскочили! Нас снова поймали, посадили в карцер метр на два. Тогда это было противозаконно, нам было по 11–12 лет, а изолировать можно было только с 14‐ти. Из милиции нас развозили по интернатам».

Он убегал из интерната, потому что его ничто не интересовало. Встретились мы с Разиным, поговорили. Он сказал, что услышал Юркину запись где-то на вокзале – ему понравилось, хотя Кудряшов позже скажет, что именно он дал Разину послушать записи Юрки. Тогда было сложное время. Разин сказал: «Юрку я обязательно заберу из интерната в Москву, но ты сделай мне, пожалуйста, альбом, где я буду петь». А я же тогда, дурак-то, не задумывался, какой у него вокал, оказался очень плохой, но согласился, для того чтобы Юрку ждало лучшее будущее. На этом мы и расстались, договорившись, что я на днях приезжаю в Москву и мы начинаем работу над альбомом Разина.

Каково же было мое удивление, когда я, приехав в столицу, узнаю, что группа «Ласковый май» уже давно дает концерты в парке Горького! Фонограмма наша, но на сцене другой солист – Миша Сухомлинов. Конечно, я пытался, в меру своей наивности, воспрепятствовать этому. Но что можно было изменить? Закон об авторском праве «не работал», как, впрочем, и сейчас…

Можно, конечно же, было послать все и уехать домой, что я и собирался сделать, но Разин уговорил меня: все это на время, надо «встать на ноги», заработать начальный капитал, а потом уж и Юрку переведем в Москву, и все встанет на свои места. «Хорошо, что я не уехал обратно домой», – понял я, когда поразмыслил немного… Уехав, я ничего не изменю – Разин и далее будет делать свое дело. А оставшись в Москве, я хоть как-то смогу следить за развитием событий. Начали записывать в одной престижной студии альбом Разину, договорившись, что эти песни ни в коем случае не выйдут в свет под названием «Группа «Ласковый май». Он согласился. Но одно дело – согласиться, и совсем другое – выполнить обещание… Какой же я был лох…

Вот так и стал Разин солистом группы. Я не знаю, его это инициатива или нет, но так уж вышло… Как-то однажды я сказал ему: «Разин! Если бы ты не пел – цены бы тебе не было за твой талант менеджера и продюсера!»

А за Юркой он возвращаться не спешил. В то время он мне говорил, что вот ездил за Юркой, он сбежал куда-то из детдома.

Несколько раз так повторялось, а потом, в конце августа 1988 года, я сам в Оренбург приехал. Для дальнейшей работы в Москве, нужно было привезти туда Рафаэля Исангулова и Костю Пахомова. Также поехать с нами вызвалась моя мама Валентина Алексеевна. Также нужно было поговорить с Шатуновым в детском доме. Пришел. Хотя мне и запретили подходить к этому заведению ближе одного километра. Ну, хлебнул для повышения тонуса…

Василича мне нашли сразу. Встретил меня Юрка как ни в чем не бывало. Как будто не было недомолвок, недопонимания. И тут я рассказал ему все. Я рассказал, что за него работает другой пацан, Мишка Сухомлинов. Что работает под его фонограмму. Что дает много концертов. И какие за этим стоят деньги (хотя деньги его меньше всего интересовали). В общем, рассказал все. Нужно отметить, что желания куда-либо уезжать из Оренбурга Юрка никогда не изъявлял, напротив, даже слышать об этом не хотел. И поэтому я не знал, как он может отреагировать. А он вдруг говорит: «Кузя, я еду с тобой». А я ему: «Ну как же так, получается, что я тебя спи@дил из детдома, это статья!» А сам подумал, что если его сейчас тут оставить, то потом уже никак не вытащишь. И потом, тут такая возможность – поставить все на свои места! В конце концов, на сцене должен быть тот, кто все это исполнил. Но все же это статья! Юрка говорит: «Нет, я сейчас пойду к Николаевне, напишу заявление, что я не хочу больше здесь оставаться, в детском доме, и уезжаю в Москву».

– Ну кто же мне тебя отдаст, – только и сказал я.

После разговора с Юрой Сергей вернулся домой. Отъезд планировался на 5 сентября, но без него.

Из воспоминаний Рафаэля Исангулова:

«Этот день я прекрасно помню. До этого приезжал Разин в Оренбург и сказал:

«Собирайтесь, поедете в Москву, но без Юры. Как мы его заберем? Его же нужно оформлять».

Впервые про Юру я услышал, когда был еще в армии. Кузнецов написал мне письмо: у него появился парень, который шикарно поет, вот я с ним занимаюсь, не знаю, что из этого будет, но он уникальный. Пару раз видел мельком. И вот сейчас.

Мы должны были ехать: Сергей Кузнецов, Костя Пахомов и я.

Недели полторы до отъезда в Москву я практически всегда ошивался у Кузи. Это был мой второй дом. Валентины Алексеевны, мамы Кузи, почти никогда не было дома, так как она очень много работала – казалось, что и днем, и ночью. Я совсем не помню ее что-то готовящей на кухне в силу своей занятости, но на всю жизнь запомнил ее очень вкусный мятный чай. И всегда на столе были какие-то печеньки и конфеты. Домой я уходил только ночевать. Моя мама мне даже говорила: «Тебя, что, может вообще прописать там?»

Шли дни. Несмотря на все протесты Разина, Кузя делал все возможное, чтоб забрать Юрку с собой. Но Тазикенова ни в какую не соглашалась. Тогда Кузя сказал: «Придется пока ехать без него, потом как-нибудь будем решать». И мы тихонько готовились к отъезду.

И вот 4 сентября. Часов семь вечера. Но было еще светло. Мы как раз были у Сергея дома. По телевизору началась премьера фильма «Кин-дза-дза». Я сидел на кресле и смотрел его. Тетя Валя и Кузя собирались в дорогу.

Тут раздался звонок в дверь. Тетя Валя открыла дверь.

На пороге стоял Шатунов.

И вот я его увидел. Меня поразили его встревоженные, но очень проникновенные и красивые глаза. Они особенно выделялись на его загорелом, практически черном лице. В них была видна доброта. Юрка был очень взволнованный и взъерошенный такой. Я даже одежду помню. Клетчатая рубашка такая, штаны такие – мятые. Тут подошел Кузя, увидел Юрку, говорит:

«Юр, привет! Как дела? Проходи давай».

Еще пару каких-то дежурных вопросов.

Юрка, разуваясь, взволнованно так, слегка дрожащим голосом:

«Кузя, а ты че блин, а что, вы уезжаете что ли, вы что, без меня, бросаете меня что ли??? А как же я???»

Кузя стал ему объяснять:

«Пока, Юра, мы не можем тебя забрать, есть сложности. Есть юридические формальности. Я кто тебе? Кто мне тебя отдаст? Сейчас приедем в Москву, мы все решим. Подумаем, как тебя официально перевести и позже заберем»…

А Юрка, уже проходя в комнату, отвечает Кузе:

«Мне пофиг. Я все равно поеду с вами, сейчас. Иначе вы меня забудете. Или я с вами еду, или я по любому убегу. В интернат я больше не вернусь».

И Кузнецов тогда говорит:

«Я не знаю, что делать. Если сейчас его не возьмем, то где мы его потом искать будем, ведь убежит? А если брать, то я пойду под статью». Помолчал какое-то время, а потом сказал: «Надо брать его с собой».

После этого Юрка как будто выдохнул. До отъезда он оставался с нами. Из квартиры не выходил никуда. Утром у нас был поезд. Костя Пахомов к назначенному времени подошел к подъезду. Когда все были в сборе, мы взяли такси и поехали на вокзал».

– Ну, вот мы и поехали, – продолжил Кузя.

– Кузя, мама, Рафаэль, Костя Пахомов и Василич. Причем четыре билета были уже куплены. Юрка с нами оказался неожиданно, и билет ему пришлось докупать. Дали проводнице денег и посадили Юру в поезд. Место было только в другом вагоне. Согласились. Куда деваться. Но ехал он, конечно же, с нами.

Из воспоминаний Рафаэля Исангулова:

«Юрка оказался очень веселым, добрым молодым человеком. Что он думал, то и говорил. Оказавшись в поезде, Шатунов, конечно же, был очень счастлив. А так он просто думал, что сейчас вот все уедут, а он один останется в Оренбурге, и все о нем забудут. Опасения у него были такие.

Когда поезд уже тронулся в Москву, там он уже расхулиганился. Вот он был такой “чертенок”. Он и смеялся, и хулиганил, по полкам лазал, прыгал с одной на другую, как обезьянка… На месте не сидел. Очень веселый парень, конечно, добродушный и очень шебутной. Поездка в поезде для детдомовского ребенка – это целое приключение. Мне кажется, что он даже не понимал, куда едет, что его ждет впереди и кем он скоро будет. Он просто ехал в поезде и был счастлив. Дурачился он всю дорогу, но при этом никому не доставлял неудобств. В дороге мы играли в карты, анекдоты какие-то рассказывали, много шутили.

Приехали в Москву на Казанский вокзал. Выходим из поезда. Разин нас встречает у вагона, протягивает руку:

«Привет, привет, привет, привет!»

И тут выходит Юрка. Разин увидел его и обалдел. Смотрит на Кузю и говорит: «Кузя, а это кто?»

Кузя отвечает: «А это Шатунов, кто еще?!»

Разин вскрикнул:

«Кузя, ты обалдел?!? Это криминал!!!»

Кузя говорит: «А что делать? Он бы тогда убежал, где бы его искали потом? Мне деваться было некуда, я его привез».

И тогда Разин посадил Юрку в свою машину, уже с личным водителем, и повез срочно в интернат для одаренных детей и подростков на Каширку. И там все вопросы решили.

Вот так Юрка появился в Москве, и все мы тоже».

– Разин был очень недоволен тем, что мы Юрку привезли в Москву, – закуривая сигарету, продолжил Сергей.

У него было такое обиженное лицо. Он же хотел быть именно главным солистом в «Ласковом мае», исполнять все его песни и пользоваться бешеной популярностью. А тут раз, надо же, Кузя пригласил Юрку. И к тому же весь СССР уже слушал Юркины песни. Ему некуда деваться было, пришлось его принять. Ну ничего, через министерство культуры мы его оформили в 24‐й интернат. И он официально получил статус артиста-вокалиста группы «Ласковый май».

И уже 10 сентября подробно, нормально записали альбом в студии «Рекорд» на Загородном шоссе. Самый первый альбом «Белые розы» переписали, уже в качественном формате. Миша Анатольев писал – это классический звукорежиссер. Сделал все хорошо. Сделали минусы и поехали работать».

Из воспоминаний Рафаэля Исангулова об этом туре:

«Поначалу была какая-то бумажная волокита по переводу Шатунова в Москву, т. е. это заняло какое-то время. Пока Юру оформляли, мы – Кузя, Пахомов, я, к нам присоединился Арвид Юргайтис, и Сергей Ленюк поехали на первый маршрут. Это был Азиатский тур – Казахстан, Узбекистан и т. д. Кузя на сцену не выходил, он сидел за пультом. И вместо Юры там выступал Михаил Сухомлинов под именем и фонограмму Юры Шатунова. Люди не знали, как выглядит Юра, и Мишу принимали за него. Он умел красиво работать на сцене, и он был сам симпатичный мальчик. Таким образом почти весь тур отработал Миша, и ближе к окончанию тура, в Алма-Ату приехал Разин и с собой привез Шатунова. А так как Сухомлинов уже был засвечен как солист, Юру, на один концерт, выставили на сцену (на стадионе) и он стоял за барабанами. Это был такой прикол. Это надо было видеть. Юрка стучал по барабанам, чудил так, ржал. Ну прикинь, перед ним Сухомлинов поет под его именем и под его фанеру, а он стоит у него на барабанах. Юрка потом Мишу так затравил, но они потом подружились, и по возрасту подходили друг другу. Вообще Юрка очень всегда был милый парень. Он никого никогда не обижал, и, даже если хулиганил, никогда и никому не доставлял дискомфорта. Время от времени Кузя дарил ему какие-то безделушки. И вот однажды подарил брелок-свисток на случай потери ключей. Вот он ходил и свистел с этим брелоком. Пожалуй, тот редкий случай, когда достал нас всех. Мы уже говорили ему:

“Юрка, да выкинь ты этот брелок, надоело уже, ну правда”. Но он ходил и балдел, играясь со свистком. Ну вот такое было у него чисто мальчишеское баловство, но за рамки приличия не выходил никогда.

Наш этот первый большой тур завершился в Москве. К этому моменту мы уже отработали в Ленинграде, сейчас Санкт-Петербург. Московские концерты проходили в «Олимпийском». И вот помню, едем в автобусе с Юркой на площадку и думаем:”А знает ли нас там кто-нибудь? Придут ли люди? Москва все-таки”. И вот подъезжаем к «Олимпийскому», а там народу просто тьма. Не поверили своим глазам, решили, что, наверное, сначала будет футбол, а потом наш выход. Оказывается, ошиблись. Люди пришли на «Ласковый май».

По возвращении в Москву мы познакомились с Аркадием. Он был администратором у Разина и стал ездить с нами».

А тем временем в детдоме Оренбурга очередному исчезновению Юры никто значения не придал. Решили, что Шатунов снова пустился в бега. К тому моменту, когда Тазикенова решила, что побег Юры слишком затянулся, и обратилась в милицию, Шатунова уже благополучно оформили в московский интернат. И уже после надлежащие органы Оренбурга поставили перед фактом, что Юрий Васильевич Шатунов переведен в Москву, оформлен в интернат для одаренных детей и подростков, вот документы. Таким образом Кузе удалось избежать проблем, которых он опасался в связи с отъездом с ним Шатунова. У ребят началась новая жизнь.

Из воспоминаний Сергея Серкова:

«На тот момент мне было 14 лет, и я учился в ПТУ. В один из дней что-то меня дернуло, и я решил сходить в интернат и навестить одноклассников. Пришел, а мне девчонки говорят: “Как ты вовремя нарисовался! Вчера Шатунов с Кузнецовым были. Сказали, если ты появишься, срочно бежать к Кузе!” Я рванул к Кузнецову домой. Прихожу, дверь не закрыта, а они с Юркой сидят, пельмени едят. Предлагают и мне, но я не голоден. “Ну иди тогда пока видик посмотри». Что посмотреть?!! Захожу в комнату, а там Мишка Сухомлинов сидит, развалившись на диване, весь на понтах. Смотрит по телевизору “Терминатор”. Он мне объясняет: что “Это видеомагнитофон”,– говорит он мне. Такого я еще в жизни не видел. Они его из Москвы привезли.

Пообедав, Кузнецов мне говорит: “У нас уже несколько концертов было. Народ на ушах стоял! «Ласковый Май» теперь суперзвезды! В общем, Серенький, – меня Кузя так называл, – я 23‐го или 24 октября, в Оренбург снова приеду, заберу тебя с собой, будешь барабанщиком”. Я домой мчался, земли не касаясь, – в Москву улетаю, на концерты! Перестал ходить в ПТУ, жду Кузю. 23 октября его нет, 24‐го нет. Внутри все обрывается – неужели меня бросили. 25‐го утром просыпаюсь. Надо мной стоит отец. В его руках ножницы, и моя отрезанная им челка. Говорит: “Не пойдешь сегодня в ПТУ – держись!” Что делать, пошел.

Перед первым уроком невидящими глазами смотрю в окно. В душе мрак, меня будто оглушили, такой облом в жизни! И вдруг вижу за окном знакомую пушистую голову. Кузя тогда ходил как одуван. Да! Да! Да! Я все же лечу в Москву, я буду барабанщиком! “Мы Серкова забираем, оформим его в интернат в Москве”. Потом поехали ко мне домой, предстоял разговор с отцом. По этому случаю Кузя затарился коньяком для переговоров. Тогда он написал ему расписку о том, что обязуется следить за мной, моей безопасностью и образованием и с каждого концерта моим родителям будет отчисляться определенный процент от гонорара. 26 октября мы улетели из Оренбурга. Меня, как и Юрку Шатунова, оформили в 24‐й интернат г. Москва.

Правда, в этом интернате мы практически не появлялись. И уже ночью улетели в Ижевск. Утром на завтраке и встретились с Василичем. Он уже был одет в “парадку”, в одежду, в чем обычно выступал, – в знаменитой красной с белым кожаной куртке. Я подошел к Юрке: – “Здорово”. “Здорово”,– ответил он. Обнялись. После мы поехали на репетицию, Василич поголосил, я попробовал поиграть на “расческе” – это клавиши, которые вешаются на шею. Я у Кузи учился играть на них. Вечером того дня предстоял первый в моей жизни настоящий концерт. Его я запомнил на всю свою жизнь. Нас объявили: “«Ласковый май». Солист Юра Шатунов!” И тут я слышу истерический визг зала, выхожу на ватных ногах на сцену. В нашу сторону летят какие-то вещи. Я первый раз такое видел, у меня волосы на голове зашевелились. Одно желание – сбежать! Разворачиваюсь. Ловлю взгляд Василича. Он на меня ТАК посмотрел… Беру себя в руки, пошли первые аккорды, и я немного успокоился. Долго я приходил в себя от этого концерта. И где-то на третий-четвертый раз уже привык и смело выходил на сцену. На первых концертах я работал с Юрой, Сергеем Кузнецовым (он стоял на клавишах), я – также на клавишах, Сергеем Ленюком (барабаны), и чуть позже Славка Пономарев приехал. А Разин с Пахомовым где-то параллельно выступали – в районе Иркутска. Разин тогда уже работал под свою фонограмму, Кузя ему ее уже записал. Так же и Костя.

Отработав свои концертные программы все составы практически одновременно вернулись в Москву. Поехали на квартиру к Разину, на Лесную улицу. Он весь из себя такой важный – видно, что командор, но свойский. Первые полтора месяца я был на клавишах, и в свободное время изучал барабанные партии. Обучал меня, ставил руки, показывал упражнения Сергей Ленюк, которого Разин взял на барабаны. Я быстро научился играть на электронных барабанах, позже освоил и акустические. Это было еще до меня. Ленюка он увидел в электричке, Юргайтиса в фотостудии, он работал моделью. Арвид стал моим лучшим другом. Талантливый и статный был парень.

В Москве в Беляево нам сняли квартиру. В основном втроем жили: я, Юрка и Аркадий Кудряшов. Разин Аркадия назначил администратором и директором Юры Шатунова. Хозяйка, баба Шура, она приходила к нам каждый день, убиралась, готовила. И на гастролях первые полгода нас с Шатуновым на гастролях селили в номере вдвоем. А потом Юрку стали селить отдельно, и Кудряшов его пас, чтобы никто не беспокоил. Иногда это касалось и меня. Он говорил: “Серков, иди спать, иди в свой номер”».

Тут у Кузи загорелся взгляд.

– Знаешь, Юрка работал живьем, он не любит фонограмму.

И репетиций у нас перед концертами практически не было. Разве что аппаратуру проверить. Я Юрке сказал: «Пой как хочешь, дело твое». Все сводилось к тому, что он выходил на сцену, отрабатывал программу и уходил до следующего концерта, – на этих словах Сергей Борисович решил устроить очередной перекур. К тому времени состояние Сергея заметно улучшилось, Оксана уже давно ушла, закончив свои дела по дому. И мы остались дома втроем. Надо сказать, курил Сергей много и исключительно хорошие сигареты.

Его любимые «SOBRANIE» всегда были с запасом в доме, несмотря на то что они были совсем недешевые. Отмечу, что так у Кузи было во всем. У него были хорошая одежда, обувь, напитки. Пусть всего этого было немного, но хорошее и любимое. Чтоб для души, не для понтов. Запах сигаретного дыма я не переношу и поэтому решила уединиться на кухне и пообщаться с девчатами из чатов, разобрать уже накопившиеся заявки на книги, в общем, заняться решением своих дел. Сергей остался у компьютера и решил ответить на сообщения поклонников.

Через какое-то время меня окликнула Валентина Алексеевна. Проходя мимо гостиной, я заметила, что Сергей перебрался на диван и уже тихо посапывал. Я подошла к маме, и она, увидев меня, спросила:

– Лана, а где Сережа, что он делает?

– Отдыхает он, – сказала я, – отдохните и вы.

Помогла Валентине Алексеевне поудобнее устроиться на кровати. Сама прошла в зал, где мирно спал Сергей. Села на кресло и начала вбивать в ноутбук заявки на книги под его спокойное посапывание.

Минут через десять краем глаза заметила странное движение Сергея головой и одним махом оказалась у него. Я поняла, что он перестал дышать и начал синеть. Первая мысль была, что он как-то поперхнулся во сне. Я его перевернула на бок и что есть силы стала бить по спине в районе грудины. Я кричала:

– Кузя, дыши, ты чего, дыши!

Стала бить его то в район солнечного сплетения, то по спине. Не знаю, сколько времени все это продолжалось. Мне показалось, что целую вечность. Вдруг я услышала его вдох. И он закашлял. Легонько стала постукивать по щекам, растирать уши, чтобы привести в сознание. Еще через долю минуты он открыл глаза. Лицо стало приобретать розовый оттенок. Я его крепко обняла и прижала к себе. Боже мой, ты живой!!! Живой!!! Слава богу, слава богу. По щекам текли слезы. Я посмотрела на Кузю.

На меня смотрели два голубых озерца, в которых стоял немой вопрос.

– Кузь, – прошептала я, – ты понимаешь, что я тебя только что с того света вытащила? Ты чуть не умер, Кузя… – я все еще плакала.

Кузя посмотрел на меня и как ни в чем не, бывало, выдал:

– Ну… бывает, Лана!

Бывает, Лана?! Серьезно?

– Кузя, я вызываю скорую, тебя должен осмотреть врач. Я не знаю, что это было, возможно, тебе нужно в больницу!

– Нет! Даже не вздумай, – достаточно жестко сказал Сергей, – со мной уже все хорошо, ничего не болит, не нужно никаких врачей!

– Кузя-я-я!

– Нет!!!

Все еще не выпуская Кузю с рук, пытаюсь оценить его состояние. Пульс нормальный, аритмии нет. Тихонько отпустила его на подушку, сходила за аппаратом для измерения давления. Оно в норме. Цвет лица уже тоже нормальный. Настаивать больше на скорой не стала, но стала пристально за ним наблюдать.

Весь вечер и всю ночь практически не сводила с него глаз. Но, слава богу, он спокойно проспал.

Под утро вздремнула и я. Проснулась от звука открывающейся двери. Пришла Оксана. Рассказала ей о ночном происшествии. Она молча меня выслушала. Подошла к нему, оценила его состояние. Оно было как обычно. Несмотря на это, пристальное внимание к нему с нашей стороны не прекратилось. Оксана пошла заниматься Валентиной Алексеевной. Сергей все еще отдыхал.

После завтрака решила воспользоваться отдыхом Сергея и завершить начатый с мамой разговор. Валентина Алексеевна была в своей комнате.

– Лана, проходи, – сказала она, увидев меня в дверях.

– Продолжим разговор? – спросила я у нее. Она кивнула.

– Сережа рассказал, как с Разиным начал работать.

– А вы знакомы с ним? – поинтересовалась я.

– Ой, ну как не знакома. Он же, когда приехал в Оренбург, сначала пришел к Тазикеновой в интернат, потом пошел в управление культуры. Там он возмущался, что это такое: дети поют про любовь, это надо запретить, прекратить. И уже после этого пришел ко мне, на квартиру к нам приехал. Сережа был на гастролях тогда с 3 июня. Разин представился как от Министерства культуры, а я поверила. Был представительный такой, со студии «Рекорд». Говорит: «Валентина Алексеевна, ваш сын – талант. Мы его в Москву заберем. Оставлю вам телефон, когда он приедет, пусть мне позвонит. Я приеду за ним, у него все будет. Зарплату будет получать 9000 рублей», – это были очень большие деньги для 1988 года. В это верилось с трудом. Я подумала, что, может, таких денег и не будет, конечно, но, даже если и раза в три меньше будет, все равно хорошие деньги. А что ему тут, в Оренбурге, светит? Сергей вернулся в Москву и уехал к Разину.

Конечно, я ему тогда поверила, но сомнения все равно были. Из-за этого один раз я даже поехала с Сергеем вместе, чтобы увидеть обстановку своими глазами. Тогда я его увидела во второй раз.

5 сентября 1988 года я, Сережа Кузнецов, Юра Шатунов и Костя Пахомов прибыли в Москву уже с готовым альбомом, и Разин нас встречал. Он был очень испуган, так как не хотел, чтобы Кузнецов Сергей привозил Ю. Шатунова в Москву. Я поняла, что он хотел перепеть все песни «Ласкового мая», не имея ни грамма голоса. Его голос вытягивала аппаратура. Я поняла, что он сам хотел стать звездой вместо Шатунова.

Но выхода у Разина не было, и он устроил Юру в интернат. Когда я приехала в Москву, была не в восторге. Офис Разина находился в здании, где раньше комсомольская организация размещалась. Она переехала, и это здание подлежало ремонту. И в этом здании у него были две маленькие комнаты, запыленные, никто никогда не убирался там, и небольшой актовый зал. Крыша протекала, и вода лилась прямо на пол. Я сама протирала пыль и убирала полы. В комнате все было завалено всякими афишами. Условий для проживания никаких не было. Мальчишки все находились в двухкомнатной квартире. В одной комнате стояли продавленные кресла и просиженный диван. Ребята спали на полу от стенки до стенки без простыней. Просто матрасы и кинутые подушки под голову.

Директором тогда у них был Кудряшов. Все было очень грязно. Ночевала я в комнате, где все размещались, спала на трех стульях и клала сумку под голову.

Меня Разин официально оформил к себе на работу. Я подсчитывала афиши и пригласительные. Несколько дней была у него, поработала. Даже запись в трудовой книжке есть. Вскоре, Разин отправляет Костю Пахомова на гастроли в Питер и по другим городам того края.

Кудряшова Аркадия Разин отправляет в гастрольный тур на Дальний Восток петь под фонограмму Ю. Шатунова, а Сережу отправляет в гастрольный тур в Среднюю Азию с Мишей Сухомлиновым. Моему сыну было стыдно видеть на сцене человека, который работал под фонограмму Ю. Шатунова. Сережа мне звонил и сказал, что все плохо и нам надо уезжать из Москвы. Сереже ответила я: «Не торопись, приедешь, разберетесь, и все уладится». Я не хотела, чтобы он уезжал. Чтобы без него «Ласковый май» работал. Деньги будут без него зарабатывать, а что он будет делать в Оренбурге? Сережа приехал на следующий день, мы с ним поговорили. Он еще дал мне денег немножко. Устроил меня в гостинице на одну ночь, где-то на окраине Москвы. Потом Разин сказал, что нам нужно ехать домой. Конечно, надо. Не афиши же считать. Тут я поняла, что Сергей попал не туда.

Несколько позже мой сын уже поехал с Ю. Шатуновым, с Разиным в гастрольный тур по Сибири. Они выступали в Омске, Томске, Новосибирске, Красноярске и других городах.

Сергей, как и прежде, занимался с ребятами, в том числе и решал с ними некоторые финансовые вопросы. Конечно же, все это фиксировалось в его «ЛМ»-блокноте.

Сереже было очень трудно и сложно с Разиным работать. Он клонировал «Ласковый май». В один и тот же день группа могла выступать одновременно в нескольких городах. Сережа возмущался и был против таких незаконных действий со стороны. Моральная обстановка становилась для Сережи нестерпимой.

Тут к нам подошел Сергей Борисович и увел меня в зал.

– На чем мы там остановились? – как ни в чем не бывало спросил Кузя. Он еще слегка был в напряжении из-за немного болевшей спины, но в целом был бодр и даже неплохо выглядел.

– Как себя чувствуешь? – спросила я.

– Нормально, не переживай, Лана. На чем мы вчера там остановились? – спросил он, тем самым говоря, что пора продолжить работу над книгой.

– На том, как работалось с Юрой, – напомнила я.

– Так вот, что исполнять, он всегда выбирал сам. Никогда ничего не навязывал, ни ему, никому-либо из своих солистов. Я ему предлагал песни. Если ему нравится: «Хорошо, Кузя, беру!» Если не нравится: «Кузя, нет, мне это не нужно». С ним вообще было хорошо работать. Он ко всему подходил ответственно. Записи альбомов проходили спокойно, только Василич иногда нервничал на себя. Ему казалось, что спел не так, как ему хотелось бы. Он говорил: «Кузя, я за@бался!» «Ну, покури, отдохни тогда», – говорил я. Ему же всего 15 лет было! Но было и такое. Как-то работали в Ставрополе, и Василич, не знаю, что с ним было такое, говорит: «Не буду работать, и все!» Убежал куда-то на улицу, я за ним погнался, вернул, слава богу.

– Ой, а как уговорил?

– Я ему сказал: «Василич, ты знаешь, люди пришли на тебя, они тебя любят, хотят слушать, как ты поешь, и это хорошо!

Должна быть взаимность, все-таки надо бы отработать». Он все понял. Он вернулся на сцену Дворца спорта, отработал.

Из воспоминаний Рафаэля Исангулова:

«Вообще Юрка был веселым парнишкой, жизнерадостным. И заряжал своим веселым нравом всех вокруг. Но, при этом, открытым его не назовешь, скорее замкнутым. Потому что, если что-то случалось, задевало его, обижало, мог замкнуться и сидеть 3–5 часов просто молчать, в себе копаться. Просто бетонная стена. Он сложный был. И чтобы до него о чем-то достучаться в такие моменты, нужно было какое-то время, какой-то подход найти. А чтоб его через силу заставить что-то делать – хрен чем заставишь, нереально. Только если дойдет до чего там сам. Он очень упертый был. И если ему что-то не нравится – хоть убивай, ничего не получится. – «Не буду!» – и все тут.

И даже банальное интервью. Он говорит:

Юра: Да не хочу я ни с кем общаться.

Кузя: Юра, это надо, надо!

Юра: Кузь, иди сам поболтай.

Кузя: Юра, пришли-то не ко мне, к тебе. Я уже свое сказал.

Юра: Пусть идет Разин болтает.

Кузя: Да кому нужен твой Разин?

Юра: Ну пусть тогда Костя болтает.

Кузя: Пришли к тебе, народу интересен ты! Нафига кто-то будет говорить за тебя, ты поешь!

Юра: Ну ладно тогда, ладно. Блин, только недолго. Меня Серков зовет. Играть надо.

Или, если ему казалось, что с ним поступили несправедливо, несправедливо сделали замечание, унизили как-то – он мог огрызнуться. И, если он видел какое-то недопонимание или, наоборот, его продолжали дальше ругать, он мог послать всех, отвернуться, сказать “все нафиг” и молчать целый день. Были такие моменты. Я помню, момент был: мы приехали в Ставрополь, это где-то 1988 год. Готовились к концерту. Юрка, как обычно, то в теннис играл, то что-то бегал там, шалил. Он там на голове ходил. А тут, смотрю, он замкнулся, сидит за кулисами на диване один. Я подошел к нему, говорю:

“Юрка, ты что тут сидишь?” А он молчит. Я говорю:

“Ну, молчи”.

И ушел.

А потом смотрю, Кузя подошел к нему, что-то болтает, Аркаша.

Я говорю:

“Что случилось-то?”

И мне сказали, что он насупился, взбрыкнул и сказал:

“Я не буду сегодня работать, я ничего не хочу, не выйду на сцену”.

Где-то он этого нахватался, где-то услышал, что можно вот так психануть. Он понял, что он лидер. Он понял, что народ приходит на его песни. Хотя там и Пахомов был. И вот, он там сел за сценой на диван. То сидел, то лежал. Он там был один. Вот я помню, Кузя с ним разговаривает, а тот в ответ даже ни слова не говорит. Он там сидит и сидит, и смотрит в одну точку. Аркаша к нему подсел. Разговаривал с ним просто часами. А я потом к нему подошел, и говорю:

“Юра, и ты считаешь, что ты прав? Ты думаешь, что ты правильно поступил? Ты можешь молчать, можешь послать меня куда хочешь, я просто одно хочу тебе сказать”.

Я отодвинул кулису и говорю:

“Видишь, там люди сидят, видишь?”

Юра говорит:

“Вижу”.

Я продолжаю:

“А какого хрена они пришли?”

Юра отвечает:

“На концерт, какого хрена…”

Я продолжаю:

“Они деньги потратили, Юр. У них там какие-то свои дела есть. Они все бросили и пришли послушать песни, которые им полюбились. Ты думаешь, им Разин нужен, или Пахомов, или я? Нет, не нужен! Им ты нужен. Прояви уважение к людям. Кузя, Аркаша, я – это еще не публика. На этом свет не зациклился. Ты тут не для меня работаешь, и не для Кузи, и не для Разина, а для них. Мы приехали выступать ради публики. Хочешь – выходи, хочешь – нет. Мне вообще пофиг. Если не выйдешь на сцену, я тебя знать не знаю. Можешь ехать домой в Оренбург. Будешь знатным комбайнером”.

И я ушел, начинался концерт. К Юре еще раз подсел Кузя. На тот момент в таком состоянии Юра находился, наверное, уже часов пять.

Мы пошли на сцену. Первым вышел Разин, что-то там спел. Потом вышел Пахомов. А после Пахомова должен был выйти Юра. И вот конферансье выходит и начинает объявлять. Я думаю: выйдет, не выйдет? Выйдет, не выйдет. Я смотрю за кулисы, а его не видно. Думаю, наверное, не выйдет. Наверное, сейчас что-то произойдет. Какой-то скандал будет. И как раз, когда конферансье объявил:

“А сейчас на сцену выйдет исполнитель любимых песен “Белые розы”, “Седая ночь” – Юра Шатунов!” Зал там взвыл, заорал, и Кузя заиграл вступление, смотрю – Юрка вышел. Ну, думаю, слава Богу.

Я не знаю, о чем с ним разговаривали Аркаша, Кузя. Аркаша вообще с ним как нянечка был, очень долго с ним говорил. Кузя… Кузя был авторитет. Возможно, и он его уговорил. Возможно, и разговор со всеми возымел место».

Телефонный звонок Сергею Борисовичу прервал его рассказ. Звонил Юрка Плотников. С ним я познакомилась еще вчера. Маэстро называет его «товарищ продюсер», что, естественно, нравится Плотникову. Ему же всего 25 лет. С Сергеем Борисовичем они познакомились, когда Юре было всего восемь. Дядя познакомил. С тех пор они вместе. К Кузе относится тепло и с большой любовью.

Звонил Юрка, чтобы уточнить, когда мы собираемся в студию. Там нас ожидают полтысячи книг, привезенные мной специально для автографов. Первый «золотой тираж» книги «Моя история» Сергей Борисович обещал подписать целиком, на радость и восторг поклонников. Визит в студию мы запланировали на следующий день, решив сегодня провести весь день дома за написанием книги, которую вы сейчас держите в своих руках. Обсудив планы на завтрашний день, вновь вернулись к нашему разговору.

– Чем занимались ребята в перерывах между концертами?

– Отдыхали, ели, дурачились. Ты знаешь, что такое «зеленка»? «Зеленый концерт» – самый крайний, самый последний концерт в данном городе. На «зеленке» можно делать все что хочешь, только чтобы пассажиры, то есть зрители, не понимали ничего. И на «зеленке» то выходит клавишник, подметает сцену, все это нормально. То выходит какой-нибудь пацан, что-то кому-то говорит. А Юрка мог просто сесть за барабаны… Это такая традиция – «Зеленый концерт в городе». Необходимо сделать что-то неординарное.

Практически ни один концерт не обходился без мини-происшествия. Он, Юрка, то что-то сшибет, то за что-то запнется и вырвет шнур, то что-то порвет. Такой оторва был. И его главная фраза была, когда он что-то натворит на сцене: «Оно само…»

Ой, а что творилось с поклонниками что до, что во время, что после концертов. Вспомнил начало 1989 года. Первые дни января. Именно эти дни… Мы давали несколько концертов в «Крылышках», ну, в смысле, во Дворце спорта «Крылья Советов».

Из воспоминаний Илоны Броневицкой (певица):

«Это был 1989 год. Мы с Юрой записывали в студии песню. У меня было такое странное впечатление. Там много мужчин, много дядь, такого маленького мальчика привезли. Мальчику так:

“Ты иди, пой”.

Он там пел что-то. Его ругали. Он старался. Ну, он такой… мальчишка еще совсем.

И потом на сцене, мы с ним выходим в финале, а там плакали, плакали, как в этих фильмах о “Битлах”, девчонки, и на нас прямо падал дождь из белых роз. И я купалась в лучах Юриной славы и думала: “О боже, какой удивительный ребенок, поцелованный богом…»

Первое отделение работала какая-то американская группа, второе – мы. Конечно, впечатляло… Тогда… Народу – может, 10, может, 20 тысяч. Не помню точно. Хорошо запомнил, как наш «Икарус» после каждого концерта был похож на крепость. Крепость, которую штурмуют. Только штурм был мирный. Я не знаю, чего от нас хотела многотысячная толпа, но автобус действительно раскачивали с боку на бок.

Было и такое, что поклонницы по веревкам пытались к нам в номера прорваться. Всякое было.

Из воспоминаний Ангелины Вовк (телеведущая):

«Гастроли в Новосибирске. Огромный стадион забит просто до крыши рыдающими девчонками. А Юра лидер, он был самым главным в “Ласковом мае”. Мы его посадили в автобус. Он сел, с ужасом смотрит на этих девчонок, которые облепили автобус, и говорит:

“Что они делают? Что они делают?!! Давайте скорее уедем отсюда”.

То есть это было какое-то сумасшествие».

Из воспоминаний Сергея Серкова:

«Был случай, когда поклонницы автобус с нами перевернули. За безопасностью на наших концертах всегда следила милиция. Обычно после окончания программы с концертных площадок нас выводили по живому коридору из милиционеров. И в тот раз мы так же по коридору прошли к автобусу. Поклонницы пищали, визжали, тянули к нам руки, но оцепление не прорывали. Мы зашли в автобус, и дверь за нами закрылась. И тут, видимо, милиционеры решили, что все позади, и выдохнули. Этим и воспользовались поклонники. Толпа хлынула к нам. Автобус облепили со всех сторон, и мы со страхом наблюдали в окно, как нас раскачивают.

В итоге нас опрокинули набок. По счастливой случайности никто из группы не пострадал. Поклонниц, конечно, после этого оттеснили. Меня, Василича, Андрея Разина и Аркадия Кудряшова вытащили из автобуса, пересадили на “Волгу” и отправили в гостиницу. А остальные остались дожидаться другого автобуса. Вообще, по городу мы передвигались на такси или автобусах, так как нас узнавали, и о чем-то перешептывались за нашими спинами. Но нас это не напрягало. Было прикольно. Видимо, пацановские понты брали свое.

Есть одно видео: там мы на автобусе подъезжаем к “Олимпийскому”, и за кадром Юркин голос: “О, тормозни здесь, я выйду такой на понтах. Эх, люблю-ю-ю!” Вообще нас всегда охраняли. Это были здоровенные парни из Печатников, спортсмены-тхэквондисты. Телохранители и расчищали для нас дорогу, и поклонниц сдерживали, и охраняли нас в гостинице, так как к нам поклонницы частенько в номера забирались. Они спускались по каким-то веревкам, простыням. Чего только не было!»

Ты, наверное, думаешь, что, создав «ЛМ», я в сказку попал? Да ничего подобного… По-моему, это самая большая моя ошибка в жизни – создание этого проекта. Конечно, поначалу все было вроде как хорошо. Да ты и сама понимаешь: тучи поклонниц и поклонников, целые горы цветов – приходилось раздавать, чтобы не завяли. А в гостиничных номерах этим букетам просто не хватило бы места. Ну и, конечно, непрерывные переезды, перелеты из города в город. Прилетаешь ночью в какой-нибудь город – и сразу спать: день будет, как обычно, нелегким… Это из зала все смотрелось полной идиллией…

Знала бы ты всю ПРАВДУ!!!

Так вот, после перелета и отсыпания в гостинице вызываешь горничную и спрашиваешь: «Скажите, а как называется этот город?» – Надеюсь, ты понимаешь ее реакцию… Когда-то давно, в детстве, я смотрел фильм «ABBA». Там кто-то из исполнительниц, кажется, Агнета Фельтског, говорила то же самое в интервью, а я не мог понять: как это не знать названия города, в который прилетел?! Позже понял, каково это… Но ты представь сама: днем концерт в одном городе, а вечером надо не опоздать и быть вовремя в другом… Конечно, удобнее работать сразу несколько концертов в одном и том же зале, но и такое бывало. Рекорд – Йошкар-Ола. Население двести тысяч, зал вмещает от силы тысячи полторы. В этом городе мы отработали на аншлагах неделю по семь концертов в день. В это трудно поверить, но 49 концертов, учитывая население города… В конце концов, так ли это важно, кто работал под Юркину фонограмму (но в дабл!), когда он не мог уехать из интерната, так ли это важно, кто написал все эти песни, да и зачем вспоминать, сколько колесило по стране этих «Ласковых маев»? Главное, что феномен имел место! А все остальное – скандалы, сплетни, интриги… Все это «шелуха», которую уничтожит время. Не мне отделять «зерна от плевел».

– Эх, Василич, Василич… рано… 48… 17 тысяч на похороны пришли, у гроба много белых роз было, – с грустью проговорил Сергей Борисович.

– Да, в тот день в Москве почти все белые розы скупили, – тихо сказала я.

Не знаю я, почему эту песню написал в свое время, – ответил Сергей и, немного помолчав, продолжил:

– А чудили они как!!! Не помню, в каком городе, им с Сережей Серковым, кажется, сняли очень хороший номер. Дорогой такой. Мебель вся, помнится, из красного дерева была. Господи, в каком виде они его сдали. Бедный Аркадий! Такие бабки ему за это пришлось заплатить. Мало того, что они там устроили полный погром, так еще эту мебель из красного дерева они чуть ли не в щепки разнесли. В «ножички» играли, видите ли. Вся мебель была истыкана.

– И что им за это было?

– Ничего. Никто им ничего не сказал. Заплатили бешеные деньги, и все. Да вряд ли, когда они кидали ножички в мебель, они задумывались о ее стоимости. Ну это же дети еще, – улыбается Сергей Борисович.

Из воспоминаний Сергея Серкова:

«Это было в Йошкар-Оле. Были трехдневные гастроли. Мы давали по четыре концерта в день! Нас с Василичем поселили в 4‐комнатный президентский номер – с конференц-залом. Мы с Юрой поехали в “Детский мир”. В это время впервые появились вездеходы на пульте управления, но еще проводные. Купили мы их по несколько штук, сделали в нашем крутом номере трассу, расставили солдатиков, типа препятствия, и гоняли эти вездеходы. Короче, целую комнату завалили всякими игрушками. Играли, играли, надоело. У кого-то был ножик. И мы с Василичем стали играть в ножички, кто больше воткнет. А кидали мы этот нож в мебель из красного дерева, которая была по всему номеру. Потом, естественно, наш администратор возмещал ущерб».

Из воспоминаний Рафаэля Исангулова:

Как-то Юрке подарили компьютер – «ATARI». Это были первые игровые машины. Юра с Серковым даже не спали практически. Днем давали по 4–5 концертов. Все ребята из «Ласкового мая» приезжали и просто падали от усталости, а Шатунов с Серковым в номере всю ночь до утра в игрушки на компьютере играли. После просто засыпали от усталости, прямо в одежде. Утром их тормошили на завтрак, а они вообще никакие – всего-то 2–3 часа поспали.

«Нет, не пойдем», – и дальше спать.

В итоге, их еле-еле будили к концертам. В те времена Шатунов и Серков были не разлей вода».

– По-мальчишески Юрка у тебя советы спрашивал, прибегал к твоей поддержке?

– Ну, я об этом говорить не могу… но девочки приходили к нему в номера, где он останавливался. Разин был категорически против всего этого, я был не против, ничего страшного в этом нет. Но мальчишки, Василич и Сергей Серков, его все равно не слушались и водили девчонок. Им было достаточно моей поддержки. Вообще, мы с Юркой хорошо ладили, чего не скажешь о Разине. Я ненавижу вот эти всякие разные побрякушки, цепочки, которыми Разин обвешивал Юрку. Он делал из него какую-то девочку, что ли. Навешивал на него побрякушки всякие, цепочки.

Для женщин это нормально, а для пацана это как-то неправильно. Пацан должен быть пацаном, а не одетым в какие-то бусы. Юрке это тоже очень не нравилось, но Разин его заставлял это делать. «Ну, видишь, Кузя, меня ограничивают в этом отношении, я должен так делать», – с грустью говорил Василич. Иногда он даже отказывался выходить на сцену. Так все это ему не нравилось. Я пытался с Разиным неоднократно обсуждать этот вопрос, но он отвечал: «Кузя, ты пишешь песни, вот и пиши. А я буду работать по-своему».

– А Юра как к этому всему относился, или он не замечал?

– Он этого, скорее всего, не замечал, в силу своего несовершеннолетия. Но потом он все понял.

– А в какой момент к нему это понимание пришло?

– Это, наверное, уже лет в 18–19. Но сказал он мне об этом, когда мы общались с ним в Сочи, на балконе.

Примерно такого же мнения был и Аркадий. Кудряшов в группе появился сразу же, как ребята перебрались в Москву. Он сначала был директором группы «Мираж», потом, когда уже увидел, что у нас все нормально продвигается, он стал директором Юрки Василича. Сам выбирал ему концертные костюмы, мог часами сидеть ушивать, подгонять под Шатунова одежду. Представляешь, сколько лет он с ним работал? Он был его продюсером.

Из воспоминаний Рафаэля Исангулова:

«Сначала мы все вместе выступали. Я был клавишником в группе “Ласковый май” и подпевал Шатунову, Пахомову, Разину, т. е. был на бэк-вокале. Кузнецов потихоньку готовил меня к сольной программе, но так это реализовать и не получилось.

Потом Разин очень хитро поступил, уже стал тасовать. С Юрой едет один состав, с ним едет другой состав, он набирал там каких-то еще людей – и пожалуйста, – в разных городах одновременно работали разные “Ласковые маи”. А иногда и три состава, потому что был еще Костя Пахомов, его могли в другое место куда-то отправить. А так частенько Юра один ездил, а Пахомов и Разин – два солиста вместе, и мы с ними. Соединялись полным составом – Юра, Разин и Пахомов – на каких-то больших концертах, либо это были стадионы, либо дворцы спорта в больших городах. Потом постепенно, постепенно Аркадий стал ездить с Юрой. У них, на мой взгляд, была очень крепкая дружба, он для Юры был и мамой, и папой. И, по моим сведениям, Аркадий выкупил права на Юру у Разина. Так они стали работать вместе.

Вообще Юра сразу почувствовал к себе особенное отношение. Ему никогда и ни в чем не отказывали. У него было все, что он хотел. И все самое лучшее. Хотел магнитофон – пожалуйста, хотел мотоцикл – пожалуйста. И ему это очень нравилось. Он стал вести себя как избалованный мальчишка. Почти сразу Шатунова стали ограждать от Сергея. Юре стали дуть в уши – что Разин, что Аркаша, – что с Кузей у него будущего нет, а они дадут ему все. Ну, видимо, со временем Юра с этим согласился. И через какое-то время Шатунов уже от Кузнецова был отдален. Кузя страшно переживал по этому поводу. Мы частенько после концерта приезжали, садились ужинать у него в номере. Говорили о разном, но в итоге разговор все равно переходил на Юрку. Он очень переживал. Переживал, что Юрке там промоют мозги, чувствовал, что теряет его. И говорил, что все это плохо закончится, что все развалится, и себя он не видит впереди. Видна была обида Кузнецова на него. Он Юру вырастил, вытащил в Москву, фактически сделал из него звезду. А Шатунов поступил вот так вот. Вместе с тем Сергей понимал, что Юра мальчишка совсем и подвержен влиянию. Сказать, что Сергей как-то злился на Юру за это – конечно, нет, но в душе ему было очень обидно. Но своих эмоций он никогда не показывал, не показывал своей обиды».

Тут Сергей Борисович встал из-за стола, взял свою большую кружку и налил себе воды из-под крана. Вообще Кузя водохлеб! Залпом осушил стакан. В этот момент за окном послышался шум дождя.

Начался ливень, который так любит Кузя.

– О, дождик! – сказала я.

– Дождики, – поправил меня Кузя, – их же много.

– А почему ты так любишь дождики? – поинтересовалась я.

– Ну послушай, Ланка, сама, дождики каждый раз имеют свое, особое звучание – по листьям, по травке, по окнам. Да и потом, небо иногда тоже имеет право поплакать, – ответил Кузя, немного подумав. Ответ для меня был неожиданным. Я задумалась.

А ведь действительно, природа же живая. Она может радоваться солнечными лучами и грустить дождиками, облегчая этим свою душу. И может просто хмуриться. Все как у людей…

– Я тоже люблю дождики, – сказала я, – особенно ночью, когда они стучат по шиферу деревенского дома или бьют по стеклам.

– Круто!!! – отозвался Сергей Борисович. Мы вышли на балкон, где дождинки разбивались о стекла и ручейком стекали вниз, словно слезы по щекам. Да-а, иногда небо тоже плачет. Кузя с тоской посмотрел на «Дом детства». – Василич тоже любил такую погоду…

Тут к нам подошла Оксана, которая все это время занималась Валентиной Алексеевной и домом. Поинтересовалась нашими планами на завтра и во сколько ей лучше подойти. Попросили ее прийти пораньше, так как мы уже с утра планировали ехать на студию.

«Хорошо, буду в девять», – сказала она и ушла, закрыв дверь своим ключом. А мы перебрались с Сергеем Борисовичем в комнату и продолжили наш разговор.

– Как получилось, что ты ушел из группы в самом зените ее славы? – после небольшой паузы спросила я.

– В основном, конечно, из-за конфликтов с Разиным. Однажды мне даже пришлось его приложить подсвечником. Да-а, и такое было. Ведь тот «Ласковый май», который создавал я, его идеи полностью были испорчены. Созданный мной мальчиковый коллектив стал приобретать причудливые оттенки. Как я уже говорил, Юрку увешивали разными безделушками, бусами и цепями, чего ни я, ни Юрка терпеть не могли. Мои песни, написанные для конкретного солиста Шатунова, теперь распевали десятки «клонов» под его фонограмму и по всей стране. Разин, он думал только о деньгах, его не интересовали работа в студии, работа на сцене, а меня же в первую очередь интересует это, то есть тут серьезные разногласия… Ну, я не люблю, что все сходится именно к деньгам, не нравится мне это.

Из воспоминаний Рафаэля Исангулова:

«Группа распалась, потому что Разин оказался аферистом. Кузнецову это не нравилось.

Во-первых, Разин полез сразу петь. Ему этого не следовало делать вообще. Человека, который хуже поет, я в жизни не слышал. Он не умеет петь вообще, он умеет только говорить. А Кузнецов, он же этого не знал, он стал его записывать. Он, когда его услышал, сказал:

“Все, я не буду больше писать тебе”.

Разин говорит:

“Пиши мне, я солист”.

И вот на этой почве был скандал.

А у них уговор был, что Разин не будет солистом. Два солиста будет – Шатунов и Пахомов. А он полез петь.

Когда Кузнецов приехал из Москвы в Оренбург, он рассказал про него. Говорит:

“Это просто ужас! У человека вообще нет слуха. Он вообще петь не умеет”.

Во-вторых, Разин аферы всякие придумывал с разными людьми, что десять “Ласковых маев” всяких ездило. И еще один момент: Кузнецов понимал, что он недоплачивает ему по деньгам. Так что там были и финансовые сложности».

– Была весна. Март 1989 года, Красноярск – это последний город, в котором я отработал как участник группы. Работали с Василичем, он пел вживую, я на клавишах, тоже вживую. Решение принималось на абсолютно трезвую голову, во всех смыслах этого слова. Я собрал всех пацанов в своем номере. Вот. Сказал, что меня не устраивает Криворотов, то есть Разин, что я больше не хочу с ним работать. Кто будет со мной, пойдемте. Все согласились: и Саша Прико, Царствие небесное, и Игорь Игошин, тоже Царствие небесное. Только Василич сказал: «Нет». Этот день можно считать окончательным распадом группы «Ласковый май», – с грустью, почти шепотом, сказал Кузя. – Мы с ребятами ушли и создали свою группу «Мама».

Из воспоминаний Сергея Серкова:

«Со временем у Кузи и Разина пошли разногласия. У Кузнецова начались проблемы с алкоголем. Они начались у него от неудовлетворенности. Не таким он видел свое детище, но Разин проводил свою политику, приглашал в группу своих людей, создавая большое количество “Ласковых маев”, которые работали под фанеру Юры. И кончилось тем, что Кузнецов решил уходить, о чем сказал мне, Саше Прико и Игорю Игошину.

Кузя предложил нам создать новую группу “Мама” и записать альбом. Прико выбрал солистом. Мы обо всем поговорили и решили: уходим! С “Ласковым маем” записали последний трек для альбома “Розовый вечер”, который писался уже для группы “Мама”.

Случилось все одним вечером.

После окончания записи мы вчетвером – я, Кузнецов, Прико и Игошин вернулись на квартиру. Юрка с Кудряшовым были уже дома. Кузнецов Кудряшову объявляет, что мы закончили альбом и двигаем в Оренбург, создаем свою группу. Юрка на тот момент сидел в наушниках и играл на гитаре. Он никак не отреагировал, т. к. я думаю, что на тот момент был уже прогружен информацией от Разина. Тут, единственное, у Кудряшова вопрос возник ко мне:

– «Ты что, тоже что ли?»

Я ответил: «Ну да».

Аркадий говорит: «Подожди».

Он пошел звонить Разину, который в это время находился в Сочи. Потом вернулся к нам и говорит: «Серков, иди, тебя Андрей к телефону». Я взял трубку и услышал Разина: «Серега, ты чего? Ты нас с Юркой бросаешь? Ты же наш – детдомовский. Бросишь Василича?» И тут я задумался, поплыл. А потом, естественно, решил остаться с Юркой, и потом я твердо сказал: “Нет, не бросаю”. И тогда Разин сказал: “Я сейчас дам задание, чтобы вам взяли билеты, и завтра утром вылетайте с Юрой ко мне в Сочи”. – “Ладно” – сказал я в ответ. Как же мне было неудобно перед Кузей! Я же с ним собирался ехать. Но Кузька взрослый человек, это мы – пацаны. И он – золотой человек – сказал мне: “Серенький, не парься. Я все понимаю. Вы с Юркой друзья. На созвоне”».

Из воспоминаний Михаила Карманова:

В то время я работал с Кузей в группе «Мама» на клавишах. Долгое время не решался у него спросить, как же получилось, что у него с Юркой разошлись пути. Как-то после концерта мы поехали с ним на его съемную квартиру в Беляево. Вообще, на этой квартире долго жил Василич. И уже, после распада «Ласкового мая», и после того, как «Мама» организовалась, тут долгое время жил Кузя. И когда уставал от ребятни, сбегал ко мне. Я жил в трехкомнатной квартире. И место для него было всегда. В один из своих приездов, а это был 1989 год, он спросил разрешения на междугородний звонок. Он позвонил Юре. Они общались минут 40. В голосе Кузи слышалась теплота. «Так хорошо поговорили с Василичем», – сказал он, положив трубку. После этого он перестал от меня скрывать, что общается с Юрой. И такие его звонки от меня стали регулярными.

Так вот, а в тот день, под ужин, мы пропустили по 50 граммов коньяка. Ужинали гречкой с тефтельками под красным соусом, которые для нас приготовила хозяйка квартиры, тетя Шура. Как обычно, общались о том, о сем. И речь невольно зашла о Юрке. Вообще очень часто наши разговоры приводили именно к нему. И тут я у него все же спросил:

“Кузя, а как оно вообще было, ну, что вы перестали работать с Юрой? Официальную версию я знаю, а как оно было на самом деле”?

Сначала он сказал, что-то вроде: “Да ничего особенного”. Потом закурил сигарету, задумался. Вообще, он очень долго на эту тему молчал. “Ну расстались и расстались, разошлись и разошлись. Версия Разина? Ну, пусть так и будет”. А вот тут что-то произошло. Возможно, ему просто хотелось выговориться. Ну ты же помнишь взгляд Кузи, доверчивый такой, глубокий? Вот так он посмотрел мне в глаза, а я взгляд отводить не стал и буквально затаил дыхание. И он начал рассказывать. Он говорил, говорил. По ходу его рассказа его серо-голубые глаза меняли оттенки, вплоть до того, что в них появлялись стальные искорки. Вся его боль, эмоции – все было в них. На тот момент Кузя, казалось, это уже пережил. И только его глаза выдавали то, что было у него в душе, и некая нервозность в разговоре. Его сбивчивая речь, доставание сигареты, обламывание ее, закуривание… то она ему надоедает, он отдает ее мне и продолжает говорить. А я сижу, смотрю ему в глаза и боюсь его остановить. На момент разговора Кузи с Юрой все остальные ребята уже знали, что Кузнецов уходит. К тому уже как-то все шло. Единственное, был разговор с Юркой. Потому, что так получилось, что Разин его держал несколько отдельно, и многих вещей Василич просто не знал. То есть если ребята все с Кузей были рядом, то Василича держали особняком. Как говорил Кузнецов: «Со всеми ребятами, грубо говоря, мы в один сортир вместе ходили, а когда касалось Юрки – “Посторонитесь, Шатунов идет”. И естественно в коллективе назревала некая напряженность что ли. И это не потому, что Василич такой, нет! Он-то этого не понимал сам. Как говорится – короля делает свита. Ну да, Разин оказывает ему определенные почести. Как подростку, ему же это приятно. А Юрка не понимает, что рядом его же однокашники, его же ребята по коллективу находятся совсем в другой ситуации.

Рассказ Кузи:

“Все пацаны уже знали о моем решении уйти из группы. Все, кроме Василича. Я поехал к нему. Зашли на кухню попить чай (обычная «хрущевская» кухня. Посередине, у стены, стоял стол, впереди него плита, шкафчик. Между обеденным столом и окном стояла табуретка). Юрка сел на табуретку. Я сел напротив него, у двери.

Тут Юрка говорит:

“Завтра у нас вылет”.

Я подошел, сел перед ним на корточки, взглянул ему в глаза и сказал:

“Василич, я не лечу”.

Юрка так посмотрел на меня, удивился что ли:

– Как это, не летишь, Кузь?

– А так вот. Я принял решение. Я здесь больше оставаться не могу. Я ухожу. Ты со мной?

– Куда с тобой?

Я полностью ухожу от Разина.

Как? У нас же на полгода вперед гастроли забиты.

А мне пох@й, – сказал я.

– А как ты перед пассажирами оправдываться будешь?

– А вот перед пассажирами пусть оправдывается Разин. Так ты со мной?

И вот тут Юрка замолчал. Какое-то время думал и ответил: «Нет, я поеду на гастроли».

Тут мне показалось, что у меня инфаркт случится. Странно, что после его слов меня не увезли в «Склиф». Такого от Василича я не ожидал. Потому, что был просто уверен, что он пойдет за мной.

Немного очухался и сказал ему:

«Василич, оставаться тут – твое решение, но ты не переживай, писать тебе я буду».

Ну, вот таким был тот, возможно, один из самых тяжелых диалогов между Кузей и Юрой. По сути, он сдержал данное тогда слово и писал для него до последнего. В этот момент я Василича прекрасно понимаю, ему 15–16 лет. У него деньги поперли. У него «блеск» в жизни. А тут… куда уходить? Юрка не понял, кто ему и что дал. И вот здесь его Василич предал. В этом отношении я считаю: он его предал. Он ему сказал: «Нет, я остаюсь». Для Кузи Саша Прико, Сергей Серков, Игорь Игошин были важны, но не первостепенны. И когда главный человек, ради которого ты ВСЕ сделал, на дыбы поставил весь Советский Союз, и он тебе говорит: «Нет…», его состояние представить совсем не сложно. У меня бы на его месте случился сердечный приступ. Я думаю, в этот момент у Кузи седых волос прибавилось много. Ну, кто его сделал, Юру? Кто его родил как артиста? Через что только не приходилось проходить Кузе, чтобы организовать еще тот самый первый концерт. Юрка-то этого ничего не знал. Он сидел за каменной стеной, в инкубаторе, как называл Кузя.

Вскоре после этого разговора Кузя уехал в Оренбург. И все. А ребята улетели в тур, уже без Кузнецова. Чуть позже Кузя вернулся за Прико и Игошиным. Появилась новая группа «Мама». Однажды в «Олимпийском» был большой концерт, и там впервые прозвучала песня «Ты просто был…» в исполнении Саши Прико. С первых аккордов зал буквально встал на уши, людскому восторгу не было предела. После прозвучало еще пять новых песен, написанных Кузей для «Мамы». В этот же вечер в кулуарах «Олимпийского» к Кузнецову подошел Юрий Айзеншпис и со словами: «Давай, может быть, вместе что-нибудь подумаем, поработаем», – протянул ему визитку. В тот момент Сергей взял ее и сказал: «Да-да, подумать можно». А потом мы с Кузей уже шли в гримерку, он выкинул визитку и сказал: «Терпеть не могу работать с крутыми». Я ему тогда сказал: «Кузя, ты идиот?» А он ответил: «Наверное». И все. Так вот у них этот тандем и не сложился. Если бы Кузя тогда принял это предложение, возможно, у него все бы сложилось иначе. Это случилось уже после трагической гибели Виктора Цоя, и Айзеншпис был в поисках, с кем можно поработать. Но вот Кузя упустил эту возможность, и это было его решение. А очень жаль… Возможно, Айзеншпису удалось бы раскачать группу «Мама», не до уровня Шатунова, конечно, но до того уровня, которого Кузнецов заслуживал.

– Песня «Розовый вечер» и ряд последующих были написаны мной именно для ее солиста Саши Прико. Но разинские «Ласковые маи» перепели и их. Сейчас, спустя 20 с лишним лет, я начал многое понимать и видеть в другом спектре. По-другому стал смотреть на поступки Шатунова. По сути, он же был маленький еще. Многие его действия и поступки были не его, продиктованы со стороны. Возможно, он их и не осознавал.

Из воспоминаний Рафаэля Исангулова:

«Сергею было очень обидно. Особенно в тот момент, когда Кузнецов ушел и сделал группу “Мама”. И он писал песни уже для Прико Саши, что-то для меня писал, совместные песни у нас с Прико были, а Шатунов их просто перепевал, получается, крал. И ему тогда очень было больно. Шатунов так с ним поступил. Но опять же, не сам Юра это делал – влияние от Аркадия и от Разина».

– О многих событиях и поступках Василича в те годы не считаю нужным говорить. Так как пересмотрел на них свой взгляд. На него никакой обиды нет! Теперь я не жалею, что Юрка перепел хиты, написанные мною для другого человека. Теперь я не злюсь на то, что он экспериментировал с моими песнями. У него это порой очень хорошо получалось.

Тут Сергей Борисович приостановил свой рассказ. Сходил на кухню, увидел, что выпил весь свой «яблоковый», и предложил сходить в магазин за соком. Он его очень любит. А еще он любит березовый сок, но в этом магазине он не продается. «Пятерочка» находится метрах в 50 от его дома. Накинул курточку, свою любимую бейсболку. На выходе из подъезда указывает рукой направо и говорит:

Лана, посмотри, там граффити Юрки, когда он умер, его специально для меня нарисовали.

И он меня повел в указанном им направлении. Со стены гаража за детской площадкой улыбался Юра Шатунов.

– Сходство, конечно, минимальное, – отметил Кузя, – но ведь не это важно. Важно то, что старались же ребята. Для меня старались. Спасибо им огромное.

На этом экскурсия к граффити закончилась, мы направились в магазин. Взяли яблочный сок и вернулись домой. Налили себе по стаканчику и продолжили наш разговор. По ходу рассказа Сергей то подходил к компьютеру и включал какую-нибудь запись Юры, то погружался в свои воспоминания. Почти все время мы работали над книгой с перерывами на завтраки, музыку, фильмы, отдых. И вновь возвращались к воспоминаниям Сергея, которым, казалось, нет ни конца, ни края:

После того, как Сергей Кузнецов покинул группу, они редко с Шатуновым общались. Лишь время от времени пересекались в студии «Рекорд» на записи альбомов. Юрка иногда сам звонил Кузнецову. А Кузя, несмотря ни на что, продолжал писать песни, в том числе и для своего основного солиста Василича, время от времени перечитывал в своем «ЛМ» – блокноте написанные для Кузи Юрой строчки:

– Он мне звонил, рассказывал, как у него дела. И, когда Юрка ушел из группы, позвонил и рассказал, что сам бросил всю эту работу, что теперь в Сочи, в студии, – вспоминает Кузя.

– В октябре 1991‐го Юрка принял решение уйти из Разинского «Ласкового мая». Захотелось простого человеческого – свободы! Поступать так, как хочет ОН, делать все, что хочет ОН, и жить по-своему, одеваться по-своему, просто быть самим собой. После ухода из «Ласкового мая» Шатунов какое-то время занимался грузоперевозками на своем «Камазе», которым с ним расплатились за концерт в городе Брежневе, ныне Набережные Челны. Но он очень быстро от этого занятия отказался. Все последующее время Юрка проводил в Сочи, в большом доме, который приписывали ему в его собственность.

Но Юра говорил чистую правду, когда утверждал, что у него нет там недвижимости. Дом ему не принадлежал. Его хозяйкой была мама Аркадия, который вместе с Юрой ушел из «Ласкового мая» и теперь помогал Шатунову строить сольную карьеру.

Василич же не работал (не выступал в смысле) в то время. Просто дома сидел, в Сочи. Позже в Германии выучился на звукорежиссера. Да как учился, он сам уже мог все делать. Это нужно было для того, чтобы документы получить. А так, он все сам делал довольно хорошо. Как-то раздался звонок от Аркадия Кудряшова, – вспоминает Сергей.

– Это был 1993 год. Он просил меня помочь с новым альбомом, так как у Юрки у самого все очень туго шло из-за его депрессивного состояния. «А почему он сам мне не позвонит?» – задал я вопрос Аркадию. Вообще 1991–1993 годы были непростыми в жизни Василича. Это был период адаптации к новой, самостоятельной жизни и дальнейшего поиска себя. Все это время рядом с Юрой был Аркадий Кудряшов. Хорошо это или плохо, я не берусь судить. Но, если бы не Аркадий, Василич в эту пору, наверное, бы спился. На фоне сильнейшей депрессии он пристрастился к алкоголю. Поиск дальнейшего пути давался ему с трудом. Но Кудряшов его убедил, что надо продолжать петь. И они приняли решение о возобновлении сотрудничества со мной. Чтоб я помог Василичу с репертуаром. После разговора с Аркадием, через три дня, позвонил Юрка и предложил встретиться.

Шатунов пригласил Сергея в Москву. В Печатниках они сняли квартиру для работы. Кузя застал Юрку в не очень хорошей форме:

– У него, по-видимому, все это время была депрессия. Какой-то нервный был, потерянный и грустный. Обсудили рабочие моменты и стали писать новый альбом. На новогодние праздники решили съездить в Сочи, – вспоминает Сергей.

– Это было в Новый год. Мы вышли с Василичем на балкон, выпили по бокалу шампанского.

«Василич, ты меня извини, что ушел тогда из коллектива, оставив тебя там одного. Я потом об этом очень пожалел, не стоило мне этого делать, не стоило», – сказал я Юрке. Я САМ ушел. Это было моим решением. «А что Юрка, Юрка был еще ребенком. Что он мог?!» – пояснил Кузя.

«Да, я тоже хорош, что не ушел тогда с тобой. А вообще, зря ты это сделал, конечно, ушел. В коллективе все изменилось с твоим уходом в отрицательную сторону, все стало по-другому», – тихо сказал мне Василич. В общем, я ему сказал о том, что я пожалел, что ушел из ЛМ, не надо было уходить. А он мне сказал: «Жалею, что не пошел с тобой, надо было пойти!» Вот так-то.

– Заступиться за него, поддержать теперь было некому. Опять-таки, все эти побрякушки ему не нравились, а господин Разин заставлял его это делать. В итоге их пути разошлись. Потом мы с Юркой обнялись, и как-то сразу отпустило на душе, стало легче.

Тут я поймала себя на том, что, слушая рассказ Сергея, тихо напеваю его песню «Падают листья». То ли осенняя погода за окном навеяла, то ли еще что… услышал это и Сергей.

– О, во второй тональности поешь, неплохо. А ты знаешь, Ланка, когда была написана эта песня? Мотаю головой.

– Я ее написал за 15 минут, когда из Сочи от Юрки выезжал в аэропорт. Василич говорит: «Ну, что-нибудь давай, я жду!» И тут у меня в башку пришла «Падают листья».

– Я мгновенно написал текст и мелодию. Юрке очень понравилось. Получилось, песню написал за пять минут до выезда в аэропорт. Нормально получилось. Позже сняли видео. Но в сборник она попала только в 2002 году.

Вот так прошла та встреча, когда два близких по духу и родных человека, Кузя и Василич, наконец-то поговорили с глазу на глаз, по душам, расставили все точки над «i» и продолжили свой совместный творческий путь. Несмотря на то что Шатунов до того момента не нуждался в творческой поддержке Кузнецова, Сергей Борисович все равно продолжал писать и для него. Песни рождались одна за другой в надежде дождаться своего вокалиста. И это случилось. По просьбе Василича Кузя скинул ему наработанный материал. Среди них были и песни «Письмо», «Клянусь», «Мама», «Старый дом», «Беглец», которые были записаны для Игоря Веряскина. Спустя какое-то время Юрка их блестяще перепел.

– После новогодних праздников, уже в 1994 году, мы в Москве, в Печатниках, записали песни «И упав на колени», «Не обижайся на меня», помнишь, да?

– Ну конечно!

– А еще позже записали песню «Забудь его, забудь», которая стала мегахитом, но мне она не особо. А песня «И упав на колени» тебе нравится? Ее многие очень любят. Это мы писали альбом в Москве, в Печатниках. И как-то случайно пришла эта песня. Мне она понравилась.

– А о чем она? В ней же какая-то история есть? Ну нельзя же взять и с неба песню написать?

– А у меня так всегда. Я никогда не пишу о чем-то или о ком-то.

– А песня «Ты просто был…»? Она ведь о вас с Юркой. Он сам об этом сказал.

– Нет! «Ты просто был…» сама пришла. Это он так сказал. Я никогда и никому не посвящаю свои тексты, свою музыку. У меня табу на это.

Тут мне показалось, что он немного лукавит.

Из воспоминания Михаила Карманова:

«Я познакомился с Кузей в 1989 г. Это произошло почти сразу, когда произошло вот это безумное расставание Сергея и Юры, когда Сергей ушел из “Мая”, Юра остался. Тогда и появилась “Ты просто был…”. Первым эту песню спел Сашка Прико. Во время записи этой песни Кузнецов обронил такую фразу: “Если ее перепоет Юрка, то будет идиотом”. Когда ее услышал я, сказал: “Если эту песню споет Шатунов, значит, он совсем ничего не понял”. Юрка ее спел. И ты знаешь, он ее спел неплохо, очень неплохо, по-своему. Он ее переделал. Аранжировку делал Толя Мишаев. То есть у Юрия Василича аранжировка не оригинальная – ее переиграли. Те же самые нотки, более-менее похожие инструменты, но не авторская. Авторская та, что на записи у Сашки Прико в “Маме”.

Юрка ее спел, но он же так ничего и не понял. Это же боль Кузнецова от вот этого расставания – именно обращена к нему, что у Кузнецова вырвали кусок сердца, я не знаю, кусок руки, кусок ноги. И это слышно. Это слышно именно в аранжировке, которая у Сашки Прико. Вот эта несчастная гитара, которая стонет, вот эти все длинные-длинные, совершенно не свойственные Кузнецову проигрыши. У Кузнецова же всегда динамично-мелодично, а тут вот так».

Вслух сказала:

– Ты просто это не озвучиваешь!

– Нет, нет! Я же просто, когда пишу песню, обычно пишу за 15 минут, я в это время отключаюсь, не знаю, что там со мной происходит. Потом смотрю, что на столе уже текст, музыка в голове. Не знаю, почему это. И мое самое главное правило: никому не посвящать песни. Просто получается песня и получается.

– А мне кажется, не просто получается. Ты все очень тонко чувствуешь душой. Абсолютно все, что вокруг тебя происходит. Твои собственные чувства и эмоции, чувства и эмоции взрослых и детей, окружающих тебя. Их радость и боль, их душевные переживания. И все это особым образом оседает в твоей душе, после переходит в подсознание. Ты вынашиваешь эти песни… как мать ребенка. А потом, когда все это в подсознании созрело, вышло в сознание, откуда ты и списал ее… а потом и записал… но в подсознании оно не на ровном месте появилось… это монолог твоей души. И если от момента написания песни отмотать пленку, скажем, на полгода-год назад, то в ней можно найти события, чувства, эмоции, соответствующие тому времени.

– Может быть, и так. Не знаю… Хотя идею «Белых роз» я вынашивал долго, около года, а в итоге написал текст и музыку за 15 минут.

– Женщина тоже 9 месяцев ходит и родить может за 15 минут…

– Хорошая параллель…

– А кроме «Белых роз» Юра для себя выделял какие-то еще песни?

– Он брал только те песни, которые ему нравились. Сразу говорил «беру» или «не беру». Видишь, получается, если я человека действительно уважаю, то и песни приходят соответственно. И уже тогда мы стали соавторами его альбомов. Что-то он писал, что-то я.

Мы тогда с ним записывали альбом «Ты все-таки помнишь». Впоследствии этот альбом почему-то назвали «Ты помнишь». Он вышел в сентябре 1994 года. А знаешь, сколько песен я написал для Василича начиная с 1994 года и по нынешнее время, пока он жив был? Наверное, песен 50, где-то так. Нет, Василич не взял ни одну, кроме «Спасибо тебе». Не знаю, вот так у него получилось.

На этих словах в голосе Сергея Борисовича прозвучали нотки досады и сожаления. Хоть он этого и не показывает, но чувствуется, что ему очень и очень грустно. Он закуривает сигарету, долго молчит, задумавшись о чем-то.

– Ну, у человека талант. Ненавижу это слово, талант – маленькая денежная единица, что не для его имени. Ну, скажем так, что он – гений… так говорить тоже нельзя. Гений – это значит дух, а душа есть у всех. Он, скажем так, неординарный человек, – размышляет Сергей Борисович.

– Как-то вокал в студии писали, какую песню, не помню. Попробовали микрофон за 22000 долларов – не идет ему. Попробовали за 30000 долларов – не идет. Все микрофоны перепробовали. Потом взяли Shure58, такой маленький – все поперло. На самом обычном! Он стоит по нашим деньгам где-то две-три тысячи, и нормально! А все эти крутые микрофоны, навороченные, не подошли ему. Это было в 1995–1996 годах. Отличился даже в этом.

– А с Юркой, когда вновь встретились в 1993 году, были какие-то договоренности по условиям сотрудничества?

– Нет, не было. Просто писал и писал. То, что нравилось, он выбирал, и все.

– А то, что договоренность у вас была, что песни он у тебя будет выкупать, это правда?

– Такого не было. Он мне платил на жизнь, а за песни – нет. Да и не умею я под деньги писать.

– Это, наверное, твоя беда. А может, не беда…

– Ну слушай, творчество творчеством, а кушать хочется всегда.

– Кушать хочется, но я, по крайней мере, не жалуюсь и не жаловался на это ни тогда, ни сейчас. Он же, Василич, меня несколько последних лет поддерживал финансово. Половину оборудования на студии он мне подарил. Поедем, посмотришь.

– Получается, с тех пор, с 1993 года, ваша совместная деятельность не прекращалась, да? Или все-таки были перерывчики?

– Перерывы были, да.

– А с чем они были связаны?

– Со мной. У меня бывает такое. Что я просто не пишу, и все.

– Вдохновения не было?

– Не люблю это выражение. Просто мне ничего не приходило, и тогда мы не работали.

– А если что-то появлялось, то ты ему предлагал…

– Да.

– А в эти перерывы Юра тебе звонил? Рассказывал о том, что в его жизни происходит? В его же жизни Светлана появилась. Как ты узнал о ней?

– Чисто случайно. Света, когда мы с ней общались по телефону совсем недавно, мне рассказала, как они встретились. Он в отеле жил, в Германии. Она жила рядышком, там был небольшой домик. У Юрки зуб разболелся страшно. А он знал, что по части медицины к ней можно было обратиться. Она сказала, что он пришел к ней в дом, такой опухший, совсем больной.

– А почему он к ней пришел? Они были друзьями?

– Нет, нет, они не были друзьями. Просто она работала в то время в отеле, где жил Юрка, принимала людей администратором. Ну вот, они поехали вместе в клинику. Ему там все сделали. Потом поехали кататься. Пообщались. Потом не знаю, что было дальше, не спрашивал. Но она даже не знала, кто он такой и что в России есть такой певец. В конечном итоге решили они связать себя узами брака. Вот так он и остался в Германии. Светлана хоть и русскоязычная, русская девушка, но жила в Германии.

Возвращаться сюда он не планировал. А вот Денис мечтает приехать в Россию и тут жить. Он мне сам об этом говорил. Ему нравится эта страна. Светка жалуется, что все нормально, все в порядке в семье, но Денис мечтает жить в России и заниматься авиацией.

– А сам Юра говорил тебе, что у него Света появилась, от него лично ты что-то знал?

– Нет, нет… Только когда он собрался жениться, сказал: «Ну все, п. ц, я почти женат».

– А то, что отцом скоро станет, говорил?

– Он мне сказал, что родился Денис.

– Тоже узнал уже после.

Да, он, конечно, радостный был. Эстелла когда родилась, он тоже радовался. Ну, в последние годы мы общались только через скайп.

Он мне рассказывал, что все хорошо у них. Светка его любит, он любит Светку. Дети – я тоже общался с ними по скайпу, нормально у них все. В последнее время в Россию он приезжал работать на 2–3 месяца. Потом говорил мне: «Кузя. Я больше не могу. Я хочу домой, в семью». Он недолго гастролировал в России. Не мог совсем. Его больше влекла семья.

– А когда с турами в Россию приезжал, он разве к тебе не приезжал?

– Практически нет, вот только мы в феврале с ним работали и все, ты же видела концерт. Последняя песня, которую он у меня взял, была «Спасибо тебе», из более чем 50 песен. Он вообще очень категорично относился в последние годы жизни к тому, что я предлагал. У меня целая куча песен в «машине» – в компьютере.

– А с чем это связано? Может, он просто вырос из этих песен, нет?

– Нет, я уже писал под взрослого человека. Ну вот так он решал. Возможно, хотел продвигать свое творчество.

Затем поднимается с кресла и подходит к компьютеру. Включает видеозапись одного из последних концертов Юры. Молча слушаем Шатунова.

– Тяжело поет, видно, тут ему плохо, – говорит Кузя. Тут я понимаю, почти бессонная ночь накануне дает о себе знать. Смотрю на время – первый час ночи. Глаза просто слипаются, видит это и Сергей Борисович.

– Пора отдыхать, – констатирует он. И произносит уже традиционное: «Сейчас минутка гармонии, и спать».

– Минутка гармонии – это завершающая день песня в исполнении Семена Розова. Своеобразная колыбельная на ночь. В данный момент звучал «Средний ученик». Вообще, Кузя с большой теплотой относится к своему солисту:

– Семен молодец! – говорит он, – у него прекрасный вокал, хорошее исполнение и манера преподнесения песен. Очень старательный, и все у него хорошо получается. Но с Юркой его сравнивать не стоит – у Василича своя «фишка», у Семена – своя. Он внезапно появился. Как из ниоткуда… Случайно в сети нашел песни в его исполнении. Обалдел! Именно такой вокал я ждал 20 лет. Чистейшее исполнение. Своя «фишка» вокала в наличии. Выглядит отлично, хотя не это главное.

Позвонил по номеру. Говорил с отцом Семена. Все отлично. Не люблю работать удаленно. Многое в работе не удается воплотить. Но в этом случае получилось. Написал несколько песен Семе. Он в Твери записал их. С помощью отца отсняли клипы. Андрей знает, что делает. Все классно получилось! Спустя некоторое время они прилетели в Оренбург на запись. Вот так и родился первый альбом Семена «Июльский вечер». Вспомнил интересный факт. Фактом я назвал это потому, что есть видеозапись. Семену года три или четыре. Его спрашивают: «Кто будет писать тебе песни?» Он ясно и четко отвечает:

«Кузя и Андреев».

– Ну, слово «Кузя» можно «списать» на то, что, возможно, он уже знал сказочного персонажа. А вот фамилию нашего звукорежиссера он никак знать не мог. Наверное, действительно дети предвидят будущее. Просто мистика какая-то!

После этого рабочие визиты и запись в моей студии для Семена стали регулярными. А 15 февраля Юрка Шатунов работал концерт в нашем городе. Ну, решили, что Семен тоже будет принимать участие. И Семка отработал. Отработал живым звуком. Сделал все на сцене классно! Это была его вторая совместная работа с Василичем.

Первый раз они вместе работали в Твери. А перед 15 февраля записали вокал еще на несколько песен. Еще немного, и будет готов следующий альбом Семена Розова «Вот и Седая ночь».

Летом 2022 года, в самые трудные для меня дни, в Москве, во время прощания с Юрой, он был со мной рядом, старался поддержать меня, хотя и сам был очень потрясен трагедией. В общем, впереди много работы. И меня это радует! Семка поет чисто! Почти без дублей. С ним легко и радостно работать! Ну, ВПЕРЕД!!!

Песня заканчивается, Сергей Борисович выключает компьютер. Дома устанавливается тишина. Пожелав друг другу доброй ночи, расходимся по комнатам.

И тут, в коридоре, раздается какой-то шум. Вскакиваю с кресла и бегу посмотреть, что там. Подтвердилось самое худшее предположение, которое молниеносно пронеслось в моей голове. Дело в том, что, когда мы приехали домой из аэропорта, Юра Плотников шепнул мне на ухо, что у Кузи есть проблема. После неоднократной черепно-мозговой травмы (его дважды очень сильно избили) у него осталась проблема с сосудами. И на ровном месте у него могла сильно закружиться голова. Вплоть до того, что он мог упасть, не удержав равновесия. А падал он сильно, так как не мог опереться на руки. Они у него болели и плохо функционировали. И вот это случилось. Сергей упал и ударился головой о край стула. На голове зияла огромная рана, разошелся один из давних шрамов. Но он был в сознании и, увидев меня рядом, прошептал:

– Бывает, Ланка! Я тут ни при чем, это гравитация, – и улыбнулся.

– Ох уж мне твое «бывает»!!!!

Я помчалась на кухню, к холодильнику за льдом, и на бегу зацепила марлевые салфетки (привезла я их много) и спиртовки. Когда прибежала, на меня испуганно смотрела Валентина Алексеевна. Она уже успела подойти к сыну и с тревогой смотрела то на меня, то на Сергея. Как могла, ее успокоила и принялась за дело. Быстро обработала рану и наложила салфетки. Сверху лед. Что бросилось в глаза – рана, несмотря на большой размер, почти не кровила. Тут я вспомнила анализы с очень высоким содержанием тромбоцитов. Я понимала всю серьезность ситуации. Решила вызвать скорую помощь, зияющую ранку нужно было ушить. Но Сергей категорически отказался. Сказал, что все нормально, ничего не болит, больше не кружится, и никаких врачей не нужно. На мои объяснения, что рана очень большая, нужно наложить швы, просто сказал:

– Что, впервые что ли, на мне как на собаке. Само заживет.

И тут я в сердцах прошептала: «Боже мой, как ты выживаешь-то, Кузя?»

Сижу на коленках рядом с ним, рукой удерживаю лед. И вдруг я осознала, я поняла всю его беспомощность, ранимость, трогательность и при этом невероятную терпеливость. На душе стало больно и очень тревожно… за него.

Затем я тихо поднялась, помогла подняться и ему. Я его проводила до кровати, уложила и полночи просидела рядом, удерживая края раны, чтобы хоть как-то они сцепились. После еще раз поменяла повязку и пошла спать. Мне показалось, я уснула раньше, чем голова коснулась кровати.

Проснулась от звука будильника. Он требовал встать и разбудить Кузю, который просил это сделать в 8:30. И тут, вспомнив ночное происшествие, поспешила к нему. Он поднялся раньше меня. Разница во времени давала о себе знать. Я, в отличие от него, далеко не ранняя птичка. По Москве еще только 6:30. Так рано я практически не поднимаюсь. Осмотрела ранку. Мои ночные труды увенчались успехом. Края ранки местами сошлись, но потребность в швах не отпала. Предстояло убедить его все же добраться до больницы. А пока сбегала в аптеку за бактерицидным пластырем. Впереди предстоял достаточно эмоциональный день – посещение святого из святых – «студии Сергея Кузнецова», места, где Маэстро записывает свои шедевры и где неоднократно работал и Юра Шатунов. Сергею Борисовичу же предстояло подписать почти полтысячи книг «Моя история», что однозначно его пугало. Укутавшись в теплый плед, так как тепло в оренбургские квартиры еще не дали, я поплелась в ванную комнату, просыпаться. После приема душа почувствовала себя значительно лучше. К тому времени на кухне меня ожидал ароматный кофе, заботливо приготовленный уже успевшей прийти Оксаной. Она пригласила меня к столу и подсела сама.

– Лана, а ты Юрия Васильевича видела? – спросила она.

– Да, было дело, – ответила я и рассказала историю нашего с ним общения в гримерке в Казани в 2002 году.

– А ты? – поинтересовалась я у нее, – ведь за три года работы у Кузнецовых все могло быть.

– На концерте только. А так в основном по телефону общались. Когда Юрий Васильевич не мог дозвониться до Сергея Борисовича, он набирал меня. Как-то раз Сергей очень сильно заболел. Температурил несколько дней. Пришлось вызывать врача на дом и ставить капельницы. Телефоны в дни болезни у него были отключены. И вот раздался звонок от Юрия Васильевича. Обычно он звонил и говорил: «Здрасьте, а где там Кузька?» А тут встревоженным голосом он спросил, где Кузя, как он, почему он недоступен. Говорит, что уже два дня не может до него дозвониться. Я ему сказала, что уже все в порядке, был врач, его осмотрели, ввели лекарство, и теперь он просто спит. Что я здесь, присматриваю за ним, пока он проснется, а заодно и за мамой. И он тогда сказал, я запомнила эти слова: «Когда ты там, Оксана, я знаю, что с ним все будет хорошо». И я прямо по голосу поняла, как он успокоился сразу. Тон поменялся, что-то теплое проскочило.

Тут послышался голос Кузи, который сообщил, что минут через 15 подъедет Юрка Плотников и мне надо быть готовой к его приезду. Поблагодарив Оксану за рассказ и вкусный кофе, я пошла в комнату собираться. Юра подъехал точно в условленное время. Был в хорошем настроении и много шутил. Увидев рану на голове Кузи, он вопросительно посмотрел на меня.

«У нас непростая задача, – сказала я, завершив свой рассказ о случившемся. – Его нужно везти в больницу». Пока я собиралась, они обсуждали какие-то рабочие моменты.

Вообще, к Плотникову Сергей Борисович относился по-отечески тепло. Очень любил его супругу Аню. Все мечтал о внуках.

– Жду внучку, которая будет похожа на Анечку, – с нескрываемой радостью от этой мысли, говорил он.

Минут через 15 выехали. В эту поездку я наконец-то увидела город при дневном свете. С окраины города мы двигались в сторону центра. Там, где проезжали мы, не было высотных домов. Невысокие дома, чистые и уютные улочки. Ближе к центру мои любимые старинные дома. Неторопливая размеренная жизнь, кардинально отличающаяся от жизни в мегаполисе.

За разговором о том о сем мы подъехали к студии. Обычная пятиэтажка, ничем не отличается от рядом стоящих. Поднимаемся на пятый этаж. Дверь уже приоткрыта, и у порога нас встречает душа этой студии, человек, о котором я столько слышала, но ни разу не видела, – звукорежиссер Олег Андреев, который уже 35 лет бок о бок с Сергеем Борисовичем создает шедевры.

По рассказам мне известно о строгом нраве Олега. На всякий случай здороваюсь на полном серьезе:

– Здравствуйте, Олег, я Лана.

– Добрый день, очень приятно. Проходите, раздевайтесь, – а потом подходит и спрашивает, – мы на «ты» или как, я не совсем понял.

Улыбаюсь и говорю:

– Конечно, на «ты»!

И вот она, святая святых – «Студия Сергея Кузнецова». Комната в серо-оранжевых тонах и с внушительной звукоизоляцией. Идеальный порядок и ни пылинки. Аккуратно расставлена аппаратура. Студию я так много раз видела на фото и по телевидению, и теперь я тут. А вот тот самый инструмент, за которым Юра Шатунов и Сергей Кузнецов создавали свои шедевры. И вот я пробегаюсь пальцами по клавишам, словно пытаясь ощутить дух тех времен. А в голове мотив «Спасибо тебе». Это последняя совместная работа Василича и Кузи. От волнения ком подходит к горлу. Каждая черно-белая нотка пропитана энергией Маэстро. Сколько часов проведено за этим инструментом, сколько раз пальцы легендарных Юры и Маэстро касались его, извлекая из него всеми нами до боли любимые мелодии.

Из воспоминаний Олега Андреева:

«“Привет! Ну ты и забрался – когда лифт сделаешь?” Как всегда, задал он вопрос и мягко качнул головой – пятый этаж, лезть высоковато. Прошедший ковид не прошел бесследно. Когда начинаешь работать над новой песней, простой и добрый настрой важен как никогда, и ОН всегда умел легкой шуткой сделать день. Крепкий кофе, задумчивый взгляд и молчание… зная ЕГО, понимаешь, что сейчас надо просто подождать, просто помолчать, и его взгляд на текст песни даст тот неожиданный момент вдохновения, который превратит слова в нечто большее, в отражение души этого ЧЕЛОВЕКА, и заставит песню стать безоговорочным хитом. “Давай возьмем… э-э-э…” – “Понял, Кузь, ща…” Мы давно привыкли понимать друг друга без слов.

Какой рисунок барабанов взять, тембр для баса или сольной партии – они появлялись, как будто уже давно тщательно подобраны. И тут руки Маэстро начинали рождать песню – песню, которая тронет сердца слушателей.

Не всегда легко можно сразу понять, как наслоение аккомпанементов получит тот самый рисунок, который некоторые музыканты упрекали: “Это же слишком просто!” – но “Седую ночь” и “Розовый вечер” до сих пор поют… а написать что-то подобное и завоевать сердца людей половины мира НЕ МОГУТ. Видать, не в простоте, а в глубине текста и мелодичности музыки все дело.

“Ставь воду, а я пока над второй вставкой подумаю”, – и я отправляюсь на кухню ставить кастрюлю с водой под пельмени. Он всегда приносит с собой что-то простое. Кузя остается один на один с клавишами и всей студией. Ему всегда легче, когда на клавиатуре его любимый звук i48 с Roland D50. Это мягкий синтезаторный звук, по структуре напоминающий прозрачное пиано, – легко играть и мелодию, и гармонию. Он всегда приносит из дома на запись заготовку, сыгранную хоть и на крутой, но на “самоиграйке”, как он говорил. Короткий файл – только мелодия вокала, аккомпанемент и текст. Все остальное – магия вдохновения студийной работы. “Кузь, готово” – “…А? Ща…” – и снова слышу вторую вставку. “Все – посмотри, может надо что-то подравнять?” И, пока дымится тарелка свежих пельменей и Кузя разводит перец с уксусом, слушаю и понимаю: вот ОНО, и даже ровнять ничего не надо! С удовольствием уминаем пельмешки – Кузя не любил завтрак, но пообедать на студии – это обязательно. Побольше уксуса, перца и вьетнамского острого соуса, и Кузя уминает свои восемь штук. Снова налит кофе, и песня продолжает свой путь от ЕГО души к сердцу слушателя.

Вокал и Кузя – несовместимые вещи в том смысле, что ОН никогда не пел, да, собственно, и не пытался, но очень точно и чутко знал, как нужно показать вокалисту путь к исполнению, как он должен прочувствовать песню и спеть ее так, как сам чувствует.

Он никогда не учил вокалистов, как учат в музучилище и консерватории, он лишь направлял природный талант исполнителя у микрофона в нужном направлении и просто говорил: “Давай еще раз”.

Я никогда, НИ РАЗУ не слышал в его голосе нот раздражения, если песня звучала не так, как он замыслил. Мы старались чутко понять, что мешает, и всегда находили решение. “Мы спешим?” – “Не‐а”. “Ну тогда давай еще завтра попоем”, – и всегда говорил нам, что новый день подарит нам новые моменты вдохновения, новые эмоции, когда песня спета, сведена и родилась на свет вместе с публикацией в сети. Пройдет несколько дней, и рожденная песня потеряет для него былой интерес, ведь она уже живет САМА, живет в сердцах своего слушателя. А ОН… снова придет на студию и снова скажет: “Привет! Ну ты и забрался…”»

Ход моих мыслей прервал Юра, который заявил, что принес для начала 100 книг и уже можно начинать их подписывать. Он умчался за очередной партией. Олег по-хозяйски огляделся и посоветовал нам идти туда, где был стол – на кухню. Я взглянула на Кузю, который стоял в дверном проеме, потирал рукой подбородок и разглядывал кипы принесенных книг.

Поймал мой взгляд и говорит:

– И это все подписывать мне?

Я засмеялась и подошла к нему:

– Ну как тебе сказать, Кузя? Раза в три больше.

С этими словами я взяла его за руку и повела на кухню, где нас уже ожидали пачка книг и несколько ручек.

Сергей Борисович тяжело вздохнул и взял в руки первую книгу. И дело пошло. Я открывала книгу на нужной странице и подавала ее ему, а он ставил на нее свою подпись. На 20-й книге Кузя попросил перекур, сославшись на то, что у него устала рука и вообще хочется курить. Дотянули до 50.

А дальше последовал такой взгляд, который не выдержала уже я.

– Ок, иди, – сдалась я.

Минут через 15 он вернулся на свое место, и процесс продолжился. Ну, в какой-то момент мне показалось, что «Кузя вработался», терпеливо выводил подписи на каждой предложенной книге. Где-то на 100-й книге прозвучало:

– Ланка, я уже ненавижу свою подпись.

Наблюдая за ним во время подписи, я не могла сдержать улыбки. При всем при том, что он жаловался на усталость руки, желание покурить и все прочее, на его лице играла едва заметная улыбка.

И это меня радовало. Внутри себя я ощущала, что это его вдохновляет, ну и где-то, похоже, даже забавляет. А кипа книг все не уменьшалась, Юра подносил все новые и новые пачки. Видели бы вы, каким взглядом смотрел при этом на меня Кузя!!! Но я всего лишь смеялась в ответ и продолжала подавать ему наше детище.

На очередной книге, смотрю, появляется послание:

– Лана, может, хватит подписывать?

– Ну ты даешь, Кузя, мог бы просто у меня спросить, – ответила я, подавая ему очередную книгу. Он только улыбнулся в ответ.

Тут на кухню зашел Олег с запеченными баклажанами. Сергей Борисович такие любит, и мама Олега специально их приготовила для Маэстро.

«Угощайтесь, пока есть», – сказал он, поставил перед нами тарелку и ушел к аппаратуре. Сегодня он работал над записью новой песни, посвященной памяти Юры Шатунова «Не верю я». Когда все принесенные Плотниковым книги закончились, он пошел за очередной партией, а мы с Кузей вышли в студию и попросили Олега сделать пару памятных кадров.

Идея фото принадлежит Сергею Борисовичу. Оставалось еще порядка 50 книг. Все чаще от Кузи слышалось:

– Ну, Лана, я тебя никогда не забуду. Столько книг я в жизни не подписывал.

И снова, на очередной книге появилась оригинальная запись: «Как я устал».

Я посмотрела на Кузю. На меня глядело два озерца, которые улыбались сквозь усталость. Но было в этом взгляде еще что-то, едва уловимое…

– Ну ты, Ланка, даешь! – почти шепотом сказал он и продолжил подписывать. К четырем часам вечера дело было сделано. Книги подписаны. Олегу оставалось их упаковать и отправить в Москву.

Ну а мы собрались и, на радость Маэстро, поехали домой. Но до дома поехали в больницу. Олег, Юра и я еле уговорили Кузю наложить швы. Веский аргумент, которым бравировал Олег, был:

«У тебя глубокая рана, начнется воспаление, ты не сможешь отработать концерт. Пока не наложишь швы, в студии не появляйся. Работать не будем!»

Маэстро ничего не осталось, только подчиниться. Приехали в травмпункт. Швы на голову они, оказывается, не накладывают. Отправили в челюстно-лицевую хирургию. Там отсидели небольшую очередь. Нас встретил молодой врач. Расспросил, что случилось.

Я все рассказала. После его пригласили пройти в процедурный кабинет. На входе я сняла с него толстовку и обувь. Врач вопросительно посмотрел на Кузю, а у меня спросил:

– А кем вы ему приходитесь?

– Другом, – тихо ответила я.

– По всей видимости, уже не только, – вмешался в разговор Кузя, взглянул на меня своими огромными бездонными глазами и прошел на процедуру.

Из кабинета он вышел с шестью швами на голове. После отправили на КТ головного мозга. По результатам все было хорошо, внутренних гематом не было. От госпитализации он отказался. Уже на выходе нас позвали в регистратуру и попросили расписаться на каком-то бланке. Вот тут меня прорвало на смех. Это был 501‐й автограф Кузи за сегодняшний день. Ну все. Домой.

После неплотного ужина, приготовленного Оксаной исходя исключительно из вкусовых предпочтений домочадцев, он пошел отдыхать. А я поспешила законспектировать сегодняшний день.

После часового отдыха Сергей Борисович вновь вышел в гостиную и, как обычно, потянулся за сигаретой. Сел в кресло и попросил стакан воды.

Принесенный стакан опустел мгновенно. Кузя проверил свой телефон и вопросительно посмотрел на меня:

– Ну что, работаем? Что у нас там дальше?

– Скажи, Кузя, а что вы чаще всего вспоминали с Юркой при встречах?

– Запись песни «Тающий снег», – не задумываясь отвечает Кузя.

– Вылавливаю Юрку где-то у катка. Он уже на коньках и с клюшкой. Я говорю: «Фонограмма готова? Готова! Пошли петь «Тающий снег». Он говорит:

«З@бал ты меня, Кузя, со своими песнями, дай мне поиграть с друзьями. Я уже на коньках». Я еле сдерживаюсь:

«Ладно, заходи как хочешь, только давай споем». Первый дубль спел он насквозь. На коньках спел. Пару кабелей перерезал, когда заходил. Выходя, еще пару зацепил. Как обычно, сказал: «Оно само», – и укатил на ледовый корт.

А я потом еще долго приводил провода в надлежащее состояние. Много разных историй было. Он заболел однажды, сильно простыл. Я пришел к нему в комнату, чувствую, температура совсем высокая, вызвали скорую, ну ничего, не забрали в больницу, так, дали таблетки. Лечился пару дней. Как-то работали в ДК «ТРЗ» в Оренбурге. Готовимся к выступлению. Он где-то, падла, взял поджог, повредил себе руку. Говорю: «Какие тебе выступления теперь, давай в больницу!» А он: «Нет, я отработаю». Ну, он же такой товарищ, сказал нет – переубедить невозможно. Значит, нет!!! Вживую пел весь концерт, все три часа, а с руки даже не капала – лилась кровь на сцену. Отработали. Потом я его сразу в больницу повез. Ничего, несколько дней пролежал. Нормально все. Но эти дни в больнице для него были полной катастрофой. Там нельзя было курить! К выписке я принес его любимые сигареты. После выхода из отделения первым делом от души накурился и только потом направился в детский дом.

Тут Сергей Борисович, который словно все это время находился в далеком прошлом, погруженный в события прошлых лет, вдруг спрашивает:

– Ланка, а ты замужем?

– Сначала развелась, а потом муж умер, – ответила я как есть.

– А дети есть?

– Да, сын, 24 года, а что?

– Да я так.

– Ну ладно, поехали тогда дальше. Скажи, а своими переживаниями Юрка делился с тобой?

– Мы созванивались, он говорил: «Все за@бись, нормально работаем». Но самое главное его переживание последних лет было о том, что Разин по документам сделал, что он, Юрка, принадлежит ему. Даже имя «Юрий Шатунов» он не мог писать на афишах. Не говоря уже об исполнении хитов группы «Ласковый май», права на исполнение которых я, как автор, передал Василичу. Вот за это он переживал очень сильно. Он чувствовал себя «рабом» Разина, и это очень сильно его угнетало. Как-то мне Аркадий звонит по телефону, говорит: «Юрка вообще п@дец, очень переживает за это». Ну, я Юрке перезваниваю в Германию, говорю: «Василич, ты успокойся, все будет нормально». И оказывается, что все вышло нормально, все это разъяснили, в суде все опровергли. Слава Богу, хороший адвокат. Он суды все выиграл в начале июня.

Вообще в последнее время Юра еженедельно старался звонить Кузе и узнавать, как его дела. Разговоры чаще были веселыми, много шутили и смеялись. Вспоминали прошлое и размышляли о будущем.

– Знаешь, как-то Юрка позвонил мне, очень взволнованный такой, и сказал: «Кузя, прости меня, пожалуйста. Я знаю, что очень виноват перед тобой, это из-за меня во многом у тебя так жизнь сложилась. Но я обещаю: я все исправлю». Не успел. Я ему сказал тогда: «Я давно уже тебя простил».

Сергей Борисович сходил на кухню, принес себе яблочного сока. Сел на стул перед компьютером и включил видеозапись концерта в Оренбурге 15 февраля 2022 года. Там Юрка и он вместе. На тот момент казалось, что так будет всегда. Сергей Борисович с тоской вглядывается в монитор:

– Как-то Юрка позвонил и сказал: «Мы приезжаем 15 февраля в Оренбург, работаем. Ты на клавишах будешь работать?» – «Ну да, конечно. Только мне тональности дайте, этих песен». И у меня просьба была Семку Розова на концерте поставить. Он сказал: «Без проблем».

Работали мы в ДК «Россия». Встретились, обнялись: «Привет, Василич!» У него своя гримерка, у меня своя. Вообще, это довольно сложная тема. Другим так кажется – друзья, поклонники и т. д. Нет, все это довольно сложно. Тогда Разин собирался приехать на этот концерт, но, слава богу, обошлось. Он продал в Америке все мои песни под своим авторством, то есть там автор он. Как только ему это удалось – не знаю. Если я написал свои песни, почему другой человек должен быть автором? Кстати, вот по этому поводу есть комментарий моего адвоката Рината Масягутова:

«Всем известен Сергей Кузнецов, автор песен и основатель музыкально-вокальной группы “Ласковый май”, многим известны его проблемы относительно правообладания на песни “Ласкового мая” и о том, что он уже много лет судится с гражданином Разиным по поводу прав на такие популярные песни, как “Белые розы”, “Седая ночь”, “Розовый вечер” и еще 24 песни.

Эта песенная проблема была темой многочисленных передач, интервью, публикаций в прессе, в том числе телевидения: 1 канала в передаче «Человек и закон», на канале НТВ в передаче Л. Закошанского, РТР в “прямом эфире”, РЕН-ТВ и других телеканалов.

Многие знают фабулу их спора. Коротко напомню: Промышленный районный суд г. Ставрополя 21.12.2005 года присудил гражданину Разину исключительные права на 27 песен, автором которых является Кузнецов Сергей Борисович. В суд гражданином Разиным была представлена ксерокопия договора, который он якобы заключил в 1992 году с Кузнецовым, согласно которому Кузнецов передал господину Разину права на использование 27 его песен.

Забегая вперед, отмечу: оригинала договора в природе не существовало, т. к. гражданин Разин заявил, что оригинал договора у него украли, а судебная экспертиза в 2017 году установила, что подпись от имени Кузнецова в упомянутой ксерокопии договора не принадлежит Кузнецову. Но все по порядку.

Ситуация 1

Если Кузнецов в 1992 году передал гражданину Разину права на использование своих песен, почему тогда Разин не имел правообладания на эти песни все это время с 1992 года, а решил получить правообладание на песни только в 2005 году. И зачем нужно было в судебном порядке узаконивать права на песни, если существовал подписанный договор между ними?

Ответ на вопрос очевиден: договора никакого не было и нет, он появился только в виде ксерокопии в решении Промышленного районного суда г. Ставрополя, вынесенном судьей N.

То есть права гражданина Разина были установлены судебным решением, с нарушением правовых норм, но решение имеет обязательную силу для всех, поэтому это был беспроигрышный вариант, т. к. вступившее в законную силу решение суда уже никто не отменит.

Ситуация 2. Как это произошло

Согласно гражданско-процессуальному кодексу, у гражданина Разина могло быть два варианта обращения в суд для защиты своих прав.

Вариант № 1, в случае, когда имеется спор о праве, решить вопрос в исковом порядке – когда подается иск о признании права на песни в судебную инстанцию по месту нахождения ответчика. В этом случае гражданин Разин должен был обратиться в районный суд г. Оренбурга. В соответствии со ст. 28 ГПК РФ иск предъявляется в суд по месту жительства ответчика.

Вариант № 2, в случае, когда спора о правах на песни никакого нет, ты уже обладаешь правами, но утрачены какие-то документы, нет в живых заинтересованных лиц (к примеру, автора песен), ликвидировано юрлицо («Ласковый май») и т. д., то можно обратиться с заявлением в порядке особого производства в соответствии со статьями 262, 264 ГПК РФ – заявление подается по месту жительства заявителя, и в этом случае определяется круг заинтересованных лиц, которые и приглашаются на судебное заседание. Согласно ст. 264 ГПК РФ, в порядке особого производства суд устанавливает факты, от которых зависит возникновение, изменение, прекращение личных или имущественных прав граждан, организаций.

Гражданин Р. выбрал второй вариант и обратился в суд г. Ставрополя, по своему месту жительства, хотя это было незаконно, и суд должен был оставить заявление без рассмотрения.

В соответствии со статьей 263 ГПК РФ: «Дела особого производства суд рассматривает с участием заявителей и других заинтересованных лиц. В случае, если при подаче заявления или рассмотрении дела в порядке особого производства устанавливается наличие спора о праве, подведомственного суду, суд выносит определение об оставлении заявления без рассмотрения, в котором разъясняет заявителю и другим заинтересованным лицам их право разрешить спор в порядке искового производства». Но несмотря на это, даже если суд не усмотрел в заявлении спора о праве, Кузнецова С. Б. так или иначе обязаны были вызвать в суд как автора песен. Этого не было сделано. Кузнецов в 2005 году проживал в Оренбурге и никуда не выезжал. Из заявления гражданина Разина «О признании юридического факта обладания правами на музыкальные произведения» от 14 декабря 2005 года, гражданин Разин вообще не посчитал нужным привлечь Кузнецова в качестве заинтересованного лица. В Заявлении, далее, гражданин Разин просто авторучкой дописал (вероятно, подсказали в суде, видимо, очень торопился) в качестве заинтересованного лица принадлежащее ему “ООО «Центральная творческая студия для одаренных детей «Ласковый май»” и Российское агентство по интеллектуальной собственности, г. Москва. Заявление это поступило 14 декабря 2005 года судье N.

Примечание: Судья N с 1998 году по 2007 год – судья Промышленного районного суда г. Ставрополя. С 2007 года по настоящее время – судья Ставропольского краевого суда. Имеет второй квалификационный класс судьи. В этот же день, 14 декабря 2005 года судья выносит определение о том, что доказательства представлены в полном объеме, и дело назначено к судебному разбирательству на 21 декабря 2005 года в 16:00 часов, т. е. всего через 7 дней после поступления заявления в суд, и снова без привлечения Кузнецова С. Б. как заинтересованного лица, причем не извещены даже те лица, которых официально привлекли в дело.

Ко всему прочему, гражданином Разиным в этот же день, 14 декабря 2005 года подано в суд еще отдельное ходатайство о привлечении ООО “Ласковый май” и РАИС, однако опять о привлечении Кузнецова ни слова.

Ситуация 3

Обозреваем протокол судебного заседания от 21 декабря 2005 года, под председательством судьи N, с единственным участником – гражданином Разиным. И здесь мы видим, как в протоколе судебного заседания чудесным образом наконец появляется автор песен Кузнецов Сергей Борисович в числе заинтересованных лиц.

О надлежащем извещении заинтересованных лиц, конечно, на заседании речь не идет, и судья определил начать заседание в отсутствие неявившихся лиц.

В протоколе заявление гражданина Разина, опять же, чудесным образом превращается в исковое заявление. А в решении суда от 21.12.2005 года, Кузнецов С. Б. уже именуется третьим лицом, что характерно для искового производства.

Протокол составлен на трех страницах.

В протоколе изложены основные требования гражданина Разина и исследуются материалы дела, где перечислены 93 страницы дела: из которых отведено 32 страницы под ноты, 6 страниц под спорный договор о передаче исключительных прав на произведения от 1992 года.

И все! Заседание заканчивается, и выносится решение об удовлетворении заявления гражданина Разина.

Потребовалось всего 7 дней от момента подачи заявления до вынесения судом решения! Причем в деле нет ни одной квитанции, или телеграммы, или телефонограммы о том, что кто-либо из участников был приглашен в суд.

Ситуация 4

Основными доказательствами для суда явились: 1. Договор от 29 декабря 1992 года.

Гражданин Разин поступил хитро и в суд представил нотариально заверенную ксерокопию договора о передаче прав на музыкальные произведения от 29 декабря 1992 года, заверенную в 2005 году нотариусом М г. Москвы. Оригинал договора в суд он не представлял, и судья не сверяла копию с оригиналом.

Замечу, что, когда гражданина Разина в дальнейшем все же удалось “припереть к стенке” и от него потребовали все же показать оригинал загадочного договора, то он вдруг тут же инсценировал нападение на себя в Таганроге в 2012 году и заявил в полиции, что у него украли два экземпляра оригинала этого договора от 29 декабря 1992 года. Почему заявил о краже двух экземпляров договора? Потому что, по условиям договора, 1 экземпляр хранился у него, второй – в студии “Ласковый май”, а третий должен был быть у Кузнецова, т. е. украли оба оригинала, якобы находившиеся у него в момент нападения.

2. Еще одним доказательством для суда явилось заявление от 19.12.2005 года, которое якобы написал Кузнецов в Ставропольский районный суд о признании им заявления гражданина Разина. Но, как потом, в 2012 году, показала почерковедческая экспертиза – не было установлено, кем подписано это заявление – Кузнецовым или иным лицом.

Ситуация 5

Кузнецов С. Б. не был извещен о судебном заседании, решение суда от 21.12.2005 года в его адрес не направлялось, и о том, что он лишился правообладания на свои песни, он узнал только в 2007 году из Российского авторского общества, сообщившего ему, что авторский гонорар теперь получает гражданин Разин.

Решение Промышленного районного суда г. Ставрополя от 21.12.2005 года официально вступило в законную силу 09.01.2006 года, т. е. на 25 день с момента подачи заявления, причем дата 09.01.2006 года приходилась на нерабочий день, и даже здесь элементарное нарушение гражданско-процессуального кодекса, ибо, в соответствии со ст. 108 ГПК РФ, в случае, если последний день процессуального срока приходится на нерабочий день, днем окончания срока считается следующий за ним рабочий день (с 1.01. по 5.01. – новогодние каникулы, 7.01. – Рождество, совпавшее с субботой, перенесенной на понедельник 09.01.06 г.).

Промышленный районный суд г. Ставрополя, краевой суд, Верховный Суд РФ не восстановил Кузнецову С. Б. десятидневный срок для обжалования решения суда от 21.12.2005 года Поэтому в кассационном порядке это решение не обжаловалось. И для всех последующих судов это самое первое решение суда имело обязательную силу. Получается, как в песне: «Белые розы – беззащитны шипы…» Таким образом, можно по праву считать, что группа “Ласковый май” оставила заметный след в истории российского правосудия, так как ее сегодняшний руководитель, гражданин Разин, смог провести самый короткий судебный процесс и заслуживает помещения в Книгу рекордов Гиннесса.

Вот такая вот история получилась.

Из воспоминаний Валентины Алексеевны Кузнецовой:

«До сих пор Разин продолжает обманывать людей, льет грязь на Сережу, обвиняя его в алкоголизме и приеме разных препаратов. Мой сын уже очень давно не злоупотребляет алкоголем. А что касается таблеток – это по назначению лечащего врача. А к врачам Сережа обращался по причине судебных тяжб с Разиным и травли Сергея со стороны Разина. По всем ТВ-каналам Разин и ведущие ТВ-программ по заданию Разина говорили, что основателем “Ласкового мая” является Разин. Разин нагло заявлял, что Кузнецов Сережа не имеет отношения к группе “Ласковый май” и никогда не ездил с ней на гастроли. Все знают, что это ложь, и уже никто давно не верит Разину. Даже когда Сережа работал с ним в Москве, Разин заявлял Сереже: “Кузя, как мне тебя загасить, как мне от тебя избавиться?” А в сентябре месяце 2011 года он по телефону заявил Сереже: “Ты для меня никто. Я тебя вычеркнул из списка, и ты живешь и ходишь по этой земле благодаря мне”.

Вот скажите, какая нервная система выдержит такие стрессы. Вот и приходилось Сереже пить таблетки, чтобы уснуть и хотя бы на время забыть этот кошмар.

А что касается работы, которую Разин предлагал Сереже, да, такое было. Разин А. А. приехал к нам домой в г. Оренбург 24 декабря 2005 года и предложил Сереже вернуться в Москву и работать у него на студии. Уговорил Сережу написать заявление о приеме на работу, якобы к нему на студию, оформив это заявление задним числом, т. е. примерно с начала января 2005 года. Так нужно и выгодно было Разину. Это мы поняли потом. Разин взял у Сережи трудовую книжку и уехал, заявив, что он его вызовет. Прошло довольно много времени, а Разин так его и не вызывает. Сережа звонит Разину и спрашивает: “Почему молчишь и что мне делать?” А Разин ответил Сереже “Прозвони всем старым участникам «Ласкового мая» и подготовь их к гастролям”, что Сережа и сделал. Но Разин продолжал молчать и выступать по городам с концертами, указывая фамилию Сережи в афишах, как музыкального руководителя. Сереже стали звонить из разных городов: “Сережа, ты заявлен в афишах, а на концертах тебя нет, почему?” Сережа ответил, что Разин его никуда не приглашает. Тогда Сережа снова позвонил Разину, требуя объяснить, что происходит, почему Разин так поступает? А Разин ответил Сереже: “Сиди дома и пиши для нас новые песни”, прислав Сереже небольшие суммы денег за два концерта. Сережа написал семь новых песен Разину и отправил ему по интернету, авторство слов и музыки песен Сережи Разин присвоил себе и выпустил альбом. Вскоре Сереже прекратились поступления авторского гонорара за его песни с РАО (Российское авторское общество). Сережа неоднократно звонил в РАО, писал в РАО по интернету, спрашивая: где мой авторский гонорар? А они Сереже отвечали: “Обращайтесь к Разину”. А Сережа их спросил: “А что, у вас Разин директором стал?”

Тогда Сережа написал официальное заявление на имя председателя РАО. А в середине сентября 2007 года РАО присылают Сереже копию поддельного договора с Разиным, по которому Сережа якобы передал пожизненно 27 лучших своих песен Разину. И также в этом конверте была копия решения Ставропольского суда от 21 декабря 2005 года, по которому судья Криволапова А. Е. незаконно присудила Разину А. А. правообладание на 27 песен моего сына. Вот и начались судебные тяжбы и тянутся эти суды до сих пор.

В итоге подорвано здоровье моего сына и также мое. Вот и рассудите, КТО виновен во всех наших бедах».

– А о чем говорили в тот вечер, в вашу, как оказалось, последнюю встречу? На сцене выглядело так, что была куча планов…

– Это на сцене только. 15 февраля мы работали. Он же весь выложился на концерте. Перерыв был, типа антракта. Когда первую программу отработал, вышел отдыхать, говорит: «Кузя, пи@дец, мне х@ево», я за@бался!!!» Я говорю: «Отдохни. Ну я вижу же, он весь выжатый. Видно по нему было, что он устал очень. Но снова вышел на сцену, будто ничего не было, будто и плохо ему не было. Это он на сцене так вот улыбается, всем говорит: «Привет!», отвечает на записки. На самом деле ему было плохо, просто никто этого не видел и никто об этом не знал. Он не подавал вида, хорошо играл. Вот, особенно когда он на записки отвечает, с такими подъ@бами, приколами. Молодец пацан! Хотя пацан – 48 лет… рановато, конечно.

Тут я вспомнила одно интервью, которое давал Юра, уже не помню, какому интернет-изданию. Там его спрашивают, волнуется ли он перед выходом на сцену. На что он ответил: «Волнение есть до момента выхода на сцену. Дальше все, дальше нужно, чтобы тебе поверили». Возможно, эта установка была дана ему еще в начале творческого пути.

– А было ли предчувствие, что в последний раз видитесь?

– Не-а. Ничего не замечал. Нормально отработали. Нормально Семен отработал, он же его представил, Василич. Вроде все было в порядке.

После концерта я приехал к ним в отель, мы там пообщались, поговорили, даже немного выпили спиртосодержащих веществ, но это немного. Юрка вообще не пил. Ну, и все. Попрощались: «Давай, пока!» Обнялись. Я ему сказал: «Как что нужно будет отработать, ты мне звони, куда нужно будет приехать или прилететь, в какой город». Он говорит: «Ну да, конечно». Больше я его не видел. После мы только созванивались, он ни на что не жаловался, все было хорошо. После окончания тура они с Аркадием и еще одним другом поехали на озеро отдыхать. Там ему стало плохо.

Я вообще не знаю, почему у него произошел инфаркт. Юрка никогда на сердце не жаловался. Его обследовали в клиниках в Германии, пока он там жил. То, что врачи говорили, что бляшкам не больше 2 лет – не знаю. Это, видимо, из-за того, что он переживал про эти суды, он все это очень болезненно воспринимал. Он очень сильно переживал. Разин же стал его хозяином по документам, хозяином жизни и песен. Юрка по документам не мог ничего делать без разрешения Разина. Потом, конечно, этот договор отклонили, т. к. он был неестественный, неправильный. В Америке он заключил договор с какой-то компанией, что является автором моих песен, но мне это безразлично.

– Но ведь обидно, наверное, за детище, что оно стало чьим-то?

– Да нет, мне не обидно. Нет.

– Но ведь поддержка в старости финансовая была бы.

– Ну, мне иногда авторские из РАО, тысяч десять в месяц приходит. Но не за эти песни. Потому что эти песни… правообладание… А, вот, интересный вопрос. Раньше, лет 30 назад спрашивали: «А кто написал эту песню?» А теперь спрашивают: «Кто правообладатель этой песни?». Видишь, как все поменялось. И даже неважно, кто написал, важно, у кого право. Круто все изменилось.

– Юра тебя поддерживал как-то?

– Да, а с 2019 года у нас с ним был контракт заключен о том, что я передаю ему те песни, т. е. он является правообладателем. Я ему передал все песни, он мне за это платил. После суда я все права на песни передал Свете. А там, уже как она решит.

Из воспоминаний Рафаэля Исангулова:

«После “Ласкового мая” Юра уехал в Германию, где выучился на звукорежиссера. Это очень ему в жизни пригодилось. Он песни сам аранжировал, аппаратуру покупал. И Кузю аппаратурой обеспечил. Все, что есть у Кузи, это все Шатунов прислал бесплатно, а ведь это денег стоит огромных. Это в знак благодарности. Понимание того, какую роль сыграл в его жизни Кузнецов, пришло Юре куда позже самой популярности. Это он потом осознал, когда стал уже взрослым парнем. Когда прошел первый пик популярности, уже когда он отучился в Германии, когда началась новая волна, и вот тогда он Кузе уже был благодарен. Он понял, что он стал не трактористом, а стал известным артистом, высокооплачиваемым. Что он всем обязан Кузе.

Юрка ему время от времени и денег присылал на жизнь, я думаю, что немаленькие. Куда это Кузя девал? Раздавал своим “детям”. А Юрка потом сказал:

“Я устал финансировать весь его интернат.

Я денег даю ему на жизнь, а он все своим пацанам раздает. Телефоны им покупает. Надоело!”

Но все равно по возможности он присылал ему денег».

– Какие основные принципы были у Юры?

– Не вы@бываться и не пи@деть лишнего… то есть быть человеком правдивым. Вот как он был, когда мы с ним познакомились, ему было 12 лет… Он тогда еще сказал: «Кузя, я никогда ничего не пи@дю, я говорю только правду». И вот, когда мы с ним в последний раз встречались здесь, в Оренбурге, он мне то же самое сказал.

– Что бы в жизни Юра никогда не сделал?

– Наверное, не предал.

– Но ведь он же предал тебя тогда, в 1989 году? Говоря про предательство, я имею в виду те события, которые ты описывал в своей книге «Ты просто был…»:

«Глупый Кузя! Какими смешными кажутся мне сейчас эти надежды! Увы, тогда я не смог подметить смену шатуновского настроения. А мог бы… События давали мне блестящую подсказку. Однажды я по старой памяти заглянул в интернат, а там – телевидение. Операторы уже зачехляют свои камеры. Оказывается, весть о «Ласковом мае» докатилась и до неповоротливых оренбургских телевизионщиков. Письма к ним косяком полетели, как птичьи стаи на юг. Вот они и насторожились: что за феномен такой – прет квашней из кастрюли. И решили сделать передачу. Позвонили в интернат. Директор на запись согласилась, но поставила одно условие: только Кузю не снимать! Ни-ни! Вот телевизионщики и нагрянули в детдом. Сначала записали множество бесед со случайными прохожими: как они относятся к «Ласковому маю». Ответы в основном были положительными и у молодых людей, и у пожилых. Потом задали несколько вопросов Шатунову. А после этого попросили Юрку спеть что-нибудь под гитару. И этот друг замочил им Леонтьева: «И вновь… что-то там тако-ое… ма-ач-ты выплывают…»

Самого Юрку я на съемочной площадке не застал, но, когда мне рассказали, как он классно подменил Валерия Леонтьева, у меня в глазах потемнело.

Это же безобразие. Безликость. Это страшное обезличивание себя – петь чужие песни. Уйти от моего репертуара – это себя опустить и унизить в глазах многих. Не захотел мою песню петь – не надо. Не в этом дело. Все равно какая-то индивидуальность должна была проявиться в выборе песни. «Мачты выплывают!» Индивидуальность уплывает, а не какие-то странные мачты!!! Я спешно позвонил на телевидение. Не надо, говорю, ребята, эту песню показывать. Вы просто обезличиваете и его, и меня. Ему в первую очередь медвежью услугу оказываете.

Мне ответили: «Кузнецов, ты портишь ребенка. Не вмешивайся, не трогай его». Вот, таким образом посоветовали. А передача вышла. С информацией, что я ушел из интерната. Что такой-то и такой-то я. Что хоть и продолжаю писать песенки, но понял, что не мое дело – воспитывать детей.

А я и вправду понял, что не мое это дело.

Кстати, оказалось, что та передача сохранилась в записи и совсем недавно ее прокрутили по общесоюзной программе. По областному-то ТВ – ладно, вышла ну и вышла, это было два года назад, но сейчас-то зачем эту лажу?.. (И это после того, как мы с ними сотрудничали, уже группой «Мама» «фанеры» делали, музыкальные заставки бесплатно…) Я написал им письмо через областную молодежку, что все это нехорошо… А они так же через газету мне ответили. Не помню их формулировок, но, короче, они правы.

Повтор этой передачи довольно-таки болезненно резанул по мне. Потому что вспомнились, отчетливо и остро, события двухлетней давности. Вспомнился первый эфир этой передачи, по-новому осветились Юркина измена своему репертуару и слова телевизионщиков о том, что я порчу ребенка. И условие Тазикеновой о моем неучастии в телепрограмме. Оказывается, все, что Валентина Николаевна делала в отношении меня до этого, было второстепенным, побочным. Все это были щепки от того леса, к которому она втайне примеривалась с топором.

Валентина Николаевна готовилась к главному удару. Такому, чтобы одним взмахом снести и «Старый лес», и «Белые розы». Сровнять до фундамента «Чужой город», а «Метель» над ним смешать с «Летом», наслать на «Цветы» «Вечер холодной зимы».

Чтобы избавить подростка Юру Шатунова от моего дурного влияния, она решила, что выгнать меня из интерната – полдела, что надо покончить и со мной, и с добрым именем «Ласкового мая» раз и навсегда.

В апреле 1988 года наступательные позиции Валентины Николаевны были обеспечены – и она нанесла единственный, но решительный удар. Должный стать бесповоротно победным.

За несколько месяцев до этого в интернате случилась кража. Украли один «конец» – поганенький усилитель «Эско» – и цветомузыку, суммарно – рублей на 150–200… Я первым обнаружил пропажу. Пришел в свою комнату, а окно разбито, и кой-какого аппарата нету. Я заявил в местную полицию, спустя несколько часов они приехали, сняли отпечатки, что-то там поколдовали и умчались восвояси. Искали, искали воришку – так ничего и не нашли. На этом дело и заглохло. Казалось бы… Но когда понадобилось растоптать меня, историю с пропажей аппаратуры бережно вспомнили. Как-то прихожу я домой, а у меня – обыск. Обстоятельный, пугающий, напоминающий о 1937 годе. Объясняют мне: ищем ту самую аппаратуру. И странно ищут-то… «Конец», усилитель, т. е. предмет достаточно объемный, а шмонают такие закоулки, куда и батарейку от фонарика не втиснешь. Не знаю, чего уж они там искали… Потом мне друзья объяснили, что по городу пошли базары, будто я балуюсь наркотиками. Может, склад марихуаны мечтали обнаружить? Поискали, попытали (не физически, слава богу) – и ушли.

Потом вызвали в милицию. Про кражу – ни слова. Про наркотики – ни слова. Новая тема наших доблестных стражей порядка заинтересовала. Следователь забросал меня вопросами, где я торговал кассетами с первым альбомом? Через кого торговал? Куда спустил бешеную прибыль? В общем, пытались раскрутить, правда ли, что я продал нашу с Юркой работу за 25 тысяч.

Нет, – говорю, – неправда, я отдал кассету в «Звукозапись» и получил за это чисто символически. Ровно столько, что хватило купить двое часов. Одни – себе, другие – Юре Шатунову.

На прощание следователь мне сказал:

«Дешевое у тебя творчество, Кузнецов!»

Я лишь плечами пожал, потому что ни фига не понял: то ли это оценка моего творчества, то ли индульгенция, отпущение всех грехов: мол, действительно, Кузнецов, на 25 тысяч рублей твой альбом ну никак не тянет, не виноват ты, батенька…

Вот. Дело против меня скисло, как молоко на солнцепеке. Победоносный удар, на который так рассчитывали директор интерната и примкнувшие к ней дамы из отдела культуры горисполкома, не удался. Не женских рук это дело. Но каково же было мое удивление, когда я узнал, что «ДЕЛО» действительно не женских рук. А рук… Юрочки.

Не знаю, чем уж они его так сильно загрузили, но Юра согласился написать заявление на меня. И написал, что видел украденный из интерната аппарат у меня, на новой моей работе. И много другого написал, как это ни парадоксально. Чем его загрузили, что он буквально в считанные минуты переменился, так и осталось тайной. В эти подробности и не вдавался.

Я просто вдался в работу. В клавиатуру инструмента. В белые листы бумаги. И хотя я никогда не пытался и не пытаюсь в песнях и стихах передавать факты своей биографии – дело это дохлое, – но текст, соскользнувший однажды с пера, слегка напомнил мне обыск в моей квартире, допросы, слухи обо мне, загулявшие по Оренбургу. Напомнил слегка. Стихи все-таки не о Юре. Потому что предательство на земле было, есть и будет, и важней подготовиться к возможной боли быть преданным. Хоть в стихах подготовиться. Вообразить себе эту боль – и пусть она, как противогриппозная прививка, чуть-чуть смягчит боль реальную, если та вдруг настигнет меня, тебя, всех нас… Увы, предательства избежали немногие.

В милицию меня больше не вызывали. Валентина Николаевна Тазикенова приуспокоилась. Юра Шатунов, случайно попавший мне на глаза, сказал, что больше работать со мной не будет. И если бы Саша Ларионов появился на моем пути раньше и подарил бы свою замечательную фразу, то все происшедшее я оценил бы с олимпийским спокойствием:

ЖАЛКО ТАК…

Жалко, что 31 марта 1988 года мой «Ласковый май» распался во второй раз. Как оказалось – теперь уже навсегда…»

– Нет, Юрка меня не предавал. Ну, Ланка, посуди сама. Ему тогда всего 14 лет было. По сути, это еще ребенок. И он был под огромным влиянием Тазикеновой. Он сам не мог принимать никаких решений. Все было ему навязано. И уж точно никаких заявлений в милицию на меня он не писал. Все делалось извне, но его руками. Я на Юрку не злюсь, точно нет никаких обид. Тогда, по горячке, по необдуманности, может, и обижался, конечно, но сейчас я все понял и смотрю на произошедшие тогда события совсем другими глазами. Юрка меня не предавал!

– Ну, а как же тот момент в 1989 году, когда ты решил окончательно покинуть разинский «Ласковый май», и он снова с тобой не ушел, остался с Разиным?

– Ой, я тогда был не совсем нормальным человеком, я о многом жалею, не нужно мне было уходить из «Ласкового мая», надо было терпеть и работать, но так получилось.

– Скажи, а Юра документальную повесть «Ты просто был» читал?

– Не знаю, может, читал, может, нет… не спрашивал.

– А что там такого значительного? Ведь у поклонников неоднозначное отношение к этой повести.

– Какая это повесть? Пришел журналист, на диктофон записал, когда я ему рассказывал, написали книгу, вот и все…

– А «Моя история»?

– Это сам. Это я просто от себя писал. Журналист «Ты просто был…» написал, как ему хочется, используя материал, который я ему дал, и мой рассказ. А «Мою историю» я писал от своего имени.

– Как Юра воспринимал события прошлых лет? Ведь в книге «Ты просто был…» ты четко пишешь, что ты его не простишь, что это предательство… и у людей именно этот момент в душе и засел.

– А этого уже я не говорил. Не мои это слова. Никакого предательства нет. Он построил свой путь. Нет, я на него никогда не обижался…

– Но в душе же все равно что-то было. Юрка же особенный для тебя был. Ты из Акбулака его вытащил, группу создал, это твой основной вокалист был. Соответствующее отношение, печенюшки-пряники там, участие в его судьбе какое-то. Это же бесследно не проходит. Все равно в душе какой-то осадок имеется. Неужели совсем никаких эмоций не было?

– Были, конечно… но я не хотел бы об этом вспоминать. Кто-то выбрал одно, кто-то другое. Ни обид, ничего не было. Это было нечто другое. А сейчас пересмотрел и на это свой взгляд! Я считаю, что не нужно было его ставить перед этим выбором, не нужно было, нет… Да и вообще, зря я ушел из ЛМ, я так считаю. Это было моей большой ошибкой.

Тут Кузя закуривает сигарету и сквозь дым внимательно смотрит на меня. Долго молчит, не сводя с меня взгляда. Я говорю:

– Кузь, ты чего это?

Выдохнув очередную порцию дыма, он отвечает:

– А то, что ты моя будущая жена!

Потрясенная таким поворотом хода разговора, я произношу:

– А меня кто-нибудь об этом спросил?

– Вот, спрашиваю, – слышу я в ответ. – Ланка, я полюбил тебя, хочу, чтобы ты была со мной.

Смотрю на Кузю, сидящего на соседнем кресле. На меня смотрит абсолютно счастливый человек. Лицо расплылось в улыбке, в глазах-озерках играют озорные огоньки.

– Когда успел-то? – только и смогла вымолвить я.

– Да вот, успел, – разводя руками, отвечает Кузя и добавляет, – переезжай ко мне, а?

Он продолжает мило улыбаться. В комнате повисает тишина. Он не сводит с меня с глаз. Какое-то время молчу в раздумьях и тоже смотрю на него. Потом я встала, подошла к нему, села на подлокотник кресла, обняла и сказала:

– Ты же понимаешь, что сейчас это невозможно. У меня своя жизнь в Москве, работа. Сын учится, его поддержать нужно, за квартиру платить. Тут я столько не заработаю. А жить на помощь твоих поклонников я не хочу. А у тебя здесь жизнь, мама.

– Знаешь, Лан, у меня давно такого не было, таких чувств, и все-таки я верю: мы будем вместе.

– Ладно, Кузя, давай вернемся к этому разговору позже, – попросила его я. – Вот приеду в ноябре на концерт, и там поговорим.

– В ноябре ты приедешь ко мне навсегда, – с улыбкой сказал он. Я только улыбнулась в ответ. Ну, жизнь покажет.

Настало время ужина. Мы с Кузей перешли на кухню. Я разогрела солянку. Взяла любимые тарелки Кузи и Валентины Алексеевны. Разлила суп, порцию мамы отнесла ей в спальню.

А мы с Сергеем Борисовичем поужинали и продолжили наш разговор о Юрке.

– Скажи, а он поменялся с возрастом? Ты же его с 13 лет знаешь?

– Меняются все, но, как он был распи@дяем в 13 лет, так и остался.

– Как ты думаешь, что бы уже взрослый, состоявшийся Василич, человек-легенда, любимец миллионов сказал себе, еще диковатому пацаненку, который только-только вставал на свой звездный путь?

– Наверное, он сказал бы себе: «Не лезь в эту грязь, в этот шоу-бизнес, это полный пи@дец».

– Если бы ты знал, что 15 февраля – это ваша последняя встреча, что бы ты ему сказал?

– Я бы сказал: «Василич! Ты для меня самый основной вокалист. Я люблю тебя!!! Ты мой самый основной человек в жизни…» Просто для меня он самый родной человек… Василич…

Тут Сергей Борисович замирает, смотрит в одну точку, глаза наполняются слезами. Через несколько секунд продолжает:

– А знаешь, когда он умер, я встаю утром, в сеть захожу, Юра Шатунов умер… думаю, них@я себе, снова какой-нибудь фейк. Звоню Кудряшову, он говорит: «Да, так получилось».

Тут у меня внутри все обрывается. Я сразу вылетаю в Москву. А то, что он завещал себя кремировать, так это он при жизни еще сказал. Он мне сказал однажды, когда мы были в Сочи: «Если я… вдруг со мной что-то случится, никаких кладбищ, ничего. Только кремация».

– А может, ему просто толпы людей при жизни надоели, и он решил, чтобы на кладбище также не ходили, кремировать просто и все, развеять прах, ни могилы, ни места паломничества?

– Да, так оно и было. Были же на прощании 17 тысяч, по-моему, так. Вот, Василич устроил шоу-бизнес, как в «Олимпийском», которого сейчас нет… 17 тысяч человек!!!

– Каким ты запомнишь его, Юрку?

– Нормальным пацаном, который отдает себе отчет в своих действиях, ну и, наверное, который всегда честен перед народом, перед Кузей. Мне всегда главное – честно.

– В чем был его успех, как ты думаешь?

– В харизме. В голосе. Такого голоса уже больше ни у кого не будет, это неповторимо, никто его не переплюнет, ни юноши, ни девочки.

– Обращались ли к тебе с просьбой перепеть песни Юры?

– Обращались, но я же не могу этого сделать, я же все права на песни передал Светке.

– А если Света кому-то разрешит перепеть песни, твои песни?

– Ну, это ее дело.

– Не обидишься?

– Не-а.

– Скажи, а из нынешних исполнителей, тем, кто есть на эстраде, ты доверил бы исполнение своих песен?

– Нет, не люблю, когда перепевают.

На этих словах Сергей Борисович снова переключает свое внимание на компьютер. Настала очередь Семена Розова. Смотрю на время, второй час ночи. Гармония, догадываюсь я. Пора ложиться спать. День был достаточно насыщенным. Семен допел «Среднего ученика», Сергей Борисович выключил компьютер. В доме установилась тишина.

– Тишина, – сказала я.

Кузя как-то загадочно посмотрел на меня и сказал:

– А ты знаешь, что у тишины есть своя тональность?

– Это как? – с удивлением спрашиваю.

– А ты возьми аккорд фа-диез минор, чтобы он почти заглох. И сопоставь с тем, что ты слышишь в «ватной» тишине, – сказал Кузя. Улыбнулся и, пожелав мне доброй ночи, отправился в свою комнату.

А я долго лежала, вслушиваясь в «фа-диез минор», в раздумьях над его признаниями. С одной стороны, по-женски, было приятно слышать от Кузи такие слова. С другой, к такому повороту событий я не была готова никак. На тот момент мы с ним общались уже почти три месяца. По телефону, чаще по скайпу. Уже многое друг о друге знали. Я как могла старалась поддержать его, пыталась понять его, выслушать. Со временем он стал делиться достаточно личными вещами. Если быть честной самой с собой, и у меня в душе что-то екало, я понимала, что сама уже успела к нему проникнуться. Он как большой беспомощный ребенок, хотелось его обогреть, уберечь, радовать, заботиться о нем, и он, похоже, это чувствовал. Искреннее отношение к Кузе, а не к Сергею Борисовичу Кузнецову.

В то же время я понимаю, что в Оренбург переехать я не смогу, во всяком случае в ближайшее время.

Ну, не буду на этом заострять внимание, пусть идет как идет. Время все расставит по своим местам. Скоро мне уезжать. Возможно, когда перестану перед ним маячить, он тоже успокоится. Ведь скоро разъезжаемся на месяц. С такими мыслями я погрузилась в сон.

Утро началось с обработки швов и перевязки раны. Опыт работы хирургической медсестрой здесь очень оказался кстати. Сергей Борисович все достойно выдержал. Весь этот день мы с Кузей провели дома, вели с ним бесконечные разговоры. Вообще он очень начитанный и глубоко мыслящий человек. Очень интересно размышлять над его рассуждениями. Вот и в этот раз выдал очередную свою глубокую мысль. Сидим, как обычно, на креслах, и я, чтобы как-то его порадовать, читаю сообщения от поклонниц, которые просят меня до него донести свои восхищения. И тут слышу:

– Глупости все это.

– Почему глупости-то, Кузя, и что, у всех сразу? Просто к тебе относятся с большой теплотой и нежностью.

– Пока это хорошо, – отвечает он.

– Почему пока? – не понимаю я.

– Вода в реке никогда не будет одной формы… придумал этот ответ только что, – сказал он и, довольный, закурил сигарету. А я задумалась. Сколько глубины в этом ответе!

– Да, Кузя, ты меня поражаешь, – только и ответила я.

Тут раздался звонок в дверь. Пришел врач, которого пригласила Оксана, чтобы прокапать Сергею Борисовичу препарат железа, назначенный московским врачом-гематологом на основании предоставленных ему анализов. Кроме всего прочего, у Сергея были очень низкий гемоглобин и ферритин, шло кислородное голодание в тканях, что существенно влияло на его самочувствие. Чтоб хоть как-то поддержать его до концертов (а после концертов он обещал пройти полное обследование и заняться здоровьем), врач гематолог-онколог сделал ему назначение. Все анализы, препараты и врач были оплачены поклонниками Сергея Борисовича, группой «Тимур и его Команда. Поддержим Сергея Кузнецова». После тщательного разговора с Сергеем, ознакомления со всеми предоставленными обследованиями врач стал собирать капельницу. Кузя в этот момент был похож на маленького ребенка. Смотрел на меня своими огромными глазами, спрашивал, не будет ли больно, долго и буду ли я рядом. Все время, пока капала система, я сидела рядом и держала его руку. Отвлекала всякой болтовней. Рассказывала в том числе про препарат и какую пользу он принесет. Время от времени к нам подходила Валентина Алексеевна и справлялась о самочувствии сына. Она тоже ждала врача в этот день, так как понимала, что помощь ее сыну сейчас необходима. Так и прокапались. Забегая вперед, скажу, что совершенно неожиданно для меня этот эпизод станет сюжетом для передачи на одном из каналов центрального телевидения. Но об этом чуть позже.

После того как врач ушел, Кузя встал с дивана и пересел на стул у компьютера. Пересела к нему и я. На мониторе открыта страничка с его сайтом. Просматривает пришедшие ему вопросы. В этот день ему пришло много вопросов про меня, вероятно, потому, что о моем приезде накануне он написал на своем сайте.

Выбирает один: «А кто такая Лана?», отвечает:

«Лана – это мой родной и добрый человек», потом поворачивается ко мне и говорит:

– Ланка, может, все же останешься со мной, не уедешь?

Я смотрю на него:

– Мы же решили, что приеду в ноябре, там и поговорим.

Ободряюще погладила его по спине, приобняла.

– В ноябре ты приедешь ко мне насовсем, – упрямо вновь проговорил он, взял мою ладонь и стал пристально ее разглядывать.

– Ланка, а я вижу у тебя по судьбе второго мальчика. Хочешь еще одного сына? – и заговорщицки на меня смотрит. Догадываясь, к чему он клонит, я засмеялась и сказала:

– Нет, Кузя! Больше детей я не осилю.

Кузя вопросительно посмотрел на меня, я только пожала плечами. После недолгого молчания он предложил:

– А давай посмотрим мой любимый фильм?

– Давай, – с радостью, что уходим от непростой для нас темы, согласилась я.

Он включил фильм на компьютере и вывел его на большой телевизор.

«Трое с площади Карронад» по мотивам одноименной повести В. Крапивина. Об идеологии, ценностях, чести и крепкой дружбе, о подвиге подрастающего поколения в войнах разных времен. По ходу просмотра фильма, конечно же, его обсуждали. Я люблю такие фильмы. Вообще, меня восхищает мужская дружба, особенно та, которая зарождается в глубоком детстве и проходит через всю жизнь.

После окончания фильма Кузя стал просматривать сайт и отвечать на вопросы поклонников. Я же перебралась в свои чаты, где тоже пообщалась со своими девчонками. В этот день Кузя рано отправился спать, так как боль в спине – «остеохондроз», как он говорил, – утомила его. Но до сна обязательно песня на ночь, конечно же, колыбельная от Семена Розова. Погас монитор, Кузя отправился в свою комнату, я же принялась обрабатывать заявки на книгу и разбирать многочисленные сообщения. Тут слышу голос Кузи:

– Ланка, иди сюда.

Отрываюсь от чатов и иду к нему в комнату. Сидит на своей кровати. Берет меня за руку и говорит:

– Посмотри, на стене висит плеер. Это очень дорогая моему сердцу вещь. Ее мне подарил очень близкий мне человек. Я хочу, чтобы она была у тебя. Возьми его, – его глаза наполнились слезами, и он рассказал мне историю этого плеера. Я подсела рядом, обняла его и молча слушала.

– Лана, возьми его! – Я неуверенно смотрю на него. Встаю и дрожащими руками снимаю со стены раритетный и такой дорогой сердцу Кузи аппарат.

– Кузя, ты уверен в этом?

– Да, конечно. Я же сказал тебе. Я хочу, чтобы это было у тебя.

– Спасибо, Кузя, я вставлю в него первый альбом «Ласкового мая» и так его сохраню.

Кузя успокоился: уложив его спать и пожелав ему доброй ночи, вышла из комнаты. У себя в комнате я еще долго сидела в раздумьях, сжимая в руках плеер. Почему именно я удостоилась такого подарка?

Ближе к двум часам ночи сон сморил меня, и с мыслью, что завтра вечером мне улетать домой, я потушила свет и легла спать. Кузя уже давно сопел в соседней комнате.

Утро следующего дня началось с прихода Оксаны. Веселая и жизнерадостная, всегда на позитиве, она прошла на кухню и занялась приготовлением завтрака. Сергей Борисович еще спал, а я решила прогуляться до «Дома детства», откуда, собственно, и начался «Ласковый май». Выпив с Оксаной кофе, я собралась и вышла на улицу. Еще раз окинула взглядом граффити.

Мысленно поздоровалась с Юрой и пошла в сторону, указанную Сергеем Борисовичем в день моего приезда.

Почти прямой тротуар вдоль проезжей части минут через 7 привел меня прямо к месту назначения. Вот он, забор, и уже узнаваемое здание. Хоккейная площадка, на которой, возможно, много лет назад разыгрывал свою шайбу Юра. Сегодня мне не повезло. Была суббота, и из-за отсутствия директора в «Дом детства» меня не пустили. С грустью оглядев территорию и пообещав себе, что сюда еще обязательно вернусь, я побрела обратно домой. К моему приходу Кузя уже проснулся и уплетал завтрак. Присоединилась к нему и я. После – уже ставшая привычной перевязка. Весь оставшийся день прошел в беседах, обсуждении будущей книги, просмотрах видео, общении на сайте с поклонниками, обсуждении дальнейших планов, ну и, конечно же, игре на синтезаторе. Сегодня сам Маэстро играл для меня «Белые розы»! Непередаваемые ощущения. Бесценные минуты! Вместе с приближением времени отъезда приближался и ком к горлу. Не люблю моменты расставаний. Последний час провели у Кузи в комнате. Он прилег (спина все еще давала о себе знать), посадив меня рядышком с собой на кровать. Так и сидели, говоря ни о чем и о многом одновременно. Он много рассказывал о себе, о нас. Я, слушая, ободряюще поглаживала его руку, которая сжимала мою. Мне словно хотелось снять грусть в его голосе. Тут в комнату зашла Валентина Алексеевна. Посмотрела на меня, потом на Кузю:

– Сережа, что с тобой? Что случилось? Почему такой грустный?

Кузя лежит, молча смотрит на меня. Я, чтобы не спалить нас, говорю:

– Валентина Алексеевна, так это он Юрку вспомнил, о нем говорили сейчас.

– А что Юрка, у Юрки сердце не выдержало. – Потом еще раз бросает взгляд на меня, на Кузю и говорит:

– Нет, Юрка тут ни при чем, ни при чем! Он грустит потому, что Лана уезжает. Поэтому ему грустно, – еще раз переводит взгляд с сына на меня и выходит из комнаты. Кузя все еще не сводит с меня глаз. Я только пожимаю плечами. Ну, мама есть мама. От ее взгляда не скроешь ничего.

До вызова такси оставалось пятнадцать минут. Я сказала, что мне пора собираться. Кузя тяжело вздохнул. Через пару минут я снова вернулась к нему с таким дорогим для его сердца плеером. Переспросила на всякий случай:

– Ты уверен, что он должен уехать со мной?

– Да, я же его тебе отдал, забери.

– Хорошо, спасибо, – прошептала я и вернулась к себе в комнату.

Собравшись и одевшись, подошла к Валентине Алексеевне поблагодарить за прием. Она, увидев меня в одежде, запричитала:

– Как, уже? Я думала, ты утром только улетаешь, а ты уже.

– Да, Валентина Алексеевна, мне пора, но в ноябре я обязательно приеду на концерт. Вы берегите себя, хорошо?

– Постараюсь, о, Божечки, о, Божечки, – отозвалась она.

Я вызвала такси. Подошла к Кузе. Он уже сидел на кровати. Увидев меня в одежде, прошептал:

– Как, пора?

– Да, Кузя, мне пора. Ты береги себя, пожалуйста. Будем на связи. На концерт приеду обязательно.

Он крепко меня обнял…

Тут пришло оповещение о прибытии такси. Я быстро встала и пошла к выходу. Кузя вышел следом. У входа на стульчике уже сидела Валентина Алексеевна. Я подошла, еще раз обняла ее напоследок, попрощалась с Кузей, взяв с него еще раз обещание, чтобы берег себя, и вышла из квартиры. Не оглядываясь. Расставания мне даются тяжело.

В такси меня, конечно же, накрыло. Слезы потекли ручьем. На помощь пришел водитель, протянув бумажные салфетки. Так и доехала до аэропорта.

– Ну, пока, Кузя! Пока, Оренбург! До встречи в ноябре!

Последний аккорд

Все оставшееся время до концертов Сергей Борисович проводил в подготовке к выступлениям. Бесконечные записи вокалистов, прогоны концертной программы и работа над книгой, которая сейчас у вас в руках.

«Тимур» все так же продолжал свою деятельность. Возникла мысль сделать Сергею Борисовичу подарок к его творческому вечеру. Решили, что это должно быть что-то нужное и то, что хочет он сам. Поскольку я уже была у Сергея дома и примерно уже знала, что к чему, я предложила поменять его кресла. Как-то в разговоре Сергей обмолвился, что кресла уже стали совсем старыми, что пора бы уже найти им замену. Да и мама тоже буквально мечтает об этом. И как раз думали о том, какой же подарок преподнести, «Уральские девчонки». Таким образом, две команды объединились. Согласовали с Сергеем эскиз кресел и заказали их доставку. Также решили поменять стул, на котором он работает за компьютером, и заказали все в одном цвете. Была указана дата доставки – предварительно 4 ноября.

Сергей очень обрадовался предстоящим изменениям в его комнате. Он очень много времени проводил за компьютером, последние дни часто выезжал в студию. Конечно же, очень сильно уставал и физически, и морально. На вопросы: «Как ты? Как настроение? Как отработал в студии?» – все чаще слышался один ответ: «Все бы хорошо, если бы не концерты. Слишком много с ними проблем и затрат. Я очень устал». О своем возвращении из студии частенько давал знать коротким сообщением в скайпе: «Ланка, отработали. Все хорошо, но устал».

По блеску в глазах и какой-то особенной улыбке при разговоре о предстоящем концерте было понятно, что сам творческий процесс его, конечно же, вдохновляет. Но воспринимал он это исключительно как работу. И при этом всегда подчеркивал: «А вот работа с Семеном мне не в тягость, это для души, это меня радует!»

Дней за шесть до предстоящего концерта в Оренбурге Кузя спросил меня, когда я планирую прилететь. Ответила, что 5 ноября, в пять утра. На что он сказал, что он в пять утра прибывает из Орска на поезде, и поскольку железнодорожный вокзал ближе, чем аэропорт, то он до дома доберется быстрее и дождется меня там. На том и порешили. 31 октября с утра созвонились. Поделился планами, что собирается поехать в магазин, одеться для концерта. Чуть позже в скайп прилетело сообщение:

«Лан! Спецодежду купили, нормально. Джинсы серые, куртка черная с зеленым».

Делаю видеозвонок по скайпу и прошу показать, что за спецодежду он взял. Приносит. Показывает. Да уж, спецовкой Сергей Борисович называл концертный костюм. Куртка черная с зеленым оказалась толстовкой.

– Тебе под глаза что-то подобрать надо было, веселенькое.

А глаза невеселые.

– Чему радоваться-то. Одни проблемы, – потирая голову, произносит он.

А дальше состоялся долгий разговор, нацеленный на то, чтобы придать ему оптимизма. Тут он закурил и закашлялся.

– Кузя, бросай курить, вставай на лыжи, – прокомментировала я.

– Ты же не куришь, да? Совсем не куришь. А тебе придется начать.

– Зачем? – удивляюсь я.

– Ты должна быть со мной, и все, кто меня уважает, должны делать то же, что и я, – сквозь сигаретный дым сказал он.

– Кузь, мне проще развернуться и уйти, чем идти против себя и своих принципов, – ответила я.

Сергей какое-то время задумчиво на меня смотрел, выпуская очередную порцию дыма.

– Знаешь, Ланка, мы с тобой завязаны, – сказал он, туша сигарету.

После почти часовой болтовни он отправляется спать. Да, разница во времени, конечно, создает определенные неудобства.

Все оставшиеся дни он провел в репетициях, записях, ожиданиях и встречах своих солистов. Но тяжким грузом на нем лежало то, что гонорары вокалистам, их переезды, проживания, аренду залов оплачивал он сам. И при этом его очень радовал тот момент, что ребята из его студии будут петь. Все вместе, с ним на одной сцене. Ведь они этого так хотели! Четвертого ноября в Орске состоялся первый концерт. Перед концертом набрала Кузю буквально на пару минут, чтобы пожелать хорошего творческого вечера и драйва от проделанной работы. Оставалось минут 30 до выхода на сцену. А еще минут за двадцать до окончания программы звонит взволнованная Оксана со словами:

«Лана, обрушился мост, по которому, возможно, должен выезжать Сергей».

Сказать, что я тогда испытала, – ничего не сказать. В голове сразу поиск вариантов, как можно помочь группе выбраться из Орска, ведь до концерта в Оренбурге оставалось меньше суток. Но, как оказалось, обрушилась только одна сторона полотна, а поезд выезжал по другому пути. Выдохнув от облегчения, я стала собираться в аэропорт. Мне предстоял ночной перелет.

Самолет «Москва – Оренбург» вылетел вовремя, без задержек. В пять утра я спустилась по трапу самолета и направилась в зону выдачи багажа. Багаж состоял из одного неподъемного чемодана, который был набит подарками для «Дома детства», бережно собранными поклонницами «Ласкового мая», и электромясорубки, которую по просьбе Сергея Борисовича приобрели для него почитатели его таланта.

Уже на выезде из аэропорта позвонил Кузя со словами: «Лана, привет, ты где?» – и сказал, что он уже приехал домой и ждет моего приезда, что, как приеду, немного поговорим и пойдем отдыхать. И попросил набрать его, как подъеду к подъезду.

И вот снова Кузя открывает мне дверь со словами:

– Привет, Лан, тихонько проходи в зал, мама спит. Да, к маме он относился очень трепетно. Несмотря на то, что она могла его отругать и все еще пытаться поставить на путь истинный, он понимал, что все во благо, и с улыбкой смотрел на многие чудачества очень пожилой мамы.

Он был ей очень благодарен за все, что она ради него сделала. Их с мамой жизнь нельзя назвать простой, напротив. Мама поднимала его одна и делала все, чтобы ее Сережа ни в чем не нуждался. А сейчас и сам Сергей Борисович отвечает ей тем же. Он всегда рядом с ней, и у мамы есть все, и все самое лучшее! После приветственных объятий направились на кухню и еще долго не могли наговориться. С воодушевлением Кузя рассказывал про прошедший концерт и про то, как чудесно отработал Семен. Что было много людей, и атмосфера была очень теплая. Поговорили о предстоящем концерте и еще затронули много разных тем. На часах восемь утра, решили разойтись на отдых. Через 5–6 часов Кузя планировал выезжать на репетицию. Мне же предстояло дождаться, когда привезут на площадку книги, и тоже выдвигаться на место. Как только голова коснулась подушки, я провалилась в сон и проснулась от скрежета замка. Пришла помощница Оксана, и Кузя открыл ей дверь. На часах 11 дня. После утреннего моциона с Кузей перебрались на кухню. Тут позвонили из транспортной компании и сообщили, что доставка стула к компьютеру откладывается на завтра. Ну, так, значит, так. Тем временем Оксана сварила нам вкусный кофе и напекла блинчиков. За завтраком вновь обсудили предстоящий день, концерт и планы после.

Настроение у Кузи было обычное, ни взволнованности, ни возбужденности, которые присутствуют обычно перед важными мероприятиями. Все будто так и должно быть. Как когда-то учил Юрку, он просто готовился выполнять свою работу. За разговорами время пролетело незаметно. Кузя стал собираться на концерт. Уже одетый вышел в зал. Меня, конечно, улыбнуло. В этом концертном наряде, который он называл спецодеждой, он напоминал мне рэпера-переростка, о чем я ему, конечно же, сказала. Но он ответил, что одежда широкая, ему так удобно. Главное, ему комфортно. Проводив его на концерт, я осталась дома, ждать отмашки по книгам. Она пришла часа в четыре, и я выехала на место. Там меня уже ждали. Встретил Андрей Розов, с ним заочно мы уже были знакомы. Следом подошел и Семен. Очень обаятельный и приветливый мальчишка. Это была наша первая с ним встреча.

Андрей с Семеном проводили меня в гримерку, где уже находились вокалисты и сам Сергей Борисович. Обменявшись с ним парой фраз, я пошла в холл, где нужно было организовать место для продажи книг «Моя история». Когда такое место было найдено и обустроено, вокалисты дружно вынесли книги, оставалось только посчитать и разложить их. К тому времени стали подходить уже первые зрители. Букеты цветов и пакеты с подарками стали частью этого вечера. Пришедшие раньше зрители то и дело подходили ко мне и спрашивали, можно ли пригласить Кузю из гримерки. Кто-то хотел взять автограф, кто-то – подарить ценный подарок, кто-то – просто напомнить о себе. В какой-то момент Кузя даже вышел в холл. Его тут же обступили поклонники и стали дарить подарки и цветы, ну и, конечно же, фото на память и автографы. Через непродолжительное время Кузя поспешил ретироваться в еще закрытый для доступа зрителя концертный зал, но его долго не отпускали.

На помощь подошли организаторы концерта и буквально вывели его из окружения поклонников. Но почитателям его таланта удавалось просочиться всюду. Под разными предлогами они вылавливали его во время репетиции в концертном зале и даже умудрялись пробраться к гримерке. Кузя терпеливо общался с каждым. В глазах читалась усталость. Концерт еще даже не начался.

– Ты как, в порядке? – спрашиваю у него.

– Норм, Ланка, – отвечает он.

Мы поднимаемся с ним в гримерку. Оставив его с ребятами, вновь возвращаюсь в холл, который активно стал наполняться людьми. До начала творческого вечера оставалось тридцать минут. Прогон закончился, и зрителей стали запускать в зал. В этом мероприятии предстояло принять участие и мне, в качестве соавтора его книги. Связанное с этим волнение начинало нарастать. Пыталась успокоить себя Кузиными словами: «Выходи и делай свое дело, чего бояться-то?» Но я не публичный человек, и на сцене приходилось быть только раз. По сценарию мой выход планировался в середине концерта, после Семена Розова. Моим выходом начинался блок о Юре Шатунове.

Концерт доверили вести Сергею Р. Начался он с инструментальной музыки Маэстро. С первыми аккордами что-то волшебное и космическое наполнило зал и отозвалось в душе приятным теплом, восторгом и умиротворением. Так писать умеет только он – гениальный Сергей Борисович Кузнецов, когда каждая нотка находит свое место в человеческом сознании и проникает куда-то глубоко за его пределы. И навсегда поселяется там, создавая уют и вдохновение. Единожды услышав инструментальное творение Маэстро, безоговорочно влюбляешься в его композиции и через всю жизнь проносишь их в своем сердце.

Продолжил творческий вечер Сергей Р. с песней «Лететь», написанной специально для Сергея Кузнецова.

Поэтом от Бога не стать, им надо родиться, искусством своим дышать, а не томиться…

Очень душевное и теплое исполнение. Глубокие, правильные и красивые фразы сопровождались архивными кадрами из творческой жизни Сергея Борисовича.

Сергей! Спасибо тебе за такой прекрасный подарок нашему Маэстро!

Далее один за другим выходили солисты проектов разных лет – Денис Беликин «Стеклоvата», Александр Гуляев и Сергей Р. «Чернильное небо», Игорь Веряскин «Чернила для 5‐го класса» со своими хитами и любимыми песнями нескольких поколений, Екатерина Лазарева.

А наш Маэстро скромно сидел за синтезатором и делал свою работу. В окружении своих любимых вокалистов и набитого до отказа зрительного зала с наслаждением извлекал из инструмента любимые мотивы, написанные на протяжении многих лет и прочно засевшие в сердцах миллионов. Между песнями у поклонников была возможность задать вопросы, подарить цветы и подарки любимому поэту-композитору.

И вот на сцену вышел молодой вокалист, последний проект Сергея Кузнецова – Семен Розов. Семен исполнял еще совсем новые песни, специально написанные для него Маэстро. Этот творческий тандем сложился еще в 2020 году, и на сегодняшний день готовится к выходу уже второй альбом. Работа с Семеном Сергея Борисовича очень вдохновляла. В него он вкладывал все свою душу.

После окончания выступления Семена Розова Кузя пригласил меня на сцену как соавтора книги. Полной неожиданностью было то, как тепло меня приветствовал зал. Не каждый день из зрительного зала доносится твое имя. В ходе презентации книги рассказала об истории и цели ее издания, поблагодарила Сергея Борисовича за его прекрасные песни, музыку и Юру Шатунова. Передала от поклонниц, не сумевших приехать на вечер, крепкие объятия и поцелуи, сдержав свои обещания. А после попросила зал встать и направить любимому Маэстро энергию признания, любви, уважения и благодарности в виде шквала аплодисментов и оваций. Зал как будто бы только и ждал этого момента. Поклонники рукоплескали и скандировали: «Кузя! Кузя! Кузя! Народный! Народный!» – согревая его душу теплом, любовью и благодарностью. Это то, чего я хотела все эти пять месяцев общения с ним, – донести до него нашу любовь, окружить заботой и обогреть теплом наших сердец. Чтобы наш родной Маэстро почувствовал, что он нужен нам, что он не один, что мы очень любим и ценим его творчество. Сергей Борисович едва заметно улыбался. Конечно, ему это было по душе. Наконец-то он почувствовал нашу любовь и получил ответ на свою «Неизбежность».

Также в рамках нашей презентации планировалось подарить книгу «Моя история» зрителю в зале. Я предложила Сергею Борисовичу назвать дату его рождения:

– Шестого января, – сказал он.

Из этих цифр нужно было выбрать первый ряд шестое место, шестой ряд первое место, шестнадцатый ряд шестнадцатое место.

– А можно я сам цифры назову? – вдруг предложил Сергей Борисович.

– Ну, конечно, можно, – сказала я и подошла к Маэстро с микрофоном.

– 5 ряд, 7 место, – озвучил свое решение он. Значение этих цифр стало понятно через два дня.

На сцену поднялась счастливая обладательница книги. И буквально со слезами на глазах благодарила Маэстро. Поблагодарив зрительный зал, я спустилась со сцены, а из динамиков зазвучала визитная карточка «Ласкового мая». Зал и Маэстро поднялись. Сергей Борисович играл стоя, а с большого экрана Юра Шатунов пел уже поистине ставшую народной «Белые розы». Многие не сдерживали эмоций. При подпевании любимой песне срывался голос и текли слезы. Началась часть концерта, посвященная любимцу миллионов.

Зал чтил память легендарного Юры Шатунова его песнями и сотнями огоньков, которые так любил безвременно ушедший из жизни исполнитель. Ярким творческим номером стало исполнение Игорем Веряскиным новой песни Сергея Кузнецова, посвященной памяти своего основного вокалиста Юрия Шатунова «Не верю Я». Без слез эту композицию слушать было невозможно. Казалось, в слова и мотив этой песни Маэстро вложил всю свою любовь, уважение, трепетное отношение, горечь и боль утраты.

В ходе концертной программы звучало много теплых слов и благодарности в адрес Сергея. Море цветов и подарков ждало в этот вечер Маэстро.

Концерт длился около трех часов. Прозвучало очень много прекрасных песен и инструментальной музыки.

Пальцы Маэстро скользили по клавишам и издавали звуки, которые надолго запомнятся зрителям этого концерта. А мне, наряду с другими, так хотелось услышать шедевральную и очень актуальную сегодня песню «Зажгите свечи». Считаю эту песню, написанную Сергеем Борисовичем Кузнецовым, одной из сильнейших в его репертуаре и достойной исполнения на любом концерте. Завершился творческий вечер бесспорным шлягером, песней Сергея Кузнецова «Розовый вечер» в исполнении всех солистов, с которыми Маэстро работал на протяжении долгих лет.

Еще долго зал скандировал: «Молодцы!!!», а Сергей Борисович поспешил в гримерку, так как очень устал за этот вечер. Но, совсем немного отдохнув, вновь вернулся к своему зрителю, чтобы поставить автографы на приобретенные на концерте книги «Моя История». Это его решение стало спонтанным. Изначально он этого не планировал. Но многочисленные просьбы поклонников сделали свое дело. Не смог наш Сергей Борисович отказать им в просьбе. Я вышла в зал, взяла стул и подняла его на сцену, поставила к уже стоявшему столу. Сергей Борисович подошел на подготовленное место и сел. И я стала подавать ему книги, которые передавали из зала, а он их подписывал.

Что же, не впервые. Опыт уже есть. Сработались. Кузя терпеливо выводил свою подпись. В потоке книг иногда спрашивал:

– Что писать?

– Пиши «От Кузи», – говорю. Кузя продолжает подписывать книги. Наряду с автографами стали поступать просьбы сделать фото.

– Кузя, что будем делать? – спрашиваю я его, – как чувствуешь себя? Как скажешь, так и сделаем.

Сергей Борисович вглядывается в полные мольбы глаза поклонниц.

– Хорошо, пофоткаемся, – соглашается он.

– Ты уверен? – уточняю я, вглядываясь в его уставшие глаза.

– Да, все в порядке, – отвечает Маэстро.

– Если что, скажи, я все остановлю, и мы уйдем, – попросила его я.

– Хорошо, – соглашаясь, кивнул он.

Тогда я обратилась к сотрудникам службы безопасности, чтобы перекрыли вход на сцену и пропускали для фотографирования по одному человеку.

– Так мы тут до утра будем, – недовольно возмутились сотрудники СБО.

– Не будете, все пройдет быстро, – сказала я и попросила пустить первого для фотосессии. Поклонники подходили и вставали к Сергею Борисовичу, а я снимала фото на личные телефоны. Люди шли вереницей, один за другим, иногда целыми коллективами. Каждый раз перед фото просила Кузю смотреть на камеру, чтобы фото было хорошее. Замечаю, что все чаще Кузя стал опускать уставший взгляд. Чтобы немного его взбодрить, говорю:

– Кузя, я, конечно, понимаю, что я тебе приелась за сегодня и тебе надоело на меня смотреть, но мне нужно сделать фото, посмотри, пожалуйста, на меня.

Тут Кузя оживился, улыбнулся, посмотрел на меня и сказал:

– Нет, Ланка, ты очень сильно ошибаешься!

– Я это знаю, Кузенька, – говорю я, глядя на его уставшие, но улыбающиеся и светящиеся глаза. – Но нам надо доделать работу, смотри, пожалуйста, на меня.

А люди все шли и шли. Я старалась пропускать их как можно быстрее, чтобы все успели получить заветное фото до того, как Маэстро скажет «Стоп». Минут через 15 я услышала: «Все, Ланка, я устал».

Я тут же сворачиваю фотозону и увожу Сергея Борисовича со сцены. Уже на выходе услышали слова женщины, которая сказала, что осталась она одна с детьми, и умоляла Маэстро сфотографироваться. Он не смог ей отказать и тут же в холле сделал для этой семьи заветное фото. По большому счету, Сергей Борисович в этот день не обделил ни одного поклонника. Все получили желанные автографы и фото на память. Отдохнув в гримерке еще минут 15, я взяла охапку цветов для мамы, и мы выехали домой. По пути на 10 минут заехали в кафе к поклонникам, где нас ждали накрытый стол и те, кто все эти месяцы оказывал поддержку Сергею Кузнецову.

Его встретили бурными овациями. Мы прошли за стол. Я поблагодарила поклонников за оказываемую поддержку Сергею Борисовичу. Он сам тоже всех поблагодарил. Были сказаны теплые слова в адрес Маэстро. Но он очень устал, и я поспешила увести его из зала. Приехали мы домой часов в 11. Подарили маме от поклонников огромную охапку цветов, которые она очень любит. Поблагодарив, мама попросила меня их подрезать и расставить по вазам, которые еще предстояло найти. Усталость была дикая, и меньше всего сейчас хотелось заниматься цветами. Но мама сказала, а значит, надо делать. Минут через 30 комнаты уже утопали в цветах, а мама довольно разглядывала букет белых роз, который я разместила на столе в ее комнате.

Кузя, пока я занималась цветами, занимался своими делами, связанными с концертом. После мы опять погрузились в долгую беседу. Но усталость последних дней дала о себе знать, и через пару часов мы отправились отдыхать.

Утром следующего дня Кузя позволил себе поспать подольше. Видно, очень устал. Я же встала пораньше, с приходом Оксаны. Тут позвонил курьер. Это доехал первый подарок для Сергея – стул. Тут же его собрали и поставили перед компьютером вместо старого. После этого я приняла душ и стала собираться в «Дом детства», чтобы передать подарки. В это время проснулся и Кузя. Я его застала уже на кухне. Спрашиваю:

– Ну, как ты? – могла бы и не спрашивать. Ответ последовал незамедлительно и ожидаемо:

– В соответствии с паспортными данными, – так он чаще всего отвечал на подобные вопросы. Обычно после такого ответа у нас возникал долгий разговор по поводу паспортных данных. Но сейчас мне надо было уходить, и я завершила разговор коротким:

– Ну, об этом мы поговорим позже.

Он засмеялся, а я схватила чемодан с подарками для «Дома детства» и направилась в детский дом, на территорию которого в прошлый раз попасть не получилось. Сегодня директор была на месте и уже ожидала мой визит. Охранник открыл ворота, и я с огромным трепетом в душе прошла на территорию. Пока шла к основному зданию, перед глазами возникал образ Юрки, который коротал тут свои дни, носился с ребятней по этим дорожкам, с девчонками сидел в беседках, гонял в хоккей на этом ледовом корте и тайно курил вон за тем углом.

Интернат, двор – это я уже неоднократно видела по телевизору, а сейчас сама направляюсь туда, где писал свои шедевры Сергей Кузнецов, откуда начался любимый многими «Ласковый май», а Юра Шатунов делал свои первые шаги на большой музыкальный олимп и, хотел он того или нет, готовился стать звездой. На вахте меня встретила приветливая консьержка и проводила к директору Ларисе Петровне Янчеенко.

Очень милая женщина с добрыми, но печальными глазами. Оно и понятно. Столько непростых детских судеб прошло через нее. Сколько детской боли и страданий она пропустила через себя. Но ее задача – поддержать этих детей и помочь, чем может и как может, чтобы их жизнь стала чуточку легче и краше. И она это прекрасно понимает. Передаю ей чемодан с подарками. Преимущественно канцтовары, чему она безгранично рада. Начался учебный год, и это самое необходимое на этот период. После продолжительного, непростого разговора о детях и интернате в целом прошу показать ее, ту комнату, откуда начался «Ласковый май». Проходим в самый обычный на первый взгляд актовый зал с небольшими перегородками в начале зала.

– А где же комната, описанная С. Кузнецовым, в которой они репетировали с Ю. Шатуновым? – спросила я.

– А вон она и есть, а за ширмой тот самый уголок, – отвечает Лариса Петровна. – Когда я пришла, тут были стены. Мы все это облагородили. Но тот самый угол остался.

Я заглянула за ширму. И сразу перед глазами возник еще совсем молодой Сергей Кузнецов, который воодушевленно что-то наигрывает на синтезаторе, а рядом стоит Юрка, внимательно вслушиваясь в каждый аккорд и подпевая в такт мелодии. Вон лежат на полу разбросанные провода, аккуратно запаянные Кузей после записи песни «Тающий снег», когда Юрка перерезал их лезвием коньков. И сквозь годы донеслись до меня слова ведущего того самого первого в их жизни концерта: «А сейчас выступает группа “Ласковый май”». И звучат первые нотки «Белых роз», которым суждено было покорить миллионы сердец по всей планете и бережно передаваться из поколения в поколение. Голос Юры громким эхом разносится по всему залу, оповещая всех, что началась новая эра, никем не виданная, неслыханная. Что на смену «Взвейтесь кострами синие ночи» пришли песни о любви мальчика к девочке, о ранних переживаниях, проблемах, заботах и жизни подрастающего поколения. Юрка допел, замолк синтезатор, и зал взорвался аплодисментами, которые сопровождали его всю его недолгую жизнь. По щеке побежала слеза, которая вернула меня в действительность. Я стояла в зале, в котором родился «Ласковый май»!

Тихо выйдя из зала и прикрыв за собой дверь, словно боясь помешать репетиции, я тут же увидела «набитый ребятней коридор, которые в полной тишине вслушивались в журчащий, как ручеек, голос Юрия Шатунова».

– Тот самый коридор, описанный Кузей? – на всякий случай уточняю я у Ларисы Петровны, которая молча наблюдала за мной со стороны.

– Да, тот самый, – подтверждает она.

А дальше мы поднялись в комнату, где жил Юрий Шатунов. Раньше это был просто один длинный коридор с комнатами. Для удобства и уюта детей коридор переделали под отдельные секции. Они называются квартирами. Там по две-три комнаты.

В каждой проживают по три ребенка. Общая душевая и гостиная комната. Очень чисто и уютно. По нынешним меркам Юра жил в квартире номер пять, на третьем этаже. Только фото на стене выдает комнату «звездного» воспитанника. С этой комнаты начался непростой путь диковатого, ершистого пацаненка с уникальным голосом к всенародной любви и славе, на самую вершину музыкального олимпа. Осмотрев комнату, мы снова вернулись в приемную (сделанное в тот приезд фото комнаты оказалось некачественным, пересняла в очередной приезд). Поблагодарив директора за радушный прием и экскурсию, я направилась к выходу из здания, как ко мне подошел мальчик и предложил помочь донести чемодан до ворот. Конечно же, я согласилась. Я не помню, как звали этого мальчугана, но хорошо запомнила наш разговор. Он сказал, что сейчас учится в шестом классе и после окончания школы хочет поехать в Москву, чтоб работать таксистом. Интересуюсь, почему именно такой выбор. Отвечает:

– Там живет мой отец, хочу быть ближе к нему и работать.

Очень больно сдавило в груди. Я лишь сказала ему:

– Таксистом ты можешь работать и просто получив права, а тебе нужно прилежно учиться, чтобы в Москве поступить в хороший вуз и получить достойное образование. Найти хорошую работу и, если хочешь, потом сможешь и папе помогать.

Мальчонка вроде бы со мной согласился. Так мы дошли до ворот и попрощались. Да, дети из детского дома все-таки особенные.

В раздумьях от разговора я дошла до дома Сергея Борисовича. На парковке встретились с Оксаной, которая завершила свои дела по дому и уже собиралась уезжать за детьми. Договорились, что сегодня за Валентиной Алексеевной присмотрю я, а Оксана хоть полденечка уделит своим детям. Было два часа дня. Я поднялась домой, открыв дверь своими ключами. Кузя еще отдыхал, мама тоже. Тихо прошмыгнув в комнату, я стала собирать свои вещи. В аэропорт надо выехать не позже пяти утра. Оставалось еще подписать несколько книг для поклонников и упаковать их. Часа в четыре проснулся Кузя, и мы пошли на кухню. Он достал из холодильника наш любимый березовый сок со словами:

– Тебе кровавый сок налить?

Я протянула ему свою кружку. Сели за стол и каждый задумался о своем, наслаждаясь сладким напитком.

Вспомнив, что у нас еще есть незавершенное дело, предлагаю пройти в гостиную и подписать книги.

Тут Сергей замечает новенький стул, отодвигает его. Дает оценку:

– Зае@ись, – и садится на него.

– Ну как, удобно тебе? – интересуюсь.

– Да, все хорошо, спасибо большое, – говорит он. Последующие минут 10 занимаемся автографами. Когда дело уже было сделано, беру несколько Кузиных визиток, лежавших на столе, и прошу их подписать тоже, – так, на всякий случай. И протягиваю одну со словами:

– А эту, Кузя, подпиши для меня, буду носить ее с собой.

Пока он подписывает, упаковываю уже подписанные книги. После подхожу к нему и читаю автограф вслух:

– Лана, мне с тобой хорошо! – Перевожу взгляд на Кузю.

– Ланка, но ведь это так! – с довольной улыбкой произносит он. Подхожу, обнимаю его и иду убирать книги и автографы. Пока упаковываю чемодан, Кузя уходит в свою комнату. Через несколько минут он позвал меня к себе. Захожу в его комнату, он сидит на своей кровати и с грустью смотрит на меня. Я прошла вглубь комнаты, провела рукой по клавишам синтезатора и взглянула на Кузю.

Он протянул ко мне руку, притянул к себе и крепко-крепко обнял, уткнувшись носом в мои волосы.

– Я каждый день благодарю Бога, что встретил тебя. – Он почти не дышал. В комнате повисла тишина. И так мы сидели какое-то время. Я гладила ему спину, волосы и тихо шептала:

– Кузька, ну ты чего, все же хорошо, все будет еще лучше, вот увидишь.

Объятия Кузи становились все крепче… Казалось, что все эмоции, все чувства, обуревавшие его все это время, выплеснулись в этот момент…

Надо отметить, что отношение его ко мне было очень трепетным. Не свойственным для взрослого мужчины. Кузя напоминал скорее юношу, на которого свалились некие эмоции, чувства, с которыми он просто-напросто не понимает, что делать. Казалось, что он боится сделать лишнее движение, сделать что-то не так, сказать что-то не то, чтобы не вспугнуть.

Это было очень необычно и трогательно. И вполне соответствовало его словам, еще в мой первый приезд:

– Ланка, я полюбил тебя. Такого я давно не испытывал. Тот случай, когда слова не расходятся с делом.

В какой-то момент Кузя попросил:

– Ланка, просто будь со мной рядом…

– Я постараюсь, – прошептала я и попросила Кузю поиграть для меня одну из моих любимых песен, которую и сам Маэстро выделял из своего репертуара.

– Поиграй мне, пожалуйста, «Падают листья», – попросила я, взглядом показывая на синтезатор.

Мы перебрались к инструменту, он сел на свое место и легким, едва заметным прикосновением включил его. Я подсела рядом и попросила разрешения сделать запись на телефон. Несмотря на очень теплые отношения между нами, ни одна съемка без его согласия не делалась. Нет, он не был бы против, просто мне самой хотелось быть уверенной, что в данный момент времени это его не напрягает.

Вот и в этот раз, увидев телефон в моих руках, спросил:

– Пишешь?

После моего кивка головой Кузя зачем-то на камеру стал рассказывать историю написания песни «Падают листья», которую я, впрочем, уже знала наизусть. И, словно подтверждая, что в итоге получилось, наиграл ее на синтезаторе. В это мгновение во мне все трепетало. Ощущения были непередаваемые! Мою любимую песню для меня играл мой Кузенька. Тут я поймала себя на мысли, что я давно перестала воспринимать его как Маэстро, да и воспринимала ли вообще? Ведь наше с ним знакомство состоялось исключительно на почве желания просто помочь человеку, который тяжело переживает утрату близкого. И к тому же нуждается в поддержке. Соавторство и близкие отношения установились уже позже. И теперь для меня играл мой родной и до боли близкий человек, которого я очень люблю.

Доиграв «Падают листья», Кузя завершил рассказ о создании песни и переключился на другие композиции. Я с замиранием сердца смотрела, как его пальцы мастерски перебирают черно-белые клавиши, и в ответ на его мягкие прикосновения инструмент издает волнующую душу мелодию.

И тут мне показалось, что что-то пошло не так:

– Как будто какие-то клавиши не играют, Кузь, или мне кажется? – Тут же спросила я.

– Играют все клавиши, – отозвался он, – понимаешь, здесь просто аккорды, смотря как поставить, – сказал Кузя и вывел на инструмент только аккорды, а потом добавил уже знакомую мелодию.

– Аккорды перебивают, как будто хочется, чтобы они потише были, музыку не особо слышно, – поделилась я своим впечатлением.

– Это не особо важно, да? – сказал Кузя, загадочно улыбаясь, и продолжил: – вообще, Ланка, музыка такая вещь, – и вопросительно посмотрел на меня.

– Которая глубоко проникает в душу…

– Какая, нах@й, в душу, – засмеявшись, сказал Кузя.

– Ну-ка, расскажи тогда, какая, расскажи, – попросила я, ободряюще поглаживая его по спине.

– Просто РАБОТА, обыкновенная РА-БО-ТА, – с довольной улыбкой сказал Кузя.

– Тогда, у тебя твою работу получается делать великолепно, – сказала я.

– Ну то, что я с Семеном работаю, да – это проникает в душу, МОЮ. Мне с ним хочется работать, и хорошо работать. Нормально поет, есть фенька. Вот. А другие музыки – просто работа, – довольно серьезно повествовал Кузя и тут же, сменив тон, засмеялся. – И нах@й она нужна?

– Для твоих поклонниц это не только работа, и ты это прекрасно знаешь, я же тебе читала сообщения, – это жизнь! – ответила я словами поклонников.

– Для меня это просто работа, – упрямо повторил Кузя.

– Ну, сработай тогда что-то из «Ласкового мая», – обратилась я к нему.

После короткой настройки инструмента чуткие пальцы Маэстро, к моему великому восторгу, заиграли «Розовый вечер», хит, который в свое время звучал из каждого окна, из каждого автомобиля, а слова этой песни знал почти каждый житель Советского Союза. И сейчас, сидя рядом с Кузей, я пела ее в такт Маэстро.

Потом мы с ним констатировали, что вчера был творческий вечер Маэстро, а сегодня у нас вечер «Ласкового мая», такой междусобойчик.

– Да, – сказала я Кузе, столько у тебя еще работы, столько всего тебе надо написать.

– Написать… мне на кладбище уже прогулы ставят, – глядя мне в глаза и вставая от инструмента, сказал Кузя. Вообще, эту фразу он повторял довольно часто. Но если раньше я говорила ему что-то типа: «Типун тебе на язык, тебе еще Семку на ноги надо поставить», то сегодня от этой фразы у меня тут же слезы полились ручьем.

– Не говори так, пожалуйста, – попросила я, – тебе еще жить и жить, мы от тебя новых песен ждем.

– Ланка, тебе придется через это пройти, – серьезно сказал Кузя.

От этих слов я заплакала еще сильней:

– Кузя, я все это понимаю, но лучше пусть это будет позже, лет через десять хотя бы, – сказала я.

– Лана, это жизнь! – парировал Кузя.

– Пожалуйста, не говори так, – сказала я еще раз и села на диван. Кузя сел рядом. Так и молчали какое-то время, каждый думая о своем. Немного успокоившись, я предложила поужинать и покормить маму. Он сказал, что просто попьет березовый сок, а я отправилась на кухню разогревать ужин.

Вообще они ужинают довольно поздно, в восемь – начале девятого вечера. Когда Валентина Алексеевна была накормлена, я снова вышла к Кузе.

Он мирно дремал на диване в моей комнате. Услышав шаги, он открыл глаза и взглядом попросил подойти к нему. Потянул за руку и усадил рядом. По его взгляду я поняла, о чем будет речь.

– Ланка, и все-таки, как ты смотришь на то, чтобы стать моей женой?

Я молча смотрела на него. Просто не знала, что ответить.

– Сколько лет твоему сыну, 24? Есть, о чем с ним поговорить, – мечтательно продолжил он.

– Да, с ним много о чем можно поговорить, – ответила я, – Кузя, сейчас мне надо уехать в любом случае. А дальше мы с тобой решим, как быть. Мы всегда на связи.

Какое-то время помолчав, Кузя встал и пересел за компьютер. Занялся просмотром сообщений за день. Я тоже, воспользовавшись моментом, занялась обработкой заявок на книгу. В какой-то момент я поняла, что ничего не вижу, и встала, чтобы взять очки. Обыскала все и понимаю, что их нет. Неужели оставила в «Доме детства»? Прошла на кухню, а на столе лежат очки Кузи. Возникло смутное подозрение. Подхожу к Кузе. Точно! Сидит в моих очках и краем глаза наблюдает, как я хожу туда-сюда в поисках своих «глаз», как я их называю.

– Кузя!

– А? – поворачиваясь ко мне, отвечает он.

– Как тебе в очках, хорошо видно?!

– Видно хорошо, но очки не люблю, – все еще не понимая, к чему я веду разговор, на полном серьезе отвечает Кузя.

– Как тебе в моих очках? – уже смеясь, уточняю я.

Кузя с недоразумением снимает очки и с любопытством разглядывает их.

– Бывает, – как всегда в таких ситуациях, сказал он с улыбкой. Потом внимательно на меня посмотрел и выдал:

– Лана, а давай ты выберешь себе песни, которые я написал для Юрки и которые подходят тебе. Купим для тебя специальный микрофон и запишем в студии.

Я в изумлении посмотрела на него, так как совершенно серьезно считала, что у меня ни слуха, ни голоса нет, и запротестовала…

– Не, ты чего! Я же ноту ля от ноты соль не отличу. У меня слуха нет вообще, ты замучаешься меня писать, мне медведь на ухо наступил!

– Мне виднее. Все у тебя получится. Выпустим альбом, а назовем проект «Ландыши». Тут я от души рассмеялась.

– Ну ты даешь, Кузя, тебе что, проекта «Леха» мало? И тут уже расхохотался он.

Тут он вспомнил, что еще не звонил Семену. Вечерний разговор со своим вокалистом – это уже традиция.

Поговорив с ним, Кузя произносит фразу:

– Надо написать обращение к Путину, чтобы оренбургское время прировнял к Москве, очень неудобно работать с Семеном из-за разницы во времени, и отменить гравитацию.

Гравитация… вот. Так с юмором Сергей подходил к достаточно серьезным вещам. В этом был весь он…

Забрав свои очки, усаживаюсь на диван, кутаюсь в плед с сердечками и погружаюсь в сети. Кузя какое-то время общался с поклонниками, а потом подсел ко мне. И у нас завязался разговор. В эту ночь говорили о многом. О Юрке, о нем он говорил часто. Об отношении людей друг к другу. Для него превыше всего было человеческое, честное отношение. О любви, о творчестве. Анализировали его песни. Какой смысл они несут и что значат для людей. Я, знающая наизусть все песни Золотого «Ласкового мая», напевала ему их, когда речь заходила о той или иной. А он где-то даже подпевал. Бывало, и сам спрашивает: «А помнишь…» – и начинает напевать, а я подхватываю. Так мы вспомнили песни «Бездомный пес», «Глупые снежинки», еще что-то.

Но когда речь зашла о дальнейших творческих планах, то вновь он произнес: «Мне на кладбище ставят прогулы». Эта фраза вновь меня окунула в слезы.

Кузя вопросительно взглянул на меня:

– Ну что ты плачешь?

– Я же просила тебя не говорить такие вещи, тебе жить надо, для Семки писать, кто ему писать будет, если не ты?

– Да, для Семки надо, – произносит он и просит: – Ланка, включи-ка камеру.

– Зачем? – с удивлением спрашиваю я. Ничего писать не планировали. Все по Юре уже было записано.

– Включи, пожалуйста, и запиши, – настаивает он.

Сквозь всхлипывания включаю камеру на телефоне.

– Пишешь? – уточняет он. Киваю головой. Смотря в одну точку, с потухшим взглядом начинает говорить:

– Я живу для того, чтобы с Семеном писать песни, с ним работать. Живу для того, чтобы Сергей Дядюн и Саша Гуляев работали дальше вместе. И Веряскин, мы с ним собираемся делать альбом.

А потом резко поворачивается ко мне и говорит:

– Ну все, пиз@ец!

И замолкает на какое-то время. Потом встал и позвал на кухню. Там налил нам «кровавого сока», то есть березового, закурил сигарету и стал расспрашивать меня, как я отношусь к тем или иным вещам, в том числе к религии, политике и т. д. После перекура мы вновь перешли в гостиную и продолжили задушевные разговоры. Нам всегда было интересно вместе, всегда находились общие темы для размышления. Но эта ночь была особенной. Он очень много и долго, как на духу рассказывал о себе, о своих положительных сторонах и не очень, о вещах, понятных немногим, о своей любви. И при этом ему было важно услышать мое мнение о его повествовании. Поддавшись его настроению, и я много рассказывала ему о себе. В эту ночь мы многое узнали друг о друге. Как оказалось, у нас очень много общего. В том числе у нас в лексиконе одни и те же редкие слова и фразы, мы оба чувствуем душой, и нам нравятся одинаковая погода и звуки, одинаковые вкусовые пристрастия и т. д. А также у нас у обоих развито особое чувство. На этой волне мы стали рассказывать друг другу истории из жизни из разряда «необъяснимо, но факт».

Из рассказа Кузи:

«Я жутко боюсь перелетов. Но раньше не боялся. Случилось это после того, как перед очередным перелетом во время гастролей мы выпили вместе с пилотами алкогольные напитки. Как оказалось, позже – пилотами нашего предстоящего рейса. Они тогда сказали, что это не страшно, если что, тут все на автомате. С тех пор летать боюсь. Вот и перед очередным перелетом выпил, и с Сашей Прико приехали в аэропорт. Летели в Ленинград. Тут что-то на меня нашло. Я подошел к сотруднику милиции в аэропорту и говорю:

Вы знаете, нам лететь не нужно, что-то с самолетом будет не так. Он Сашку Прико отвел в сторону и попросил, чтобы тот разъяснил мне, что все будет в порядке. Что я просто много выпил. Но мы с Прико отошли в сторону и решили не лететь этим рейсом. Сдали билеты. И наутро в новостях узнали, что после взлета у самолета возникли проблемы с двигателем, его развернули и посадили обратно».

За разговорами не заметили, как пролетели часы. Время неумолимо бежало. Часы показывали 3:40 утра. Я поднялась с дивана и сказала Кузе:

– Ну что, через час мне выезжать, пойдем перекусим чем-нибудь перед дорогой, и я начну тихонько собираться.

– Пойдем, – отозвался Кузя.

Я пошла на кухню и разогрела макароны с подливкой, еще днем приготовленные Оксаной. Кузя сел на свой стул у входа на кухню и закурил сигарету. Гляжу на него. Ловлю взгляд его печальных глаз. Ставлю перед ним тарелку. И сама присаживаюсь к нему. Молча уплетаем макароны, пьем сок, и я иду собираться. Кузя чуть позже вышел в зал и сел на стул у компьютера.

– Ланка, пройди в мою комнату. Там на стене выбери себе три бумажные банкноты и три железные монетки. На память. Ну мы, конечно, еще с тобой встретимся, – вдруг сказал он.

– Так ты же мне на память уже подарил свой раритетный плеер.

– Иди и выбери, – голосом, не терпящим возражения, повторил Кузя.

– Хорошо, – сказала я и прошла в его комнату. На стене над комодом у него были приклеены бумажные банкноты и железные монеты времен СССР. Я оторвала от обоев по три штуки, как было сказано, и с ними в руках вернулась к Кузе. Он покрутил монетки в руках.

– Наклеишь у себя на стену, пусть будут, – сказал он.

– Спасибо! – поблагодарила я его и пошла переодеваться.

Время приближалось к пяти часам. Заказала такси. Машин поблизости не было. Минут через 15 такси нашлось. В ожидании я подошла попрощаться с Валентиной Алексеевной, обменялись парой фраз, обняла ее и, как обычно, попросила беречь себя. Кузя уже ждал меня в коридоре. Я подошла к нему. За мной, причитая, шла мама. Он жестом показал, что прощаться будем вне квартиры. В какой-то момент, когда я была уже у дверей, он мне сказал:

– Я 1964 года рождения.

– Я это знаю, к чему это ты? – спросила я, уже выходя из квартиры.

– Я верю в цифрологию, – ответил он.

Смысл этих слов я пойму чуть позже. Уже у лифта мы крепко обнялись и стояли так какое-то время. Он руками взял мое лицо, очень нежно поцеловал, посмотрел мне в глаза и сказал:

– Надеюсь, что скоро ты приедешь ко мне навсегда…

Я отвела взгляд. Знала, что скоро такого точно не получится. Лишь крепко прижала его к себе и прошептала:

– Кузя, мы будем на связи, ты только береги себя, пожалуйста, береги!

– Хорошо, – отозвался Кузя, и я шагнула в лифт.

Мы оба знали, что, когда я уезжала в первый раз, через месяц я должна была приехать снова, на концерт. Сейчас этого отрезка времени не было. И когда наступит это «скоро» и наступит ли вообще, было известно одному Богу. Таксист, увидев меня, поспешил взять чемодан и положить его в багажник. Я села на заднее сиденье, и мы выехали.

Минут через пять раздался звонок от Кузи:

– Да, Кузя?

– Лана, ну что?

– Все нормально, села, поехали.

– Хорошо.

– Все хорошо, через 35 минут будем в аэропорту, успеваем.

– Хорошо, созвонимся!

– Все, давай, доброй ночи, береги себя.

– Давай, на связи, аха.

– Пока.

В отличие от первого моего отъезда, на этот раз слез не было. В душе была просто пустота. Ни эмоций, ничего. В ушах звучали слова Кузи, сказанные им на прощание. В данный момент ситуация складывалась так, что при всем желании переехать в Оренбург я не могла. Хотя чувствовала, что к Кузьке я уже прикипаю, как к человеку в первую очередь. Таким родным и близким он мне стал за это время. Мы стали близкими и родными друг другу. Минут через восемь мои размышления прервал очередной звонок Кузи.

– Лан!

– Ау!

– Я с пилотами договорился, катастрофы не будет в этот раз.

– Все, все замечательно, спасибо, ты меня обрадовал, – засмеялась я.

– Ага, я с ними договорился!!!

– Ну замечательно, просто супер!

– Давай, до связи!

– Все, давай, до связи! Пока-пока!

Судя по тому, что он уже дважды меня набрал за последние 10 минут, наши отношения продвинулись далеко вперед, отметила я про себя. Но радоваться этому или нет, я еще не понимала.

Кузю я полюбила, и даже очень. К этому редкостному добряку с широчайшей душой и богатым внутренним миром иначе относиться было просто нельзя. Сочетание какой-то наивности, детскости и в то же время мудрости просто поражали. Его полный обожания взгляд, лукавая улыбка и два голубых озерца всегда стояли перед глазами. В раздумьях доехала до аэропорта. Ну, пусть все идет как идет.

Москва встретила меня дождем со снегом. У меня оставалось три часа до работы. Надо было доехать до дома, переодеться и бежать в салон. Кузе звонить не стала, решив, что, возможно, он отдыхает, и наберу его чуть позже. Впереди рабочий день. После бессонной ночи состояние было, мягко говоря, не ахти.

На работу успела вовремя. Посмотрела в тетрадь записи и обрадовалась, что ближайшая запись ближе к вечеру и будет время малость прийти в себя после перелета. Подготовив кабинет к приему клиентов, налила себе горячего кофе и перекусила наспех приготовленными дома бутербродами. Пока завтракала, написала Оксане, помощнице, узнать, как там Кузя. Она уже должна была быть у них. От нее узнала, что в данный момент он уже бодрствует, пьет кофе на кухне за душевными разговорами с Оксаной. Попросив ее передать Кузе, что со мной все хорошо, я уже на работе и созвонюсь с ним позже, занялась заказами на книгу. На время поездки эта работа почти приостановилась. Где-то через час от Оксаны пришло аудиосообщение:

«Ой, Ланка, я только от Сережки вышла. Знаешь, он мне признался, что в тебя влюблен и все такое. Сказал, что обо всем расскажет Лене».

Ну, справедливости ради надо сказать, что Лена все и так поняла сама. Ведь именно от нее я впервые узнала о чувствах Кузи. Она сказала, что прекрасно знает Сережу и ошибиться не может. Но тогда я это просто пропустила мимо ушей, решив, что она все себе придумала. Ведь повода я никакого не давала и даже в мыслях не могла такого допустить. Цель моего визита к Кузе была совершенно иной. Уже чуть позже Лена все рассказала маме Вале, сказав, что Сережа сделал свой выбор и теперь жить с ними и ухаживать за ней будет Лана. В это время я на кухне занималась своими делами. Услышав этот монолог, я вышла в зал, где находились Кузя, мама и Лена. Встала в дверном проеме и, оглядев всех присутствующих, строго спросила:

– Мне кто-нибудь объяснит, что тут происходит?

– Скоро все сама поймешь, – сказала Лена и быстрым шагом покинула комнату. Мама Валя в задумчивости сидела на диване, казалось, этот монолог ее ничем не удивил. Она лишь время от времени окидывала взглядом то меня, то Кузю. И лишь он сидел на кресле, улыбался и молча наблюдал за происходящим. Его глаза светились счастьем. Ничего больше не сказав, я ушла обратно. И тему эту не поднимала вообще, так как. Все еще считала, что это всего лишь возникшее недоразумение. На следующий день Кузя во всем признался мне сам. Честно, сначала я решила, что Лена себя накрутила, Кузя зачем-то лукавит. Но, когда это заметила мама, он рассказал о своих чувствах Оксане, тут я уже задумалась. Лена, как мне показалась, обычная женщина – вежливая, обходительная. Никаких негативных эмоций ко мне не проявляла. Правда, зачем-то взяла мои паспортные данные. Но мне не жалко, пусть. У меня нет страниц в биографии, которые нужно скрывать. Кузя тогда сказал не обращать на нее внимания. Ее просто вызвали поухаживать за мамой, пока Оксана в отъезде, а он занят подготовкой к концертам. Бросилось в глаза, что она много курила и очень сильно кашляла. Я посоветовала ей обратиться в больницу, так как по планете шагал ковид. Она ответила, что, скорее всего, просто бронхит. Через какое-то время после ее монолога она ушла на квартиру к кошкам и больше у Кузи не появлялась. Только время от времени звонила мне и спрашивала, как дела. После того как мне выпало вытащить Кузю с того света, уезжая, я позвонила ей и попросила присмотреть за ним, не дай Бог, если такое повторится. Она мне ответила тогда, что она с кошками, за ними надо ухаживать. И вообще, они скучают, какое-то время надо быть с ними. Постоянно присматривать за Кузей она не может. Помню, как я расстроилась тогда, как мне стало страшно за него, обидно, больно. Она появлялась в доме постольку-поскольку. 17 или 18 октября у Лены был день рождения. Как мне рассказал Кузя, она хорошо его отметила и своим агрессивным поведением поставила на уши не только домочадцев, но и соседей. Еще через пару дней Сергей сказал, что собирается менять замки, чтобы Лена в квартиру зайти не могла. И когда замки наконец сменили, он с облегчением выдохнул. Все, она сюда больше не войдет. Но на свой творческий вечер он ее все-таки взял. Чтобы была под его контролем и не преподнесла никаких неприятных сюрпризов. Ну и чтобы сообщить о разводе. Что он и сделал.

Немного освободившись в два часа дня, решила набрать Кузю. «Неправильно набран номер», – слышу в трубке. Не поняла. Набираю номер вручную и снова:

«Неправильно набран номер».

«Что за чертовщина?» – подумала я. Хотя, может, выключил телефон и лег отдыхать. Ведь ночью он совсем не спал. Наберу через часик, решила я.

Через час, в три часа дня, раздается звонок от Оксаны, помощницы Кузнецовых:

– У Сережи нет пульса, и он не дышит, я выезжаю к ним, я боюсь, Лана, я боюсь! – кричит в трубку она.

– Что случилось, что с ним? – в ответ кричу я, – а в голове: «Кузя! Что ты наделал?»

– Не знаю, позвонила мама, лечу к ним, скорую уже вызвали, я очень боюсь, я боюсь, – кричит Оксана, дрожащими руками пытаясь завести замерзшую машину.

– Миленькая, только не отключайся! Может, у него сердечко прихватило, даже после остановки есть время, чтобы реанимировать человека. Может, успеют еще, – не веря в происходящее, еще надеюсь я. Меня трясет. Слышу, как Оксана начинает рыдать. Телефон отключается. А потом тягостное молчание. Минут через десять набираю Олегу. Может, он уже что знает. Ему-то точно, наверное, уже позвонили, может, он что прояснит. Он сразу снимает трубку. Дрожащим голосом начинаю разговор:

– Олег, привет. Что там с Кузей?

Он совершенно спокойным голосом отвечает:

– Привет, нормально все, минут 20 назад ему звонил, разговаривали, а что?

Тут я понимаю он ничего еще не знает. Ему не сообщили. Мысли путаются, зная, как Олег относится к Кузе, не знаю, как подобрать правильные слова.

– Оксана звонила, у Сергея нет пульса, и он не дышит. Она едет к нему. Скорую уже вызвали, может, еще спасут. Я думала, что ты что-то знаешь…

Связь обрывается. Набираю – занято.

Снова звоню Оксане раз за разом. Она не отвечает на звонки. «Может, там скорая приехала, и еще помощь Кузе оказывают, и ей пока нечего мне сказать», – пытаюсь успокоить себя я.

Тут вспомнила, что могу позвонить Ринату. Один гудок – целая вечность. Ну, подними уже трубку… нет ничего хуже неизвестности. Наконец-то услышала глухое:

– Да.

Буквально кричу в трубку:

– Ринат! Что с Кузей?

В трубке слышу его подавленный голос:

– Я не знаю, вот только подъехал к подъеду. Стоит скорая. Сейчас поднимусь, посмотрю.

Уже почти плачу:

– Пожалуйста, не отключайся, пожалуйста, оставайся на связи, пожалуйста, только бы жив!

– Хорошо, буду на связи, сейчас уже захожу в подъезд, – говорит Ринат. Слышу звук открывающихся дверей. Потом они закрылись, и лифт поехал вверх. И тут связь оборвалась.

Минуты через две снова набираю Рината. Совершенно потухший голос говорит:

– Тромб…

И тут я поняла все. ВСЕ!!! Все внутри оборвалось. Все… Кузи больше нет… Нет!!! Как такое возможно???

Вот же утром только разошлись… Кузя, как??? Ты же пообещал мне беречь себя!!! Ты же просил меня приехать!!! Ты же сказал, что будешь ждать!!! Ты же Семке обещал писать!!! Кузя!!! Как так??? Слезы лились рекой, сердце бешено колотилось… Нет… НЕ верю. Нет!!! И тут вспоминаю слова: «Мне на кладбище прогулы ставят. Ланка, тебе придется через это пройти! Лана, это жизнь».

Ты чувствовал, да? Ты знал, да, что уходишь? Когда настаивал сделать ту запись для ребят-вокалистов; когда просил забрать монетки на память, когда нежно целовал на прощание? Ты знал, что все это в последний раз! Ты знал, а я не поняла. Или поняла? Когда плакала от твоих слов несколько раз за тот вечер, когда пыталась тебя убедить, что тебе надо жить и для чего это делать, когда молча слушала твой рассказ, который больше напоминал исповедь и облегчение души, когда попросила тебя написать мне автограф, чтобы носить с собой, когда просила тебя сыграть «Падают листья» с формулировкой – «когда еще сыграешь» …

Наши души все знали, все чувствовали! Только разум перекрывал те слабые их посылы… А дальше я погрузилась в туман. Вечером того же дня созвонились с Андреем Розовым, отцом Семена. Принесли друг другу соболезнования и поделились общим горем. Тут Андрей мне сообщил, что Андрей Малахов готовит передачу памяти Кузи, и мне должны позвонить с программы как близкому человеку Сергея Борисовича, мне там надо быть. Через час позвонили из проекта и пригласили на съемки, которые должны состояться уже завтра, восьмого ноября. Через два – подъехали и забрали книги «Моя история», для изучения до передачи. Следующий час менеджер проекта задавал вопросы по теме передачи. Запросил видеоматериалы последних часов, проведенных у Кузи. Утром в 8:15 меня уже ожидала машина, присланная из проекта. Все происходящее было как в тумане. В гримерке уже приводили в порядок Семена с отцом. На них, как и на мне, не было лица. Слова подбирались с трудом. Любое воспоминание оборачивалось шквалом слез, на что ругались гримеры. Грим сползал с лица вместе со слезами. А иначе пока не получалось. Еле-еле, собрав волю в кулак, мы зашли в съемочный павильон. На мониторах побежали траурные фото, Малахов объявил, что Сергея Борисовича не стало. Ощущение полного сюрреализма. В голове туман сгущается еще сильнее. А ведь надо еще что-то сказать в память Сергея Борисовича Кузнецова. Просто Кузи. Моего Кузи. Ощущение полной нереальности происходящего. Вот стоит Малахов с нашей с Сергеем Борисовичем книгой «Моя история» в руках, начинает что-то спрашивать. Говорю. Голос не родной. Каждое слово дается с трудом. Даже дышится трудно. Но надо держаться. Ради Кузи надо. Наконец съемки закончились, с меня снимают микрофон, бегу в свою гримерку и даю волю слезам. Через пару минут в гримерку, так же залитый слезами, заходит Андрей Розов. Семен как-то держится. Нас развозят по домам. Похороны назначены через шесть дней, 13 ноября. Уже дома покупаю билеты. Все остальные дни до похорон – сплошной туман, потерянность и полная апатия. На фоне всего этого в сетях сыпались заявки на книгу «Моя история», просьбы скорее отправить книгу. Со всей страны приходили соболезнования, вопросы. Телефон не умолкал ни на минуту, чем придавал ощутимую нервозность. Слезы лились ручьем. Казалось, я вся состою из них. Было сложно дышать, не то что говорить. Накануне похорон Кузи, я решила позвонить Лехе. Ведь несмотря ни на что, мы были с ней в нормальных отношениях. Хотела сообщить о своем прилете… ну и просто поговорить. Для каждой из нас, по-своему Кузя был близким человеком, и мы его потеряли. Она с октября месяца проживала на съемном жилье, недалеко от дома Кузи. И вот, я набрала ее. Она подняла трубку, мы перекинулись парой фраз. И тут в дверь раздался звонок.

«Телевизионщики, – сообщила мне Леха, – пришли просто поговорить. Ты побудь на связи пожалуйста, не отключайся».

Первая мысль, которая пришла в данный момент, – она хотела подстраховаться. Мало ли что. Я, как телевизионщик в прошлом, сказала ей:

– Ты посмотри на камеру, чтоб лампочка на ней не горела, чтоб не снимали без твоего разрешения.

– Хорошо, – сказала она. На том конце провода начался диалог. Я отчетливо все могла слышать. По всей видимости, телефон Лехи был на громкой связи. Некоторые ее ответы, честно говоря, вызывали у меня недоразумение. Но да ладно, это ее право. И вот, их разговор дошел до последнего дня жизни Сергея. А что она могла рассказать? Ничего… Ведь ее там не было. И вдруг слышу, как Леха с явно провокационным тоном говорит:

– А вот, кстати, Лана на связи. Вы можете с ней поговорить.

И тут же задает мне вопрос про капельницу, которую мы с Оксаной ставили Кузе (а это было еще в мой первый приезд в сентябре): кем она была назначена, что это был за препарат, кто был тот врач, и все в духе – я еще выясню, я узнаю. С явным намеком, что там что-то нечисто. Этот вопрос меня крайне удивил. Так как по приезду к Кузе все анализы, назначения врача и препараты я показала Валентине Алексеевне и ей. Все им объяснила. Когда она все это увидела, сама сказала, что нужно дождаться Оксану, пусть она все это посмотрит, если нужно, вызовет врача, чтобы прокапать назначения. Тогда я к такому ее подходу отнеслась с пониманием, так как для нее я чужой человек, и вот так просто довериться, конечно, сложно. Да и, как я узнала чуть позже, во мне ей виделась рука Разина.

Далее была еще пара явно провокационных вопросов, связанных с ее звонком, в ночь с 6 на 7 ноября. Комментировать весь этот бред я не сочла нужным. Ограничилась парой фраз. На том конце провода диалог продолжился дальше. Несмотря на такой ее, по меньшей мере странный, выпад в мою сторону, я, раз уж обещала, до конца визита телевизионщиков оставалась на связи. После мы перекинулись с Лехой парой фраз касаемо предстоящих похорон Кузи и вполне себе цивилизованно завершили разговор.

В ночь на 13 ноября вылетаю в Оренбург. После набора высоты мы оказались прямо под звездами. Тут я поймала себя на мысли, что такого количества звезд и так близко я не видела давно. Глядя в окно иллюминатора, пыталась разглядеть ту одну, самую главную Звезду для меня. На миг мне даже показалось, что я как-то стала ближе к Кузе, пусть на время, но ближе. Мне казалось, что я вижу Его звезду, она самая яркая и мигает мне. Я стала с ним разговаривать. И говорила, говорила. А потом началось снижение, и мы попали в зону турбулентности. Самолет стало трясти. И тут я, вспомнив наш последний телефонный разговор, спросила у Кузи:

«Кузенька, а сегодня ты договорился с пилотами, отменил катастрофу?» – Шасси коснулись взлетной полосы.

«Договорился», – выдохнула я.

В Оренбурге шел дождь. Погода тоже плакала, плакала о безвременно ушедшем земляке-музыканте, композиторе и любимце тысяч россиян – легендарном Сергее Борисовиче Кузнецове.

Сев в такси, я назвала адрес гостиницы, в которой мне предстояло остановиться. Вновь накатили слезы, сердце сжалось и сбилось дыхание.

Впервые я еду туда, где меня никто не ждет. Никто не позвонит и не спросит, где я еду. Никто не откроет дверь и не скажет: «Ланка, проходи!» Впервые еду в пустоту и боль. До открытия траурного зала оставалось три часа. Поскольку предстоял тяжелый день, решила хотя бы часок отдохнуть.

В девять часов была уже в траурном зале. Кузя лежал в окружении белых роз. Все очень скромно, без помпезности. Траурная церемония «для всех» начиналась в десять часов. Поэтому у меня было время попрощаться с ним один на один. В зале играла его инструментальная музыка. Он лежал, такой родной и близкий. Очень спокойный и умиротворенный.

Его больше ничто не тревожило. Он заснул, на этот раз вечным сном. Я гладила его холодное лицо, руки. И молча кричала: «Кузя, проснись, вставай!!! Это не может быть правдой! КУЗЯЯЯЯ!!!» Но это была страшная правда, в которую отказывалось верить все мое естество. Потихоньку прощаться подходили родные и близкие. Приехали все его вокалисты и Сергей Серков. Он тихо подошел к своему учителю, что-то прошептал на прощанье. Было видно, что он переживал, очень переживал. Вот и зал открыли для всех. Вереницей шли люди. Несли цветы, иконы, фотографии. Кто-то читал стихи памяти Кузи. Ко мне подходили люди, много людей, скорее всего, из групп в соцсетях, выражали свои соболезнования, пытались как-то поддержать. Всегда был кто-то рядом. (Если кто-то из вас сейчас читает эти строки и узнает себя, знайте, я безмерно вам благодарна за ту поддержку, которую вы мне тогда оказали!). Все время прощания я находилась рядом с Кузей. Стоять уж не было сил, тихо сидела на стульчике и разговаривала с ним.

Ближе к часу дня всех посторонних из зала попросили выйти. Остались только самые близкие. Привезли маму. Не буду описывать, что происходило с ней. Боже упаси такое пережить. Вместе с мамой приехала и Оксана.

В моих глазах она больше, чем родственница, в этой семье! Нет слов, чтобы описать, что этот человек значил для Кузи, и нет слов, чтобы описать то, сколько она для него сделала. Для них сделала! Пока мама прощалась с Сергеем, Оксана стояла чуть в стороне. Я подошла к ней и молча встала рядом. Встретились с ней взглядом. Вся ее боль и горечь утраты читалась в ее глазах. Тут Оксана тихо начала говорить:

– Как-то Ринат позвонил и сказал: «Кузнецовым нужна помощь, если свободна, подъезжай к ним». Помощь нужна была на 2–3 дня, а вышло… Даже не на один год… Были ли мы с Сергеем друзьями? Нет. Конечно, нет. Друг тот, кто с ним бок о бок много лет, как Олег, например, или Ринат, они знакомы столько, что мне лет-то столько нет. Я скорее была его «ушами». Он рассказывал все, чтобы облегчить себе самому душу. А мама вообще говорила по утрам: «Сережа, просыпайся, твой “информбюро” пришла». Это потому, что, придя к ним, если это утро, я готовила завтрак, и мы часа полтора обсуждали новости мира, страны, спорили. А мама за этим наблюдала и ворчала: «Вот делать кому-то нечего, новостей и в телевизоре хватает!»

Добрый, всегда обходительный, вежливый, – продолжила Оксана.

– Он покорял женские сердца по щелчку, уж я-то женских слез у дверей их квартиры видела столько! Но он был предельно честным с ними. Вроде и хорошенькая, и не обремененная ничем. Но он не чувствовал к ним то, что ему было нужно, – внутренне. В нашем последнем разговоре он сказал:

– Я в Ланку влюблен, и это ощущение влюбленности мне нравится… даже очень. Да, я был влюблен в школе, в студенчестве, и вот сейчас…

А для меня он был «пятым ребенком», я так в шутку говорила. Когда болел, варила бульончики, иногда даже пела колыбельные. Вообще это выглядело смешно, и Сергей не стеснялся в выражениях, когда смеялся над этим, ну что-то вроде: «Ох@еть, дожил» или «Только титьки не хватает для полного счастья», но ему нравилось. В такие моменты он вспоминал детство, как хулиганил особенно. В тот день… В тот последний день… Я пришла чуть раньше обычного. Сергей уже стоял у двери, протягивая руки, чтобы взять сумку. Сергей не очень-то любил завтракать, но мне возражать было нельзя.

Я сварила яйцо под его ворчание о том, что я тяну время с записью гимна для футбольной команды моего сына Марка. Сергей разрешил использовать инструментал его как гимн, а Ринат с Марком придумали слова. Сергею очень понравилось, и он был рад, что его музыка представляет команду нашего района, его района города. Еще в первых числах сентября уговорились, что ребят он пригласит в студию к ним с Олегом и они попробуют записать. Но потом у нас турнир, и мы приехали только в конце сентября, а потом уже Сергей начал серьезно готовиться к концертам. Сергей сказал: «Ну, давай ближе к Новому году все же запишем мальчишек. Как раз Семен приедет, он тоже футболист». Так и договорились. Настроение у него было игровое, что ли. Все говорил: «Ксанка, я тебя люблю. Очень люблю. Ты знаешь об этом?» Я в ответ шутила: «Конечно знаю, иначе как объяснить, что ты передо мной в труселях все время шлындаешь», а он сидел на стуле и смеялся: «Не… если б я тебя любил по-другому, я бы ходил без трусов!» За эти трусы мы цеплялись еще долго. Я все подкалывала: «Хватит ходить в этих труселях с белыми розами. Розы давно завяли уже, пора ландыши натянуть» (были у него и такие, их его тимуровцы через Ланку как презент передали). И тут он не утерпел и засмеялся в голос, выплескивая изо рта какао: «Вот потому-то я тебя и люблю!»

Много говорили о специальной военной операции. Сергей был патриот. Он любил фильмы о войне, как старые советские, так и современные. Иногда плакал, переживая за героев. Очень хотел, чтобы наши ребята освободили Одессу от Киевского режима. К Одессе у него было особое отношение. Украинцев уважал за веселый, простой нрав. Но не понимал, как так вышло, что так много людей забыли, что мы братский народ, что вместе столько пережили.

Когда я уходила, Сергей вдруг подошел, обнял и спросил: «Ты все помнишь, что я тебе рассказывал?» Я говорю: «Дословно». – «Когда-то тебя спросят об этом обо всем. Что ты скажешь?»

Я говорю: «Что ты лучший человек на свете. Я горжусь тем, что знакома с тобой. Я горжусь тем, что живу в одном городе с тобой. И хоть я никогда не была фанаткой “Ласкового мая”, или твоей фанаткой, твой дар слышать музыку… он редкий». Я почувствовала его улыбку, хоть и не видела лица в тот момент. Уже когда выходила за дверь, Сергей сказал: «Я рад, что жизнь вот так распорядилась, что у нас с мамой появилась ты». Это было впервые. Я много слышала теплых слов от Сергея, он часто говорил, что без меня им с мамой не справиться или что своим вечным позитивом я заражаю. Но вот чтобы так… Это было впервые. Я сказала:

«До вечера. Отдохни, ты, наверное, устал после концертов. Надо поспать».

И ушла. Выйдя из лифта, набрала мужа. Говорю: какое-то странное чувство. Сергей словно попрощался… Сергей позвонил позже, я уже забрала из сада дочь, приехала за сыном в спортцентр. Сказала ему об этом. Он вдруг спросил: «Оксана, а как концерт прошел?»

Я сказала, что отлично. Люди тебя любят. Помнят. Пошутили по поводу того, что улицу его именем назвать…

От спортцентра до дома мне всего несколько минут. Привезла детей, и этот звонок от мамы… Я летела и все время вслух говорила: он просто спит, он просто глубоко спит… Сережа, ты же спишь, да… Я боюсь… Я боюсь…

Странно входить в его квартиру сейчас. Она пустая. В ней не хватает… души. Музыки… Мне его не хватает, моего «пятого ребенка». Я не сказала ему тогда, не успела, что не уйду, что не оставлю. Что тоже люблю…

На этих словах у Оксаны потекли слезы, но она тут же взяла себя в руки. Все ее внимание сегодня приковано к маме. Сегодня, впрочем, как и всегда, ей нужно быть сильной.

Через полчаса начали отпевание, после этого еще раз открыли зал, чтобы все пришедшие успели попрощаться. Люди шли бесконечным потоком. Дали проститься каждому. Потом возле Кузи остались мама, родные и я. Мы еще какое-то время молча стояли у гроба, пока не сказали, что пора выносить. Выносили Кузю под аплодисменты собравшихся поклонников. Проститься с ним прилетели со всех концов России. Никто не скрывал своих слез, провожали Маэстро овациями и скандировали: «Браво!» Траурная процессия выдвинулась на кладбище. Хоронили Кузю на особом месте – для почетных граждан города. Играл оркестр. Так захотела мама. Снова стою рядом с гробом, не веря в происходящее. Последние минуты прощания:

– Кузя, родной мой. Даю тебе слово, знаю, что ты еще слышишь меня! Я обязательно выпущу нашу книгу. Ведь мы столько над ней работали. И сделаю то, о чем ты просил меня в нашу последнюю ночь, а я этого не сделала, сославшись на «позже поговорим». Ты тогда хотел всем рассказать о нас и просил в сетях разместить одно наше фото! Фото я, конечно же, не размещу, оно слишком личное. Я сделаю это иначе, расскажу о нас в книге. Это было твоей последней волей, обращенной ко мне, и я не могу ее не исполнить.

Тут из-за туч выглянул яркий луч солнца, а я поняла: Кузя обрадовался услышанному.

Через пару минут солнышко скрылось и вновь установилась пасмурная погода. Последние желающие прощались с Кузей. С глазами, полными слез, сказать последние прощальные слова подошел участник группы «Мама» Михаил Карманов. Кажется, он до сих пор не верил в происходящее. Не верил, что наступает последний момент и навсегда, навсегда этот очень близкий для него человек остается только в памяти. Миша познакомился с Кузей еще практически подростком. И до последнего дня их общение не прекращалось. И вот он о чем-то тихо говорит, касается плеч, холодных рук Маэстро, которые когда-то ловко скользили по синтезатору и наигрывали только-только написанную песню, приводя этим в восторг еще совсем юного Мишу. Затем вытирает выступившие слезы и делает шаг назад. У гроба прозвучали последние слова мамы, и крышка захлопнулась навсегда. С горстью земли, брошенной мной, в могиле Кузи осталась и часть моей души.

«Ну вот, Кузя, солнышко было, не хватает только твоих любимых дождиков», – шепчу я сквозь слезы, глядя на небо. И в этот момент на рукав моей куртки с шумом падают капли дождиков, оставив много мокрых следов на рукаве. Капли достались и моей спутнице Кате. Мы посмотрели на большую лужу рядом. Она была как зеркало, без следов начинающегося дождя. Катя и я с удивлением переглянулись. Мы поняли! Это Кузя так отозвался! Отозвался своим любимым дождичком! Казалось, он рядом и как может подтверждает свое присутствие.

Ну вот и все! Брошен последний ком земли. Венки от родных и близких, от поклонников образовали большой яркий холм, который обрамили большим количеством белых роз.

Теперь тебе не будут ставить прогулы на кладбище. Ты обрел свой вечный дом.

Прощай, Маэстро наших душ! Прощай, Великий поэт-композитор, Легендарный Сергей Борисович Кузнецов! Прощай, мой Друг, мой Дорогой, Родной и очень близкий Человек! Ты многому меня научил, на многое научил смотреть иначе! Спасибо, что был в МОЕЙ жизни! Пусть это был небольшой отрезок времени, но очень насыщенный и яркий! Спасибо тебе за то, что был в НАШЕЙ жизни! За то, что открыл нам Юру Шатунова. За то, что мы выросли на твоих добрых и чудесных песнях и с ними жили. Ты научил нас быть людьми, чувствовать и видеть душой, читать между строк, оставаться самими собой! Ты вырастил три поколения людей, в чьих сердцах ты будешь всегда, всегда будут твои песни. Пока живы все мы, будешь жить и ты, и Юрка. Творческий тандем Юрий Шатунов – Сергей Кузнецов оказался неразрывным, неразлучным и верным друг другу навсегда! Прощайте, легенды! Прощай, наш «Ласковый май».

ТЫ ПРОСТО БЫЛ…

ТЫ ПРОСТО БЫЛ ЧАСТИЦЕЮ МЕНЯ…