Как бы мастерски вы ни прописывали препятствия для героя или визуальные аттракционы в сценах, ничто из этого не сработает без наиважнейшего драматургического элемента – сопереживания. Прежде чем переходить к построению сюжета, необходимо выстроить идентификацию героя со зрителем.
Когда кто-то в комнате зевает, мы тоже начинаем зевать. Когда кто-то улыбается и смотрит нам в глаза, мы машинально начинаем улыбаться. А когда видим, как человек прищемляет палец дверью, мы рефлекторно морщимся, будто сами испытали эту боль. Мы реагируем так, потому что каждый из нас хотя бы раз в жизни прищемлял палец, бился мизинцем об угол мебели или чувствовал боль от неудачного падения.
Причина этого феномена – зеркальные нейроны, которые возбуждаются не только при выполнении определенного действия, но и при наблюдении за тем, как это действие выполняет другой человек. Таким образом, мозг зрителя буквально отражает эмоции персонажа. Да, физически мы можем лежать на диване, а герой в кадре – драться с медведицей в зимнем лесу. Но благодаря эмпатичному подключению зритель может радоваться, грустить, злиться или волноваться за героя, как если бы это происходило с ним самим.
Любой продюсер или редактор всегда задаст два ключевых вопроса:
1. Кто целевая аудитория произведения?
2. Почему герой зацепит эту аудиторию?
Ответы помогут выстроить сценарную работу так, чтобы герой стал для зрителя интересным и близким.
С точки зрения сопереживания в душах зрителей находят отклик две вещи: они сами – то есть отражение собственного опыта, и объекты их восхищения или желания – те, кем они хотят быть. Одно тянет нас через узнавание, другое – через притяжение. А если в персонаже совпадают оба этих элемента – то перед нами потенциальный магнетический герой, за которым хочется следить, даже когда он делает что-то аморальное, деструктивное или странное.
Если действующее лицо на экране в чем-то напоминает зрителя, это запускает механизм эмоционального отклика. Если герой похож на меня, значит, я начинаю с ним себя ассоциировать, а значит, хочу для него того же, чего хочу для себя: любви, свободы, справедливости, понимания, принятия, денег, тепла, побед, удовлетворения желаний и в целом – счастья.
Причем для такого «контакта» не обязательно абсолютное совпадение – достаточно малейшего узнавания.
Это может быть:
■ знакомый социальный контекст (жизнь в общаге, развод родителей, буллинг в школе);
■ узнаваемые обстоятельства (семейная ситуация, город, работа, возраст);
■ или даже всего одна тонкая черта характера, которую зритель вдруг узнает в себе (неловкость, злость, неумение просить, потребность в любви, боязнь показаться слабым).
Если зритель хоть немного узнает себя – он уже наполовину в истории. А если он может поставить себя на место героя – это уже почти гарантированное сопереживание.
Самый мощный триггер – несправедливость.
Один из самых сильных приемов идентификации – сделать героя жертвой незаслуженной беды. Это мгновенно вызывает сочувствие, потому что в жизни каждого человека была ситуация, где ему было обидно, больно от несправедливости.
Это может быть:
■ бедность;
■ дискриминация по полу, внешности, национальности, вере;
■ неравное отношение в детстве;
■ болезнь, утрата, насилие;
■ банальная травля, которую никто не заметил, но она осталась на всю жизнь.
Несправедливость – универсальный опыт. И потому, когда герой страдает не по своей вине, зритель мгновенно оказывается на его стороне.
Вспомним:
■ Гарри Поттера, запертого в чулане под лестницей, в доме, где его никто не любит;
■ маму Бэмби, убитую на наших глазах;
■ Золушку, у которой забрали все, даже собственную волю;
■ Джона Уика, который потерял все, включая последнюю память о жене – щенка;
■ Уильяма Уоллеса, чей народ угнетают;
■ Уолтера Уайта, который узнает о смертельной болезни и оказывается на обочине жизни.
Во всех этих случаях зритель не просто сопереживает – он соавтор боли. Он проживает ее внутри себя. И вот тут возникает эмоциональный «крючок», за который сценарист может вести зрителя куда угодно.
Есть и другой путь к сопереживанию – восхищение героем. Это не «я – как он», а «я ХОЧУ быть как он». Персонаж становится объектом притяжения, потому что обладает чем-то, чего у зрителя нет (или он думает, что нет) – харизмой, талантом, внутренней силой, независимостью, влиянием, красотой, гениальностью, неуязвимостью.
Часто это:
■ чувство юмора;
■ острый ум;
■ яркая индивидуальность;
■ власть над другими людьми;
■ профессионализм и мастерство;
■ уверенность, с которой герой идет против системы.
Даже один такой параметр может превратить обычного героя в магнит.
Если персонаж – мастер своего дела, за ним хочется наблюдать. Почти на физическом уровне. Он действует с точностью, уверенностью, легкостью, и это захватывает. Независимо от моральной окраски его поступков.
Вспомним:
■ Уолтера Уайта («Во все тяжкие» – талантливый химик и преступность);
■ доктора Хауса (гениальная диагностика и жесткий характер);
■ крысу Реми («Рататуй» – гастрономический перфекционизм);
■ Эль Вудс («Блондинка в законе» – стиль и юриспруденция);
■ Валерия Харламова («Легенда № 17» – хоккей как сражение);
■ Мэдлин Элизабет Слоун («Опасная игра Слоун» – хладнокровие и высокий интеллект);
■ Джона Киттинга («Общество мертвых поэтов» – живое искреннее преподавание);
■ Кевина Ломакса («Адвокат дьявола» – харизма и инстинкт хищника);
■ Алисию Флоррик («Хорошая жена» – тонкий аналитик с моральным конфликтом);
■ Диану Локхарт («Хорошая жена» – стратег с железной логикой и харизмой лидера);
■ Сола Гудмана («Лучше звоните Солу» – мастер манипуляции);
■ Патрика Джейна, Эркюля Пуаро, Шерлока Холмса, доктора Лайтмана – блестящие наблюдатели и аналитики.
Что объединяет этих героев? У них есть сверхкачество, и мы хотим быть рядом – просто чтобы почувствовать, как это: быть на уровне гения, маэстро, мастера.
Особый случай – герои, обладающие властью. Пусть даже темной, опасной, преступной.
Вито Корлеоне – убийца, мафиози, но вызывает у зрителя почти религиозное восхищение. Почему?
Потому что он:
■ абсолютно уверен в себе;
■ умеет управлять людьми;
■ не суетится;
■ дает ощущение, что «он решит все»;
■ вызывает уважение даже у врагов.
Он не просит – он ждет, что к нему придут. Он не доказывает силу – она и так очевидна.
Такое влияние – гипнотично. И зритель начинает хотеть быть, как он. Даже если это противоречит его моральным принципам.
Знание законов драматургии – вещь великая. Когда вы понимаете, как работает сопереживание, вы получаете инструмент воздействия на человеческие симпатии. И, если честно, это почти магия.
Талантливые авторы способны заставить нас влюбиться в персонажей, которых в реальной жизни мы бы избегали. Мы начинаем сочувствовать гангстерам, влюбляться в нарциссов, подражать убийцам и вдохновляться манипуляторами. Почему? Потому что они написаны, как живые, как яркие, как большие, а главное – интересные.
Примеры? Сколько угодно:
■ Вито и Майкл Корлеоне;
■ Уолтер Уайт;
■ Джокер;
■ Тони Монтана;
■ Почти любой персонаж у Тарантино.
Это и есть сила антисюжета: показать неоднозначного героя, сделать его настолько мощным, что зритель забудет, что «хорошо» и «плохо», и просто будет чувствовать.
И, конечно, особое место занимают супергерои. Их силы – это не только визуальный эффект. Это символика: надежда, что человек может преодолеть любую боль. Это возвращение в детское ощущение, что «я – особенный».
Каждый супергерой – это архетип: спасителя, мстителя, одиночки, изгнанника, героя. Но их объединяет главное: они воплощают то, чего нам не хватает. И именно этим удерживают внимание.
Есть еще одна особая категория персонажей, которая вызывает не только восхищение, но и эмоциональную зависть. Это герои, которые решаются на то, что мы сами себе не позволяем. Они делают резкие повороты, разрушают рамки, нарушают законы – не только мира, но и внутреннего табу. Мы их не одобряем, но не можем оторваться.
Почему?
Потому что они живут без страха быть осужденными. Они делают то, что мы тайно хотели бы сделать сами – послать, сбежать, отомстить, признаться, выйти из-под контроля, посмеяться над нормами. Такие герои не всегда симпатичны, но они магнетичны своей свободой.
Вспомним:
■ Тайлера Дердена из «Бойцовского клуба»;
■ Джокера из фильма Тодда Филлипса;
■ Эми Данн из «Исчезнувшей»;
■ Джо из «Ты»;
■ Риггана Томпсона из «Бердмэна»;
■ Нину Сейерс из «Черного лебедя»;
■ Лестера Бернхэма из «Красоты по-американски».
Это не позитивные ролевые модели, но они дают зрителю возможность пережить альтернативную реальность – ту, где он перестает быть хорошим, удобным, адекватным и позволяет себе… быть настоящим.
Еще один парадокс сопереживания: герои с тьмой внутри часто вызывают больший интерес, чем светлые и правильные. Почему?
Это травма, которую хочется расшифровать. Это боль, которую хочется полюбить. Это загадка, которую хочется разгадать.
Хорошо прописанный травмированный персонаж становится объектом не жалости, а эмпатийного влечения. Особенно если:
■ он не показывает слабость напрямую;
■ его боль выражена в поступках;
■ он умеет выживать, несмотря ни на что;
■ он не просит любви – но зритель хочет ему ее дать.
Пример – почти каждый герой HBO и Netflix.
От Тони Сопрано и Раста Коула до Шив Рой и БоДжека.
Они циничны, замкнуты, часто токсичны. Но мы чувствуем: внутри есть боль, а значит, возможность быть настоящим. И нас туда тянет.
Некоторые персонажи вызывают восхищение именно тем, что они недоступны. Эти персонажи на пьедестале. Они как боги, мифы, символы. Мы не проецируем себя на них, мы на них смотрим снизу вверх. Это – иконы.
Их любят не за похожесть, а за масштаб:
1. Джеймс Бонд.
2. Миранда Пристли («Дьявол носит Prada»).
3. Галадриэль («Властелин колец»).
4. Лара Крофт.
5. Холли Голайтли («Завтрак у Тиффани»).
6. Нео.
Они сверхлюди – эмоционально закрытые, физически неуязвимые, стилистически выверенные. Их невозможно представить в пижаме, с похмельем, на кухне с поломанным чайником. И в этом – их сила. Они воплощают эстетизированную мечту: быть выше мира. И зритель, усталый от хаоса своей жизни, на два часа входит в храм стиля и контроля.
И, наконец, особый вид сопереживания – вопреки здравому смыслу. Это когда зритель понимает, что герой – ужасный человек. Но все равно любит. Почему? Потому что автор вовремя дал нам точку входа. Мы увидели уязвимость, одиночество, ранний эпизод страдания. Или просто невероятное обаяние.
И вот мы уже на крючке.
Мы влюбляемся в убийцу, зависимого от запрещенных веществ, афериста, диктатора, вора, патологического лжеца. Потому что он сделан интересно. Потому что он сложнее, чем ярлык. Потому что его невозможно свести к «плохому» или «хорошему».
И в этом – сила истории.