Допрос учинили всем слугам разом. Громов с Фроловым собрали их в гостиной, рассадили по креслам и стульям. Сами тоже разместились на диване у окна. Поначалу ничего интересного узнать не удалось. Главный вопрос, волновавший их, был ли чем Осминов расстроен или встревожен в последние дни перед смертью, остался без ответа. Вернее, ответ был один у всех – хозяин вёл себя как обычно, был в обычном настроении и ничем своего поведения от обычного не отличал. Это было обидно – ни одного указания на причину самоубийства выяснить не удалось. Решили продолжить разговор и выяснить, кто и чем в тот день занимался.

Сидор, мужик в летах, с одутловатым испитым лицом, с большим трудом разбуженный и доставленный к господам, смог припомнить, что совершенно случайно утром в день происшествия нашёл давно позабытую им заначку – приличного размера кувшин с хлебным вином, которое он считал выпитым ещё месяц назад. На такой радости он и приложился сначала немного, но потом сам не заметил, как кувшин опустел, а он, придя в благодушное и весьма расслабленное состояние, захрапел на весь двор. Его показания были подтверждены кухаркой Аграфеной, она выливала помои и слышала его раскатистый храп. Было это как раз около полудня. После подобного угощения Сидор обычно спал до следующего утра, и поднять его раньше было совершенно невозможно.

– Это и Порфирий сказать может, – кухарка кивнула на лакея, – он во дворе тоже о ту пору был. За ледником нашим присматривал. Его тогда свежим льдом забивали.

А вот это уже было любопытно. Значит, в тот день к дому подвезли лёд. Василий с Иваном переглянулись.

Теперь допросу подвергся Порфирий, да только ничего толкового сказать он не смог. День был как день. Занимался лакей своими обычными делами, с утра чистил столовое серебро, далее два часа кряду промаялся на дворе, приглядывая за мужиками, что лёд привезли, после занялся гардеробом хозяина, с коим до вечера и провозился.

– Ушлые торгаши попались, – сердито заявил Порфирий. По манере держаться было видно, что считает он себя в доме вместо дворецкого и выше остальных слуг. – Хотели мне грязного льду сторговать и гнилой соломы. Да меня не обманешь. Не ожидали они, что стану я каждую глыбу осматривать, а я стал! Половина в отбросы ушла, но на наш ледник хватило. Всё теперь ладно там, любо-дорого посмотреть. Лёд прозрачный, гладкий, а солома душистая и сухая. Я своё дело знаю.

Слуга расправил плечи и горделиво выпятил грудь, отчего стал выглядеть комично, так как сидел в низком кресле и острые колени его сильно выпирали вперёд, придавая сходство с гусаком.

– А солома на что пошла? – Громов с силой потёр лоб, будто что-то не понимая. – Корову, что ли, здесь держите али козу какую?

Аграфена так и прыснула:

– Сразу видно, что вы, сударь, в хозяйстве ничегошеньки не понимаете. Солома ж для ледника надобна. На пол постелить погуще, потом ряд ледышек уложить, потом снова соломки покидать, а на неё снова лёд укладывать.

– Значит, окромя ледника в тот день пришлые никуда не ходили? – обратился Фролов сразу ко всей прислуге.

– Как же, господин хороший, ходили. Вот как раз в ванную комнату и ходили, – тут же откликнулся Порфирий, только теперь уж слегка оробев. Видать, полицейский его пугал больше адъютанта демона. – Хозяин велел крошёного льда в бочонок насыпать, что в углу там стоял. Но я мужиков из виду не упускал, следил строго за ними, пока они в доме были. Две ходки сделали-с, бочонок доверху наполнили. – Лакей поёрзал в кресле, как будто ещё что-то припоминая, и закончил: – Потом я с ними расплатился, а когда уехали они со двора, самолично ворота запер. Больше чужих в тот день в доме не было.

– В котором часу это было? – уточнил Иван.

– Так около двух, – отозвался Порфирий.

– Значит, с полудня до двух… – тихо протянул Фролов. – С этим ясно. А что, ваш хозяин часто ванны ледяные практиковал? – повысил он голос и уставился на Пашку.

Бедная горничная вжалась в кресло и испуганно заморгала.

– Ну, отвечай, кому говорю! – неожиданно рявкнул Громов.

– Я… Я не знаю, не видела… но… – залепетала девка.

– Что «но»?

– Только слышала об том, – забормотала она. – А ещё, ещё хозяин грозился меня в такой ванне искупать, коли слушаться его не буду… Как свои обязанности в тот день исполнила, я к себе ушла, стыдно такое говорить, но уж сильно мне боязно от этого льда в бочке сделалось, вдруг, думаю, его по мою душу натаскали. Вот и решила у себя схорониться, чтоб господину на глаза не показываться лишний раз. И только уже в вечеру осмелилась выйти, приборку надо было делать…

– Это что же: как наказание, вместо порки он хотел тебя в лёд усадить? – усмехнулся Василий, но увидев, что Пашка вся затряслась, понял, что угроза была вполне реальной. Это следовало запомнить и графу доложить.

Далее время оказалось потрачено впустую. Вопросы пошли вновь Аграфене. Выяснилось, что поутру того дня она ходила на ближайший рынок, заглянула в мясную лавку, но поругалась с мясником. Негодяй пытался выдать престарелого быка за молодого телёнка, да у Аграфены-то глаз на это намётан, учинила она скандал и ничего у этого разбойника не взяла, пришлось ей за тридцать копеек купить живого курёнка.

– Ах, какой он был жирный, давно не видала таких, – возбуждённо кудахтала кухарка, в отличие от Пашки слова из неё сыпались в изобилии. – Из него ж такая похлёбка получилась наваристая да ароматная. А мясо нежное, Фёдор Аристархович такое очень любил, говорил, что для красоты надо только молоденьких петушков да бычков в пищу употреблять. Разборчивый он в еде был, ох разборчивый. И всё по правилам своим делал, всё в определённое время по часам. Хотел он свою красоту как можно дольше сохранить.

Громов, приняв серьёзный вид, потребовал от темы не отклоняться и рассказывать строго по делу.

– Ну, по делу так по делу, – продолжила тараторить баба. – Ещё я по рядам прошлась и купила репки пять штучек, это значит, всем нам по одной, – она обвела слуг взглядом, – и хозяину. Он мало ел, обжорство презирал, говорил, что грех это великий – обжорство…

– А после репы что было? – Громов чувствовал, что скоро его терпение лопнет.

– А после репы я за простоквашей в молочную лавку заглянула. Чего там только не было, и всё свежее! – Увидя недоброе во взгляде обоих господ, кухарка прикусила язык и испуганно продолжила короткими фразами: – Так ничего ж тогда необычного не было, в то утро. С рынка я домой воротилась. Стряпать принялась. Похлёбку хозяину к завтраку. Потом из остатков и нам сделала. Помои во двор вылила, там как раз ледник устраивали, да вы уж про это всё знаете. Больше в тот день из дому не выходила. И в своё время пошла спать.

Фролов тут же поинтересовался, когда это «своё время» наступает.

– Так часов в восемь, как водится, – ответила кухарка.

– И до утра проспали? – сразу же уточнил Громов.

– Как бы не так! Пашка меня своим воем подняла, я наскоро оделась и прибежала. Смотрю, в ванне хозяин лежит с синими губами. Жуть! Это она пришла комнату прибирать и нашла хозяина в ванне со льдом. – Кухарка вздрогнула и перешла на шёпот: – Хотели мы Сидора за будочником городовым отослать, да вспомнили, что дрыхнет он беспробудно. Порфирий побежал. А мы с Пашкой тут остались.

Неожиданно горничная громко охнула и открыла рот, но подумав, опять его закрыла.

– Что такое? – нахмурился Громов и уставился на Пашку.

Девка часто заморгала, выказывая крайний испуг, но рта не раскрыла. К ней тут же подался Фролов и потребовал:

– А ну-ка выкладывай всё, что знаешь, иначе придётся тебя в управление забрать.

– В управление это я не боюсь, – наконец заговорила Пашка, – вы только демону меня не отдавайте…

– Что за чепуху ты городишь? – Брови Фролова поползли вверх.

Тут раздался громкий раскатистый смех. Смеялся Василий Громов. Он ухватился за живот и никак не мог остановиться, переводя взгляд с Пашки на Фролова и обратно. Наконец, кое-как успокоившись, он наклонился к товарищу и зашептал ему на ухо:

– Это она так графа Николая Алексеевича Вислотского величает, я ненароком обмолвился, что служу у него. Теперь она от меня шарахаться вздумала, дурная голова.

– Те, кто демонам служит, сами демонами и становятся, – прошептала Пашка и начала мелко креститься, прижимая руку к рубашке, где, вероятно, у неё был нательный крестик.

– Ну хватит, – резко оборвал её Фролов и поднялся с дивана. – А теперь без промедления рассказывай!

Все присутствующие смотрели на горничную. Та робко начала:

– Признаюсь, видела я кое-кого в тот день. Да не хотела говорить, чтобы хозяина не порочить. – Пашка с силой стиснула крестик. – Много про него люди нехорошего толкуют, да только не знают, какой он на самом деле был. Красивый и благородный, вот какой. И в лёд посадить он меня грозился не просто так, было за что меня наказывать. А то, что женщины по нему разные сохли, и молодые и старухи, так чему здесь удивляться. – Пашка тряхнула головой и опустила руки на колени. – Многие искали с ним свиданий, и в тот день одна приходила сюда. Я как раз закончила воду таскать. Это обязанность моя каждодневная. К трём часам должна я приготовить хозяину горячую ванну с благовоньями. Любил он, чтоб хорошо пахло. Так и в тот день было. Воды принесла, парфюмерного масла в неё накапала…

– Значит, пришла эта гостья в три часа дня, – задумчиво протянул Иван. – А Осминов-то ждал её?

– Не знаю, – пожала плечами девка. – По договорённости с хозяином она приходила али нет, он меня в этот раз не предупреждал.

– А что, и другие разы бывали? – догадался Иван.

Пашка фыркнула. От разговора она осмелела и теперь уж замолкать не собиралась:

– Хозяин обычно велел мне встречать гостей у задней двери, провожать в его комнаты, чтобы не заблудились и не забрели случайно не туда.

– А в этот раз, значит, он тебе не велел?

– Нет, – говорившая отрицательно покачала головой, – в этот раз я ничего не знала. Да только всё равно я её углядела. Вернее, сначала услышала шелест. Мужчина бы на него внимания не обратил, но я в платьях хорошо разбираюсь, уж поверьте. – Глаза горничной разгорелись, щёки покрылись румянцем, было видно, что она крайне гордится этой своей способностью, а ещё, что Пашка – страсть какая любопытная до жизни своего хозяина служанка. – Я и решила поглядеть, кто это непрошеный такой по дому шастает. Заглянула я в комнату, ну ту, из которой в ванную проход, но гостья эта шибко расторопная оказалась, уже успела юркнуть за дверь.

– Выходит, гостья расторопнее тебя оказалась, – усмехнулся Иван.

– Ещё чего! – На лице горничной изобразилось превосходство. – Я всё-таки успела заметить юбку от её платья.

– Юбку? – воскликнул Громов, вскакивая, он весь разговор старался не вмешиваться, чтобы не пугать ещё больше горничную, но тут не удержался: лоскут ткани, снятый с ширмы, обжёг его ладонь. – Какого платья? Какого оно было цвета? Ты запомнила? Говори!

Пашка взглянула на полицейского, что стоял совсем от неё рядом, и, решив, что при нём ей бояться, скорее всего, нечего, ответила:

– То платье было из тафты, я по звуку это определила. А цвет у него был коралловый.

На лице Василия отразилась растерянность.

– Что за цвет такой? Ты по-русски сказать можешь?

– Коралловый, – терпеливо пояснила Пашка, – это такой бледно-розовый… Но немножко розовее, чем обычный.

Громов разжал кулак и ещё раз взглянул на свою находку.