От наблюдателя

Несмотря на теплые деньки с мягкими лучами света, закаты воровали солнце все раньше, вечера становились свежее, Ла-Манш – беспокойнее. Сентябрь крепчал, вытесняя своим холодным дыханием воспоминания о лете. И хотя Сьюзен продолжала нырять с пирса по утрам, перед сном она неизменно заваривала крепкий чай с имбирем и розмарином.

Работы у Бекки, как у фотографа, становилось все больше. Подготовка к ярмарке была в самом разгаре, миллион больших и маленьких дел с головой поглотили жителей деревни. Джинберри буквально превратился в поселение на колесах. Сколоченные торговые лотки ютились в сараях и внутренних двориках, на тихих улочках и центральной площади под навесом. Дети вечно носились, перемазанные красками и с кисточками наперевес. Мэгги Уилкинз совершала регулярные набеги на канцелярские лавки Плимута, скупая бумагу, тушь и карандаши.

– Чем больше куплю я, тем меньше достанется остальным деревням! – решительно заявляла она, пока Бекки методично снимала весь процесс изготовления этикеток для баночек джема и варенья. – Кто не успел, тот опоздал, ха-ха! – С трогательным злорадством она запрокидывала свою седую кучерявую головку и воинственно трясла кисточкой или карандашом.

Руки Берты Томас практически без остановки замешивали тесто и экспериментировали с начинками для сладких пирогов, а голова без устали выдумывала новые варианты приготовления рыбы. Задний двор ее ресторана превратился в хмельной цех, где Гарри Томас, покорный супруг, снимал пробу и разливал по стеклянным бутылкам готовые яблочный и грушевый сидр, имбирное пиво и ягодную настойку. Стоит ли говорить, какое количество дегустаторов ежедневно обивало порог их дома.

Дядя Лукас отбирал путеводители по графству Девон и планировал представить на своем прилавке брошюру о Джинберри, которую вовсю готовила Бекки.

Старуха Клайв со своим подранным в очередной стычке Рокки патрулировала улицы с привычным безумным видом. Никто ее не гнал. Каждый охотно принимал ее бесполезную помощь в виде клетчатой тряпки, банки заплесневевшего варенья или засохшего букета цветов. Потому что она была одной из них, хоть и пережила свой собственный ум.

Чем меньше деревня, тем ближе друг другу ее жители. Население Джинберри колебалось в пределах трех сотен. И каждая единица стояла за другую горой. Когда Феликс Росс Бейли с изувеченным лицом, разбитыми костяшками и лихорадкой вернулся домой тридцать первого октября две тысячи шестнадцатого года, дядя Лукас зашил ему рваную рану и несколько недель следил за ее состоянием, Мэгги Уилкинз отпаивала парня горячим чаем с ликером и кормила мармеладом из имбиря, Берта Томас варила бульоны и делала травяные компрессы, а Донателла Клайв сошла с ума. На центральной площади был приспущен флаг, рыбаки неделю не выходили в море, а Доротея Бейли под покровом темноты выбросила в Ла-Манш окровавленную черную толстовку.

Пока в Лондоне хоронили Элси Хилл и безуспешно искали в волнах Темзы тело ее убийцы, триста человек заступили на стражу жизни Феликса Бейли. Его фамилия была похоронена на задворках их памяти, как и он сам, по мнению полицейских столицы. Забытая богом деревенька три года хранила страшную тайну. Теперь ее время вышло. Пришла пора расстроенным душам обрести долгожданный покой.

Я знать не знала, которая из трех женщин, Берта, Мэгги или Клайв, спровоцировала приступ ПТСР у Лотти. Рэн запретил мне поднимать эту тему, но я и сама бы не стала: ведь мой вопрос мог снова выбить подругу из колеи. К тому же я не была до конца уверена в том, что Лотти понимала, о чем говорила. Насколько ясным был ее ум в тот момент?

Ну какие доказательства могли быть у Берты, которая разгуливает по своему ресторанчику в тапочках на босу ногу и с мукой в волосах и выходит из себя, только когда чует, что кто-нибудь голоден? Что могла скрывать Мэгги Уилкинз? Помилуйте, да в ее мирке властвует имбирь, а варенье, краски и этикетки кружатся вокруг него под Долли Партон! Про старуху Клайв я вообще молчу. Она чиркает спичками под дождем, ругается, как сапожник, и помыкает своим котом, расхаживая по Джинберри в своем желто-зеленом шарфе.

Софи, Сьюзен, Дороти и Росс остались под большим впечатлением от лондонских друзей Вэйлона: они смакуют и по десятому кругу прогоняют каждую минуту недавней субботы. Сьюзен передергивает каждый раз, когда она вспоминает крик Лотти. Софи тихонько вздыхает, вспоминая об обещании Рэндала свозить ее в Лондон. А Дороти все не может оставить в покое несчастного Бруно: в который раз проходится по его внешности, телефонной книжке со снами и манере общения.

– Дори, да ты про Вэя говорила меньше, чем про этого Бруно! – фыркает Сьюзен, когда Дороти в очередной раз заряжает свою пластинку. – Еще парочка твоих наигранных «фу», и я решу, что ты втрескалась в этого лондонского красавчика!

– Да сдался мне этот накачанный тупица! – ворчит Дороти, пытаясь отодрать от пальцев приклеившуюся этикетку.

Мы сидим за деревянным столом во дворе Мэгги Уилкинз и оформляем готовые баночки апельсинового мармелада с имбирем. Дороти и Сьюзен клеят этикетки, Софи нарезает тонкую бечевку, а я делю на равные части ткань в красно-белую клетку, которой мы будем накрывать крышечки.

– Этот накачанный тупица – добрейшей души человек, – тихо, но строго отвечаю я Дороти.

– Наплевать. Мне. Наплевать, – отрезает она.

– Как угодно. Он достоин самой лучшей девушки. Благо, в Лондоне население позволяет ее отыскать, – говорю я с напускным безразличием.

По тому, как при этом вспыхивают пухлые щечки Дороти, легко догадаться, что Бруно каким-то неведомым образом умудрился зацепиться за ее бесчувственное сердце, сам того не поняв.

– Зато тебе больше никого искать не надо! Я так счастлива за Вэя и тебя! – мечтательно улыбается Софи, завязывая на банке бантик из бечевки.

– Если мы сидим за столом, это не значит, что нужно говорить тосты, – ворчит Дороти. – Вэйлон – лучший из мужчин, но вкус на девушек у него безобразный.

– Лучше бы тебе на кассе вместо картавости выдали чувство такта, Дори… – обреченно вздыхает Сьюзен. – Может быть, тогда бы ты не говорила всем вокруг, что о них думаешь. Бекки, прости ее. У Дори чайник вместо головы.

Сама поражаюсь, как продолжаю сносить такое гадкое к себе отношение. Но Дороти ни о ком не отзывается хорошо, так что я в очередной раз проглатываю обиду и раздражение. Зачем лишний раз расстраивать Софи? Ей сегодня еще предстоит поездка в Плимут на обследование.

К слову, Росс на тыквенном пикапе уже здесь. Призывно сигналит у калитки Мэгги. Кара, мать Софи, белая, как снег, с темными кругами под глазами, спрыгивает с пассажирского сиденья на землю и спешит забрать у нас свою дочь.

– Вперед за покупками! Любимый клиент плимутских аптек уже в пути! – хихикает Софи, поплотнее запахивая на впалой груди шерстяной кардиган.

– Удачи, милая, – горячо шепчет Сьюзен, целуя подругу в висок.

Дороти крепко стискивает губы и молча кивает брату через забор. Я гляжу Софи и ее матери вслед. Невыразимая боль сдавливает мое сердце.

Сьюзен медленно стирает с загорелой щеки тяжелую слезу. Я уже готова последовать ее примеру, но вибрация телефона отвлекает.

– Привет, Бруно, – вымучиваю улыбку я и краем глаза кошусь на Дороти: о, как же старательно держит она безразличную мину! – Что?! Что приснилось? Боже, Бруно, я даже не знаю, что это такое…

– Дай мне, – неожиданно требует Дороти и тянет руку к телефону. – Ну же?

Я растерянно ей повинуюсь.

– Привет. Пф. Конечно, элеутерококка не будет в соннике. Но это лекарственное растение, значит, у тебя верные друзья. Что удивительно, учитывая твое окружение, – бурчит она. – Ну?.. Еще чего! Нет, не пойду я с тобой ужинать! Все, пока! – Дороти раздраженно закатывает глаза и вешает трубку.

Мы со Сьюзен обмениваемся многозначительными улыбочками.

– Слышала, у Шелли ночью родились щенки, – невозмутимо произносит Дороти, снова берясь за кисточку с клеем. – Нужно выпросить у Берты одного для Софи. Вдруг это будет ее последняя радость.

Они похожи на креветок. Пять крошечных мокрых пищащих креветок, которые копошатся в одеяле в большой плетеной корзине и слепыми мордочками тычутся друг в друга, пытаясь найти мамино молочко.

Новоиспеченная мать с важным, но изможденным видом ластится об руку своей хозяйки. Мы втроем вваливаемся в ресторан как раз в тот момент, когда один из щенков заходится пронзительным писком. Он выбился из общей кучи и будто заплакал, почувствовав холод и одиночество. Я приседаю на колени и возвращаю худенькое трепещущее тельце обратно к братьям и сестрам. При этом замечаю у него на белой спинке аккуратное рыжее пятнышко, будто кто-то капнул на него краски.

– Берта, прошу вас, оставьте этого малыша для Софи. Разрешите купить его ей! – говорю я, кончиками пальцев поглаживая теплую дрожащую макушку.

– О, милая, – грустно улыбается Берта, опускаясь на колени рядом со мной, – не нужны мне деньги. Софи может забрать его, как только он начнет питаться самостоятельно.

– Через месяц, – хмыкает Дороти, мизинцем дотрагиваясь до кожаного носа выбранного мной щенка. – Надеюсь, ты успеешь посидеть на ручках у своей хозяйки.

– Господи! Да сколько можно считать дни до ее конца! – внезапно вскрикивает Сьюзен, срывается с места и бросается к кухне, где хватает фартук и, стиснув его в руке, склоняется к плите.

Через распашные двери я вижу, как она трет свои покрасневшие глаза.

– Сколько можно верить в волшебную пилюлю, которая сотрет из организма все метастазы?! – ворчит Дороти, обращаясь к задремавшему под боком у брата щенку.

– Каждый скорбит по-своему, девочка, – вздыхает Берта, – правых и виноватых в этом споре нет и не будет никогда.

Каждый скорбит по-своему. Как же верно это сказано. Мы с Лотти потеряли Элси мгновенно. Без подготовки, без мыслей. Сьюзен и Дороти видели каждый шаг увядания Софи. Одна отрицала неизбежное и отчаянно хваталась за веру в магическое исцеление, другая сплеча рубила жестокую правду, чтобы оказаться к ней готовой, когда та станет явью.

Остаток дня я провожу в своем коттедже, пытаясь обработать новые снимки для нашей брошюры, но постоянно отвлекаюсь. Не могу не думать о том, с какими вестями вернется из Плимута Софи.

Наконец, не выдерживаю, натягиваю свитер и в сгущающихся сумерках шагаю в сторону ее дома. На ступеньках, к моему удивлению, уже восседают Дороти и какой-то кот. Он рыжий, а лапки и морда белые, будто он сунулся в молоко.

– Это Чако, присоединяйся, – неожиданно вежливо бросает Дороти, отвлекаясь от ногтя, который сосредоточенно грызла до моего появления.

Я молча усаживаюсь рядом с ней. Сентябрьская прохлада покалывает мне пальцы, и я сильнее натягиваю рукава свитера. Темнота становится все плотнее. Чако выставляет вперед заднюю лапу и принимается сосредоточенно ее намывать.

– Ребекка, – вдруг начинает Дороти, даже не поворачивая головы в мою сторону. Я удивленно уставляюсь на ее щекастый белокурый профиль. – Если бы тот твой женатый парень захотел тебя вернуть, ты бы бросила Вэйлона? Сейчас, когда он наконец подобрал свои яйца и признался, что хочет быть с тобой? Он тебе хотя бы нравится?

Мне вспоминаются все те моменты, когда я прижималась к его груди, чтобы слышать глухие и частые удары его сердца. Как я нуждалась в нем. Как тянулась к нему, не понимая главного. Сколько раз успокаивалась от его поцелуев в щеку, волосы или висок. Будь я умнее, мы бы давно были вместе.

– Дороти, я его люблю.

Дороти смеряет меня своим фирменным тяжелым взглядом:

– Что ж. Тогда, надеюсь, твоей любви хватит.

– Хватит для чего?

Свет фар отражается в темных окнах и бьет по глазам. Тыквенный пикап тормозит у калитки, мы с Дороти и Чако, как по команде, вскакиваем с крыльца. Росс глушит мотор и первым спрыгивает на землю. Я надеюсь различить на его лице радость и надежду, но тщетно. Он улыбается. Но это улыбка сквозь непролитые слезы.

Осторожно и бережно он спускает из кабины укутанную в клетчатый шарф Софи. Ее мать уже разложила инвалидную коляску.

– Ну нет, мам, я сама! – звучит ее звонкий голосок. – Смотри, какая делегация меня встречает! Даже сам Чако явился! – Софи радостно машет нам тонкой ручкой. Опираясь на руку Росса, она подходит к нам и обрушивает молот:

– Метастазы в легких. К сожалению, я пропущу ярмарку в этом году. И ни один зависимый мне больше не позавидует. Новым обезболивающим я похвастаться не могу.

Я открываю рот, но слова из него не идут. В голове – вакуум, и я не в силах выловить из него ни одну мысль. Метастазы в легких. Конечная остановка на горизонте.

– Шелли родила. Берта подарит тебе щенка. У него на спине рыжее пятно, круглое, как монетка, – говорит Дороти. Ее картавое «р» звучит, как пила, режущая воздух на куски.

– Так здорово! – широко улыбается Софи своими сухими оранжевыми губами. Она хочет еще что-то сказать, но мать забирает ее у Росса и тянет к крыльцу. – Увидимся завтра! Спокойной ночи!

Дороти провожает подругу взглядом и уставляется на младшего брата.

– Месяц, – говорит он, – что в хосписе, что здесь. Увеличили дозу обезболивающего, только и всего. – Он тянется рукой к своим темным волосам, и я вижу, как дрожат его пальцы. – Как такое возможно? Дори, неужели мы потеряем и ее?

Она только поджимает губы.

– Поехали домой.