Дождь вознамерился разорвать небо на части. Воды за окном студии так много, что у меня начинает покалывать кончики пальцев. Ветер ломится внутрь сквозь захлопнутые двери маленького балкона, а капли стекают по ним мертвыми серыми слезами.

О том, что сейчас не щемящий душу октябрь, а лишь начало сентября, напоминает только букет свежих кремовых роз, которые моя коллега привезла накануне с цветочного рынка. Нежные бутоны и лепестки, как слои дорого атласа, ласкают взор. Я отнимаю руку от мочки уха и кончиками пальцев провожу по одному из цветков.

– Шарлотта, кисуля, заканчивай, – уже из дверей зевает Энн, начальница, лениво обматывая темно-русую голову шелковым шарфом: безнадежная попытка спасти прическу от дождя. – В такой ливень создавать интерьер в стиле прованс просто кощунство! А заказов на лофт с деревянными перекрытиями на потолке, кирпичом на стенах и стаканом виски на барной стойке пока не поступало.

– Только выберу зеркало и кресло в гардеробную и ухожу! – улыбаюсь я: та, что не собирается покидать студию до тех пор, пока за окном не обозначится хоть один кусочек ясного вечернего неба.

– Лотти, я проверю тебя по камерам! – Энн шутливо сдвигает нарисованные брови. – Сегодня уже четверг. Снова уйдешь после семи – отправлю в отпуск!

Она знает: я не люблю отдыхать. Только не догадывается, что причина кроется в тишине пустующей квартиры. А я боюсь тишины. После смерти Элси мне диагностировали ПТСР, посттравматическое стрессовое расстройство. Вода и тишина, мои личные флешбэки, способны довести меня до палаты в психиатрии.

С отъездом Бекки в нашей квартирке в Фицровии тише даже с музыкой, моим верным спутником. Я бы завела котенка, но у Декстера, который регулярно валяется на нашей софе в гостиной с семи до десяти, жуткая аллергия на шерсть. И Декстер в любом случае гораздо лучше котенка: он добрый и славный, эдакий мужественный двадцатипятилетний мальчишка.

Но Декстер всегда возвращается в Сити. Опустошает наш холодильник и вазочку с орехами, оставляет крошки на ковре и забывает зажигалку рядом с креманкой, которую использует вместо пепельницы, и уезжает в свою деловую жизнь. В объятия своего личного одиночества.

А я распахиваю окна, чтобы из квартиры выветрился сигаретный дым и пепел, настраиваю радио на минорную волну и засыпаю до следующего утра, чтобы снова отправиться в студию и с головой погрузиться в выбор ваз, портьер, ковров и диванов для британских квартир и домов. Тех домов, что имеют в себе силы и желание начать все сначала.

Поэтому мне нельзя отдыхать. Я разрушенный дом. Из меня не вынести старое кресло: оно хранит в себе слишком много воспоминаний, чтобы без них я смогла беззаботно существовать и дальше, как делают это другие дома.

К семи часам дождь лишь усиливается, нервно теребя мочку уха, я вызываю такси. Но даже с его помощью влетаю в нашу с Бекки квартирку промокшая так, словно меня окатили ледяной водой из ведра.

В нос мне тут же ударяет маслянисто-острый аромат пеперони: Декстер заказал на ужин пиццу. Под потолком уже сворачивается змейка сигаретного дыма, а из гостиной доносятся характерные звуки футбольного матча. Вся квартира залита светом, а пиджак Декса покоится на углу двери в кладовку. Только эти столь явные признаки жизни спасают меня от приступа паники. А еще вторая пара мужских ботинок рядом со знакомыми оксфордами[18] Декса.

– Добрый вечер, Декси, – улыбаюсь я в ответ на приветственный жест бутылки сидра с дивана.

– Я купил тебе лимонную газировку, Лот, она в холодильнике! Мармеладные мишки на столе! – радостно сообщает Декстер, отправляя в рот почти половину куска пиццы. Его кудрявый вихор, как и всегда к концу рабочего дня, спадает на туманно-серые глаза, а покусанные губы и широкий подбородок блестят от масла.

Прихватив с собой фруктовый жевательный мармелад, я спешу к себе в спальню, чтобы поскорее сменить промокшее платье на сухую пижаму. Я так сосредоточена, выковыривая из пачки красных мишек и игнорируя желтых, самых нелюбимых, что в первый момент даже не придаю значения открытой двери в спальню Бекки.

– Стоп. Что? – бурчу себе под нос, возвращаясь назад. – Бекки?

Но это не Бекки и не тот человек, которого я хотела бы увидеть в своем доме больше всего. Это…

– Привет, Лотти! Как ты? Погодка просто ужас, правда? – Дерек широко улыбается и легко поводит широким мускулистым плечом. Он отходит от стола Бекки, у которого я застала его, и приближается к кровати, чтобы забрать с нее свой пиджак. Янтарные глаза обводят спальню с выражением, которое отдается во мне смешанным чувством сожаления и непонимания.

Его красивое лицо искажает вуаль печали, когда он проводит рукой с обручальным кольцом по зеркальной раме, к которой Бекки приклеила снимки, которые мы делали на полароид в школьные годы.

– Моих фотографий больше нет, – тихо замечает Дерек, и его бархатный низкий голос отдает такой неподкупной тоской, что слезы комом встают у меня поперек горла.

– Но тебя тоже… с ней больше нет, – выжимаю из себя я.

– Она часто обо мне вспоминает, Лотти?

Я нервно вздыхаю и снова начинаю теребить мочку уха. Глаза сами находят на зеркальной раме мутную фотографию трех смеющихся девочек с сахарной ватой и бумажными усами. Глядя на блондинку по центру, отвечаю:

– Нет. Больше не вспоминает.

Элси похвалила бы меня за эту ложь. В последние месяцы своей жизни она иначе смотрела на отношения Дерека и Бекки. Ни тот, ни другая об этом даже не подозревали.

Тот уютный вечер сентябрьской субботы мы проводили в доме на Эннисмор-Гарденс. Теплое закатное солнышко заливало еще цветущие во внутреннем садике гортензии и лилось бесконечным золотистым потоком в окна первого этажа. У наших пловцов только закончилась тренировка, и Элси с упоением подставляла свои золотистые влажные локоны теплому ветерку, блуждая по кухне со стаканом лимонада.

Она старательно делала вид, что не слышит жалобного всхлипывания, доносившегося с дивана в гостиной. Бекки и Дерек, как и любая пара с горящими чувствами, снова друг друга обожгли.

Когда наша подруга в очередной раз подавилась слезами и зашлась глухим кашлем, я сдалась.

– Давай напишем Дереку, что выяснили размер ее безымянного пальца?

– Зачем? – Элси так искренне удивилась, что я даже опешила.

– Как это зачем?! Его это вдохновит на примирение, он вспомнит, как сильно они друг друга любят!

– О, моя дорогая. – Элси нежно улыбнулась, поставила свой стакан и подошла ко мне. – Подогревать отношения криками на глазах у всех посреди набережной это не любовь, а любовная игра. Любовь, – Элси потянула меня за руку в сторону дверей в гостиную, – выглядит так.

Несчастная Бекки с припухшими глазами и алыми щеками, залитыми слезами, лежала на диване, голова – на коленях Вэйлона. Одна его рука методично и плавно скользила по темным волнам ее волос, другая обнимала за плечи, удерживая от падения на пол. И Бекки в своем потоке неудержимого любовного горя хваталась за эту руку с таким отчаянием, словно та была ее единственным шансом на спасение. Она всегда бежала за утешением к нему, а не к нам, своим подругам. Он окружал ее заботой и вниманием старшего брата, на которые Декстер в силу своего характера просто не был способен.

У Бекки и Вэя была своя особенная и странная дружба. Он относился к ней иначе, не так, как ко мне или Элси. Когда Бекки входила в комнату, он поворачивался к ней всем своим телом, она же неизменно искала его взгляд для одобрения или поддержки, словно он был ее маяком. А Дерек был слишком уверен в себе, чтобы ревновать.

Меж бровей у Вэйлона легла складка боли, я не видела его глаз, но почувствовала боль и в них тоже.

– Любить – значит быть, Лотти, – коротко шепнула Элси мне в ухо. – Быть рядом вопреки. Раньше я этого не понимала.

Я тоже. Теперь смотрю на Дерека через трехлетнюю призму и понимаю, сколько же утекло воды с того сентября. Столько, что рядом с Бекки ему уже никогда не оказаться.

– Декс сказал, вы поедете к ней на выходные? – спрашивает Дерек.

Я киваю.

– Мне не будут там рады.

Мотаю головой.

– Что ж, тогда хорошо вам съездить, – с улыбкой понимания отвечает он. – Даже Рэндал соберется?

– Только если мы перехватим его, прежде чем он подпишется на пятничное дежурство…

– Звучит, как нечто совершенно невозможное, – хмыкает Дерек, а я лишь молча прижимаюсь спиной к двери, чтобы дать ему покинуть комнату Бекки.

Впервые вечерние гости становятся в тягость. Я очень люблю Декстера, но Дерек… он всегда был человеком из другого мира, теперь же наши планеты стали друг от друга максимально далеки. Либо он настолько тонко чувствует человеческую натуру, что причиняет боль специально, либо ранящие слова вылетают из его рта неосознанно и так же неосознанно бьют точно в цель.

В своей спальне я намеренно долго завязываю шнурок на домашних брюках, чтобы потом еще дольше застегивать пуговки на клетчатой рубашке Рэндала, которую он забыл у нас когда-то и не забрал, заметив, как она мне понравилась.

Его запах выветрился с флисовой ткани давным-давно, но в глубине души я все еще могу его почувствовать: сила и спокойствие – пачули и лемонграсс. То, чего мне так не хватает.

Бекки уверена: морально я оказалась гораздо слабее остальных, поэтому трагическая гибель Элси и вылилась для меня в бесконечные рыдания и ПТСР.

Но было кое-что еще. Кое-что, что осталось со мной после Элси.

Она знала, что должно произойти в ночь на тридцатое октября две тысячи шестнадцатого года.

Откуда мне это известно?

Когда на рассвете полицейские машины развезли нас по домам, на прикроватном столике меня ожидало письмо.

Дорогая моя Лотти!

Вероятнее всего, ты будешь читать эти строчки, когда меня уже с вами не будет. Пожалуйста, не плачь! Я была к этому готова и жалею лишь о том, что жила и любила слишком мало.

Доказательства моей любви к вам свели меня в могилу. Если богу будет угодно, когда-нибудь вы об этом узнаете. Самое главное, чтобы это произошло не сейчас.

Я прошу тебя никому не говорить об этом письме, иначе моя смерть будет только началом. Я всегда считала тебя очень сильной. Мне кажется, твоя душа способна горы раздвигать. Именно поэтому я так рассчитываю на тебя сейчас, Лотти!

Загляни в свой письменный стол. Видишь кожаную папку с красным цветком? Это я положила ее к тебе. Ради бога, не открывай ее! Иначе окажешься следующей. Ты должна избавиться от нее.

Приходи сегодня в полдень к озеру Серпентайн в Гайд-парке. У моста тебя будет ждать особа в желто-зеленом шарфе и красных резиновых сапогах. Отдай ей папку и ни о чем не спрашивай.

Лотти! Никого. Ни о чем. Не спрашивай!

Если я права, и что-то пойдет не так, то это моя последняя просьба к тебе. И я искренне надеюсь, что ты в точности ее исполнишь.

Однажды вы все поймете. Просто нужно немного подождать.

Люблю тебя, моя храбрая подруга!

А теперь прощай.

Обещаю покоиться с миром.

Твоя Элси

Я сделала все в точности, как она мне велела. В тот полдень мой рассудок в последний раз был по-настоящему ясен. Озеро Серпентайн и звенящая колющая тишина над водой – триггеры моего ПТСР. Они появились именно тогда.

Я смотрела вслед особе в красных сапогах и желто-зеленом шарфе, и в моих ушах звучали ее единственные, лишенные какого-либо смысла, слова: «имбирь вас не спасет».

Она уносила под мышкой кожаную папку с красным цветком.

И я знала, что в ней было.