Они похожи на поросли камыша. Высокие закругленные стебли с цельными сочно-зелеными длинными листьями, заостренными на концах. Только вместо коричневых бархатистых шапочек – крепкие светло-салатовые шишки: будущие соцветия имбиря.

– Они могут быть как оранжево-желтыми, так и бордовыми, почти коричневыми, – рассказывает Мэгги Уилкинз.

Имбирные теплицы ее преображают: суетливая болтовня сменяется плавной речью, хаотичные движения становятся ловкими и осмысленными, когда она рыхлит почву перед поливом.

Мое знакомство с имбирным царством началось только после обеда. Начавшаяся накануне буря сменилась дождем и ветром, утихшими лишь к полудню.

У Мэгги – четыре застекленные теплицы с лампами и подогревом, чтобы компенсировать недостаток солнца и тепла.

– Имбирь – привередливая капризуля, это не тыква, которая прорастет и у помойной ямы. Температура не должна опускаться ниже восемнадцати градусов по Цельсию. Какой апрель способен обеспечить такую стабильность? – рассуждает Мэгги, вооружаясь лейкой.

Мы перешли в другую теплицу, где она в своих резиновых сапогах в радужную полоску и джинсовом комбинезоне начинает поливать прорыхленную землю.

– Бекки, рыбка, закрой дверцу, – кивает она в сторону покинутой нами теплицы, – имбирь не переносит сквозняки, сырость, ветер и палящее солнце.

– Ему вообще хоть что-нибудь нравится?! – изумленно вскрикиваю я. Угодить имбирю кажется практически невозможным. – Софи, ты успеваешь записывать?

Та лихорадочно кивает, не отрываясь от своего блокнота. Она сидит в кресле между теплицами, жадно ловя каждое слово Мэгги. Белые веснушчатые щечки покрылись румянцем, оранжевые пересохшие губы заалели. Я тихонько фотографирую ее, поймав в кадр и открытую теплицу.

Сначала я переживала, что взвалила на Софи слишком много, но, оказалось, предложение стать моим соавтором стало новым укрытием от ее вечно голодного зверя. Я пока не знаю, как именно мы распространим информацию о Джинберри, но хочу, чтобы это стало чем-то. Шагнуло дальше обычного буклета или статьи в университетской газете.

– Рыбка, зайди, – зовет меня Мэгги. – В этой теплице самые красивые стебли! Только глянь, какие шишечки! Как бутоны цветов! Сфотографируй их, пожалуйста. Так, чтобы они выглядели, как на открытке! Ну что за прелесть!

Я улыбаюсь и втягиваю полные легкие терпкого лимонного аромата, который источают листья имбиря. А потом вооружаюсь фотоаппаратом и шагаю под стеклянный свод.

Мэгги не отпускает нас вплоть до сумерек, рассказывая об имбирных корнях и рецепте самого вкусного мармелада, угощая чаем на имбирных листьях и большими кусками ягодного пирога. Ее тесный и уютный мирок, пропахший выпечкой, вареньем и имбирем, поглощает и успокаивает меня.

Я готова сидеть на маленькой кухоньке у деревянного стола вплоть до недвусмысленных намеков, что пора спать, рассматривать кулинарные альбомы Мэгги, наблюдать, как она тонкой кисточкой расписывает этикетки для стеклянных банок, и наслаждаться умиротворением. Тем самым чувством, которое я не испытывала уже несколько лет.

Но Софи устала. Она устала еще несколько часов назад и лишь в силу своей вежливости не прерывает милую болтовню старушки Мэгги. Ее щечки все еще алые, но теперь это болезненный румянец. Она растекается в своем кресле, изо всех сил стараясь не выпадать из разговора. А мне все не найти в себе воли, чтобы уйти. Хоть и знаю, что могу прийти и завтра, и послезавтра.

Только робкий молящий взгляд зеленых глаз, который я невольно ловлю на себе, выдает истинное утомление Софи. Чувство вины моментально сжирает мои внутренности.

Я забыла о ней.

Ушла с головой в свое спокойствие.

И расплачиваюсь за него сполна, когда Софи перегибается через ручку инвалидного кресла, и ее выворачивает прямо на газон Мэгги.

– Милая, прости меня! – испуганно всхлипываю я, поглаживая ее вспотевшую спину. – Я сбегаю к Мэгги! Принесу воды!

– Не нужно… – сипит Софи, вытирая рот рукавом своего кардигана. – Я лекарство забыла принять. Только и всего…

Забыла. А ведь это я так увлеклась посиделками у Мэгги, что не отвезла ее вовремя домой!

– Софи, извини меня… я эгоистичная, нечуткая корова… – шепчу я, опускаясь перед побелевшей девушкой в кресле на колени. – Обещаю, что буду лучше следить за временем. Только скажи… чем я могу помочь?

– Разве что ты прямо сейчас изобретешь вакцину от рака на последней стадии? – слабо улыбается мне Софи и легонько взбивает мне волосы на макушке.

Я ловлю ее руку и целую холодные пальчики.

– Прости меня. Едем домой.

Прохладный сумеречный воздух приятно щекочет голые ноги и открытую шею. Большинство семей Джинберри сейчас ужинают, на улицах тихо и спокойно. Только полосатый Рокки, кот сумасшедшей Клайв, сосредоточенно кусает колтун у себя на боку, сидя у фонтана на центральной площади.

Мы почти добрались до коттеджа Софи, осталось только повернуть на следующую улицу, когда грубый картавый окрик разрывает спокойствие сентябрьского вечера:

– Ребекка Тэмплинг!

– О нет, кто спустил с цепи собак… – шутливо вздыхает Софи.

– Остановись, я с тобой разговариваю! – не унимается Дороти.

Топот ее ног по гравию становится все ближе.

– Лучше бы нам ее послушать.

Мы останавливаемся, и я разворачиваю коляску Софи, чтобы она тоже могла лицезреть разъяренное пурпурно-алое лицо бегущей на нас Дороти. Светлые пушистые волосы липнут к пухлым щекам, белый сарафан тянется за ней хлопковым облаком.

– Дори, где-то пожар? Несешься тушить? – хихикает Софи, и я невольно улыбаюсь следом за ней.

– Помолчи, Софи, я не с тобой сейчас разговариваю! – рявкает Дороти, поравнявшись с нами. – Теперь ты! – Короткий пальчик упирается мне в грудь. Дороти гневно сдувает со лба непослушную прядь.

Голубые глаза холоднее стали.

– Я слышала твою «трагичную» историю вчера у Софи! Вернулась за своим сонником. Ты просто идиотка, Ребекка! Зацикленная на себе идиотка! Да вся твоя драма – это одно сплошное «я»! Я пострадала, мое сердце разбито, я не могу плавать, я много плачу, я, я, я! Из тебя такая же дрянная подруга, как из кошки собака! Я не знакома с твоими друзьями, но мне их действительно очень жаль! Ты слепая эгоистка, потому что иначе увидела бы истинный размах той трагедии на мосту! Поняла бы, что в ней пострадало гораздо больше людей, чем ты одна! Тебе просто нравится быть жертвой. И совершенно не нравится сострадать другим! – Дороти вываливает на меня эту гневную оглушительную тираду, от которой у меня едва не отказывает слух. Но она еще не закончила.

– Ребекка, мне кажется, ты не так меня поняла в нашу первую встречу! Мы не собираемся лечить твое «бедное-несчастное», разбитое сердце! – картавит она, и я чувствую, что робею от ее напора. – Мы не считаем это бедой! Все здесь затыкают мне рот, и я действительно обещала молчать. И я бы молчала! Если бы твой эгоизм не перехлестнулся уже на нашу подругу! Это ты убила Элси! Я не позволю тебе и пальцем тронуть Софи!

Дороти с силой толкает меня в грудь, я поскальзываюсь на сырой земле и лечу прямо в лужу, убитая происходящим. Рефлекторно задираю руку с фотоаппаратом, чтобы спасти дорогую технику, но обезумевшая Дороти уничтожает ее сама. Она прыгает на меня и вышибает из зажатых пальцев камеру. Ее руки находят в грязи мои волосы и принимаются рвать и тянуть их в разные стороны.

Софи плачет и зовет на помощь. Ее слабый голосок болезненным хрипом разрывает сумерки. У меня из глаз хлещут слезы, а из носа, который разбивает Дороти, – кровь. Я пинаю ее кулаками и коленками, пытаясь скинуть с себя, но в ней слишком много гнева и ярости. Ощущение, будто она копила их в себе годами.

Визг шин и хлопок двери подъехавшей машины врезаются в нашу драку одновременно с протестующими воплями Росса и Сьюзен. Мгновение, два, и Дороти взмывает в воздух. Я успеваю засветить ей локтем по зубам, перед тем как кто-то хватает меня подмышки и тянет на себя.

– Катись отсюда, городская подстилка! – орет на всю улицу Дороти.

Она беспомощно брыкается в руках разгневанного Росса, грязная, всклоченная с окровавленными деснами и губами.

– Заткнись же, тупица! – рычит он на свою старшую сестру. – Ты сама не видишь, перед кем позоришься?!

– Это она должна была умереть той ночью! Она не заслуживает жизни!!! Ее куриный мозг даже не способен понять произошед… – Картавый крик Дороти обрывается на полуслове.

Широко распахнутые голубые глаза смотрят куда-то поверх моей головы, а грязные щеки начинают краснеть.

Я вспоминаю о руках, все еще сжимающих мои предплечья, задираю голову… и вся боль, обида и чувство унижения выплескиваются из моих глаз.

Я разворачиваюсь прямо в луже и утыкаюсь лицом в бежевую толстовку, под которой взволнованно колотится дорогое сердце. Вэйлон крепко-крепко обнимает меня, а его губы находят мое ухо.

– Бекки, я здесь. Я с тобой, все хорошо! Прости меня, прости меня, Бекки… – Горячее дыхание обжигает, и кожа от мочки уха до ключиц покрывается мурашками от тепла его голоса и близости губ.

Я унижена, избита и оскорблена. Я не спрашиваю, как Вэй нашел путь ко мне. Просто хватаюсь за него, как за спасательный круг, пачкаю его толстовку кровью, грязью и слезами. А он стоит передо мной на коленях прямо в луже, и ему плевать, что светло-голубые джинсы теперь безвозвратно испорчены.

– Родная, все в порядке, успокойся… успокойся, – шепчет он где-то в районе моей шеи, пока я вздрагиваю и трясусь от слез в его руках.

– Она использует тебя, Вэй! Всегда использовала и будет использовать дальше! – все не унимается Дороти. Судя по тому, как периодически заглушаются ее вопли, Росс безуспешно пытается зажать сестре рот. – Ты всегда был для нее мальчиком на побегушках! Жилеткой для слез! Как ты не видишь этого?!

– Я вижу, – сухо отзывается Вэй. И от звуков его голоса вибрирует грудная клетка у меня под ухом. – Но я буду для нее кем угодно.

Смысл сказанного не успевает раскрыться в моем сознании, как он уже поднимается с колен и берет меня на руки. Распахнув дверь своей белоснежной машины, опускает на сиденье, вытаскивает из лужи разбитую камеру и бережно укладывает мне на колени.

– Больше такого повториться не должно. Иначе все было напрасно, – бросает Вэй поверх моей головы. – Возьми, Бекки. Зажми ноздри, чтобы остановить кровь. – Он протягивает мне аккуратно сложенный носовой платок, и «Лексус» срывается с места.

Свидетелями нашей драки, помимо ребят, стали старуха Клайв, ее кот Рокки и Берта Томас.